Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Иван Иванович, вы же себя сгубите так, – говорила она.

– Нельзя останавливаться, – отвечал он. – Если не сейчас, то когда? – но принесённый обед съедал полностью.

Иван Иванович не знал, что эта кухарка была двоюродной сестрой Акулины Филимоновой. Когда он поехал на рудник, то Агафья Михайловна уже заранее передала через Акулину сообщение её сестре-кухарке, чтобы настоятельно просила Ползунова обедать как необходимо. Поэтому обед всегда ждал сытный и с расчётом, что всю оставшуюся часть дня Иван Иванович может не притронуться к другой еде.

Ползунов перед отъездом продолжал диктовать указания, чертил схемы, требовал отчётов.

– Всё должно быть идеально, – повторял он местным мастерам. – Это только начало.

А по территории Змеевского рудника уже катились первые вагонетки с рудой. Ползунов вечером накануне отъезда пришёл ещё раз посмотреть, как его паровой двигатель тянет вагонетки. Он смотрел и уже представлял почти зримо свою главную идею, которую он намеревался воплотить в жизнь – первый в мире паровоз.

* * *

Вернувшись в посёлок Барнаульского завода, Иван Иванович начал готовиться к поездке в Томск. Ему предстоял разговор с Агафьей Михайловной, где он твёрдо намерен сообщить о желании взять её в жёны. Написав заранее генерал-майору Бэру о том, что собирается приехать, Ползунов специально указал дату своей поездки так точно, чтобы Фёдор Ларионович знал день приезда.

Идя по улице, Иван Иванович смотрел вокруг и видел те хорошие изменения, которые удалось здесь произвести. На фоне сгоревшей части соседних бревенчатых изб уже начинало подниматься кирпичное здание новой школы. Рядом готовили котлован под здание общежития для учеников.

Ползунов остановился и внимательно посмотрел на обгоревшие брёвна от изб: «Надо узнать чьи это были дома…» – отметил он про себя, – «Если это дома купеческие, то надо будет им землю выделить в другом месте, чтобы торговые лавки не торчали рядом со школой…»

Пройдя мимо стройки и уже повернув к зданию горной аптеки, Иван Иванович увидел, как в аптечном саду двигается человеческая фигура. Это была Агафья Михайловна.

Ползунов остановился, поправил лёгкий кафтан и решительно направился в ворота аптечного сада. Агафья Михайловна увидела его издалека и теперь стояла, ожидая, когда он подойдёт к ней.

– Здравствуйте, Агафья Михайловна, – Иван Иванович остановился.

– Иван Иванович, добрый день, – Агафья Михайловна слегка наклонила голову в знак приветствия. – Вы вчера уже поздно вечером приехали со Змеевского рудника, верно?

– Верно, – согласился Ползунов.

– Как прошла ваша поездка?

– Поездка прошла вполне хорошо. Пришлось потрудиться, но зато и результаты вполне удовлетворительные, – сдержанно ответил Иван Иванович.

– Что же вы думаете теперь делать?

– Завтра намереваюсь поехать с визитом к Томскому генерал-губернатору…

– К Фёдору Ларионовичу? Что ж, у вас наверняка много дел требуется с ним обсудить…

– И это верно, но мне необходимо поговорить с вами, – Иван Иванович внимательно посмотрел на Агафью Михайловну, и та прямо посмотрела на него в ответ.

– Что ж, говорите.

– Дело в том, что мне показалось, что я могу об этом у вас спросить… – начал Иван Иванович, – Если это окажется иначе, то мне всё равно необходимо вам сообщить о своих мыслях…

– Что ж… – Агафья Михайловна немного помолчала, скрывая резко сбившееся дыхание, – Что ж… вы можете сообщить мне любые ваши мысли, так как мне они всегда кажутся важными… и я рада об этом услышать… обо всём…

– Агафья Михайловна, я… я хочу просить у Фёдора Ларионовича вашей руки… Но только после того, как буду знать ваш ответ. Вы бы согласились стать моей супругой?

Глава 18

В августовский полдень, когда в ясном небе солнце висело над Томском, в кабинете генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра царила сдержанная торжественность. Тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата приглушали яркий полуденный свет, а в воздухе витал едва уловимый аромат воска и старинной бумаги.

Кабинет был обставлен со степенной роскошью, подобающей высокому чину: массивный письменный стол из морёного дуба, инкрустированный перламутром; резные шкафы с фолиантами и деловыми бумагами; на стенах – карты Сибири в золочёных рамах и парадный портрет государыни в полный рост. В углу, на постаменте, поблёскивал бронзовый бюст императора Петра Великого, словно молчаливый свидетель и наблюдатель бескрайних сибирских просторов, вверенных попечению Бэра.

У окна, скрестив руки за спиной, стоял Иван Иванович Ползунов. Его сюртук из плотного сукна слегка поистёрся на локтях, а в волосах, ещё густых, но уже слегка тронутых на висках ранней сединой, запутались блики солнечного света. Он молчал, собираясь с мыслями, пока Бэр, сидя в высоком кресле с резными львиными лапами, внимательно изучал его взглядом.

– Ну, Иван Иванович, – голос Бэра звучал ровно, но в нём угадывалась напряжённая внимательность. – Поведайте, что стряслось в Барнауле. Слышал, пожар был нешуточный.

Ползунов вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость.

– Истинно так, Фёдор Ларионович. В ночь на двенадцатое июля пламя вспыхнуло в старой деревянной постройке, которую мы использовали под общественную школу. Поднявшийся ветер погнал огонь, да так, что за десять минут полыхали уже несколько соседних жилых домов. Сгорели крыши складов с древесным углём, две избы мастеровых, задело амбар с инструментами… – он замолчал, подбирая слова. – Потери в зданиях есть, но главное, что все люди целы. Никто не погиб, а главное, что занятия уже закончились и никого из учеников в школе не было.

Бэр кивнул, постукивая перстнем по подлокотнику.

– Это и впрямь милость небесная. Но ведь заводы не могут простаивать. Что намерены предпринять?

– Уже предпринимаем, – в голосе Ползунова прозвучала твёрдость. – Продолжаем строительство новых цехов, переводим часть работ на резервные площадки. Но главное – ускоряем то, что вы, Фёдор Ларионович, затеяли: перестройку деревянных зданий в кирпичные. Пожар лишь подтвердил: дерево – наш враг в таком деле. Я усовершенствовал ваш проект по перестройке всего Барнаульского посёлка, теперь в нём участвуют и местные купцы.

Генерал-губернатор приподнял бровь.

– Значит, местное купеческое сословие согласилось выделить свои личные средства на это дело? Как же вам удалось их на это уговорить?

– Я сделал им предложение, от которого они не смогли отказаться, – без колебаний ответил Ползунов. – Более того, вижу в этом единственную надёжную перспективу. Уже распределил рабочих, заготовили глину, продолжили обжиг кирпича. К середине осени поднимем стены и начнём перекрывать крыши.

Бэр удовлетворённо откинулся в кресле.

– Добро. А ведь когда-то я думал оставить на моём месте полковника Жаботинского… – Фёдор Ларионович слегка нахмурился, но сбросил с себя эту хмурость и продолжил: – Я распоряжусь выделить вам дополнительную сотню рекрутов и подводу с железом для кровельных работ. Но прошу взамен: держите меня в курсе.

Ползунов склонил голову.

– Хорошо. А пока позвольте рассказать, что, несмотря на беду, есть и добрые вести. На Барнаульском горном заводе запустили лесопилку на водяном колесе. Теперь брёвна режем вчетверо быстрее, да и чище выходит. Механизм работает плавно, без срывов. Мастера довольны.

– Водяное колесо, – задумчиво повторил Бэр. – Что ж, мне приходилось уже слышать об этом изобретении, оно хоть и не ново, но в ваших руках, Иван Иванович, и старое становится полезным. Что ещё у вас из новостей имеется?

– На Змеевском руднике, – глаза Ползунова загорелись, – я начал строить железную дорогу на паровой тяге. Первые вагонетки уже пошли. Грузим руду, запускаем паровик – и вот она, бежит по рельсам, как по маслу. Это лишь начало, но уже видно: будущее за такими машинами.

Бэр молча встал, подошёл к окну. За стеклом раскинулся Томск – деревянные дома, купола церквей, пыль на дорогах. Он словно взвешивал в уме услышанное: пожар, перестройка, паровые машины. Наконец обернулся.

– Вы человек дела, Иван Иванович. И я рад, что Сибирь имеет таких людей. Но скажите… – он сделал паузу, – есть ли у вас ещё что-то, о чём хотели бы поведать? Вижу, что вы прибыли не для одних только разговоров о горных делах… Сердце моё подсказывает мне, что есть у вас ещё что-то ко мне. Это так?

Ползунов глубоко вдохнул. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов.

– Есть, Фёдор Ларионович. И это правда… не о заводах. – Он выпрямился, глядя прямо в глаза генерал-губернатору. – Я прошу у вас руки вашей племянницы, Агафьи Михайловны Шаховской.

Бэр не дрогнул, но в его взгляде мелькнуло удивление.

– Агафьи Михайловны? – он медленно вернулся к креслу, сел, сложил руки на груди. – Она… она знает о вашем намерении?

– Да, я разговаривал с ней перед самой поездкой в Томск.

– И что же сказала… Агафья Михайловна?

– Она дала своё согласие, – коротко ответил Иван Иванович.

Генерал-губернатор помолчал, словно взвешивая каждое слово.

– Агафья – девушка образованная, тонкая. Она привыкла к иному быту, нежели тот, что ждёт её с мужем-инженером. Вы уверены, что сможете дать ей то, чего она достойна?

– Уверен, – твёрдо ответил Ползунов. – И мне кажется, что Агафья Михайловна будет со мной счастлива, потому что… – Ползунов задумчиво посмотрел на карты Сибири в золочёных рамах. – Потому что у меня нет дворцов, но есть дело, которое люблю. Есть планы, которые осуществлю. И есть сердце, готовое любить её. Да и кроме прочего, средства для жизни у меня тоже имеются… Не хотел об этом говорить, но моя идея с щёткой для чистки зубов оказалась довольно успешной, и при помощи Модеста Петровича Рума принесла вполне заметную выручку. Самому мне заниматься торговыми делами ни к чему, но вот купцы за идею ухватились, да ещё и с водопроводной системой сейчас весь Барнаул понадобиться устраивать. Думаю, что достойную жизнь для своей жены я точно могу организовать. Так что у меня есть ум и сердце, которое полюбило Агафью Михайловну…

– Сердце… – Бэр постучал пальцами по подлокотнику кресла. – Сердце – это хорошо, но ведь теперь у вас имеется определённое положение, вы согласны с этим фактом?

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать и говорю, что при вашем нынешнем положении необходимо понимать определённые последствия таких вот решений… – Фёдор Ларионович неопределённо пошевелил ладонью как бы смахивая невидимую пыль с подлокотника кресла.

– Последствия я понимаю и поверьте, что перед этим разговором я довольно серьёзно всё обдумал, – Иван Иванович сел в кресло и про себя в очередной раз вспомнил, что надо как-то сообщить Бэру, что никаких пышных свадеб он не намерен устраивать.

Бэр словно услышал его мысли и спросил:

– Каким образом вы намерены организовать торжества, если получите моё благословение на брак с Агафьей Михайловной?

– Об этом мне хотелось сказать отдельно, – Ползунов помолчал и продолжил: – Дело в том, что мне не кажется, что слово «торжество» здесь очень подходит…

– Что вы имеете в виду?

– На мой взгляд, нам не следует устраивать торжеств, достаточно скромной процедуры только для того, чтобы брак зарегистрировать законным образом.

Фёдор Ларионович кивнул и неожиданно продолжил:

– Иван Иванович, я не буду скрывать, что вы мне кажетесь человеком вполне достойным всяческого уважения. В то же время, моя прямая обязанность напомнить вам о том, что женитьба начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств и племянницы Томского генерал-губернатора – это событие, скажем так, совсем не рядового порядка. Опять же, какой эффект это вызовет в обществе? Вы же понимаете, что ваши чувства к Агафье Михайловне, впрочем, как и её чувства к вам, совершенно не имеют отношения к нашему разговору сейчас.

– Да, я прекрасно понимаю о чём вы говорите и именно по этой причине не желаю делать пышных торжеств по случаю нашей свадьбы. Уверен… – Ползунов внимательно посмотрел в глаза Фёдору Ларионовичу и повторил: – Уверен, что и Агафья Михайловна разделяет эту мою точку зрения.

Бэр встал из кресла и прошёлся по кабинету. Оба молчали и думали о своём. Наконец Фёдор Ларионович повернулся к Ползунову:

– Мне, признаться, несколько неожиданно слышать вашу просьбу руки моей племянницы, но… – он опять сел в кресло и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. – Но… как я вижу, Агафья сама приняла такое решение… Положение довольно непростое…

– Вы знаете о каких-то препятствиях для нашего брака? – прямо спросил Ползунов.

– Да разве в препятствиях дело… Вы знаете что, давая своё согласие на ваш брак, я выполняю волю покойного батюшки Агафья Михайловны?

– Объяснитесь, мне не очень ясно что вы сейчас имеете в виду?

– Дело в том, что Агафья имеет довольно… Вы разве не знаете фамилии моей племянницы? – неожиданно спросил Бэр.

– Конечно знаю, – Ползунов, несколько удивлённый таким вопросом, посмотрел на Бэра. – Агафья Михайловна Шаховская.

– Шаховская… – повторил Бэр. – Вам разве это ни о чём не говорит?

– А разве должно? – спокойно спросил Иван Иванович.

– Что ж, вы меня сейчас удивляете… – Фёдор Ларионович вновь постучал пальцами по подлокотнику кресла.

– Послушайте, Фёдор Ларионович, насколько мне известно, такой вопрос о фамилии обычно связан с чем-то, что касается родства, но мне никогда не приходило в голову интересоваться такими вопросами. В конце концов… моё отношение к Агафье Михайловне никак не зависит от её фамилии.

– Может вы и правы, времена нынче совсем другие наступают, родовитость всё меньше в чести… – медленно проговорил Бэр. – Хотя… хотя нынче и новых родовитых вон сколько появилось, они бы за такую фамилию, наверное, посоревновались бы между собой-то… – генерал-губернатор усмехнулся.

– Что ж, думаю, что ко мне это не имеет никакого отношения и знаете… я этому не только рад, но и считаю это достоинством. Всё же, по моему глубокому убеждению, человека красит не родовитость, а те дела, которые он сделал или делает.

– Да-да, верно… Всё это замечательно, только вот не многие так скоро… в общем, не многие разделяют подобные идеи. Нет, говорить-то об этом вполне себе позволяют даже некоторые из самых высших наших аристократов, но ведь разговоры для того и разговоры, чтобы в приличных домах они звучали для общего, так сказать, тонуса. Даже матушка-императрица, как известно, с неким свободомыслящим европейским философом переписку ведёт, да только не спешит его советам-то следовать… – Фёдор Ларионович опять побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, и на этот раз он передал ритм какой-то ему известной мелодии, а не просто перестукивал пальцами по дереву.

– Вы знаете, Фёдор Ларионович, что я человек дела, а для пустых разговоров у меня времени нет. Если о чём-то идёт разговор, то следует и в деле свои слова показывать, а иначе всё это не более, чем бессмысленное времяпрепровождение.

– Да верно, верно, – кивнул генерал-губернатор. – И уж поверьте, что мне это известно хорошо как никому другому… Но вот чиновники в столице, они же люди простые, умом большим редко отличаются, но зато крепко знают свой интерес. Ведь ваши брачные узы потребуется в столице подтверждать документом соответствующим, а это опять же разговоры, домыслы разные, а то и… и доносы…

– Какое дело столичным чиновникам до нашего с Агафьей Михайловной брака? Уж кого-кого, а из чиновников на свадьбу я точно никого приглашать не намерен, – Ползунов проговорил это решительно и даже с некоторой долей вызова.

– Хорошо, буду с вами совсем откровенным, – Бэр глубоко вздохнул. – Мне и самому кажется, что Агафья должна была самостоятельно выбрать себе супруга, и вот так и случилось. Ваше положение в смысле должности меня вполне устраивает, да и касаемо вашей возможности устроить семейный быт у меня сомнений больших не имеется, однако…

Иван Иванович вопросительно смотрел на Бэра и тот продолжил:

– Однако, за всё время нашей с вами беседы вы так ни разу и не спросили о приданом Агафьи Михайловны.

– О приданом⁈ – удивлённо воскликнул Ползунов. – Так я же не на приданом женюсь, да и обеспечить свою жену всем необходимым сам в состоянии, зачем же мне у вас о приданом спрашивать? – Иван Иванович даже рассмеялся от такой мысли.

– Вы напрасно смеётесь, дорогой мой Иван Иванович, совершенно напрасно… – Бэр улыбнулся, но сразу же принял серьёзный вид. – Ваша уверенность похвальна, но о приданом следует спрашивать не только ради денег, – Фёдор Ларионович опять встал из кресла и прошёлся по кабинету. Он остановился возле окна и посмотрел на улицу, помолчал и повернувшись к Ползунову опять спросил: – Так как же вы намерены при получении моего благословения организовать ваше венчание и свадьбу?

– Я намерен провести всё в очень узком кругу и даже не в самой главной соборной церкви, – чётко и без колебаний ответил Ползунов.

– Полагаю, что речь идёт о Знаменской церкви, верно?

– Верно, – кивнул Иван Иванович.

– А венчаться вы намерены, я так полагаю, без участия соборного протопопа Анемподиста Антоновича?

– Да вовсе не обязательно, – возразил Ползунов. – Насколько мне известно, важно провести весь положенный обряд и получить необходимый документ о браке.

– Знаете, Иван Иванович… – Бэр пристально посмотрел на Ползунова. – Иногда у меня возникает такое чувство, что вы из какого-то совсем другого мира… Вас не интересует приданое, о венчании вы говорите так… как-то формально что ли, будто раньше ничего об этом не слышали.

Взгляд Ползунова стал твёрдым, и он спокойно произнёс:

– Возможно, что вы и правы в каком-то… в каком-то философском смысле… Но могу вас уверить, что этот мир, который заставляет всех думать не о будущей супруге, а о приданом, он не кажется мне добрым и… и даже в принятом здесь христианском смысле он кажется каким-то подлым что ли…

– Подлым? Что ж, возможно из всей человеческой подлости мир и состоит, а если вы считаете себя к этому не причастным, что ж… тем лучше. А что касается обряда… – Бэр устало потёр переносицу. – Здесь я с вами вынужден согласиться, именно в узком кругу, и чтобы всё было оформлено без ошибок.

– Так я могу теперь считать, что получил от вас необходимый для нашего с Агафьей Михайловной брака положительный ответ?

Бэр подошёл к полкам, достал небольшую шкатулку. Открыл её, вынул миниатюрный портрет: юная женщина в светло-голубом платье, с улыбкой тихой и ясной, как утро.

– Возьмите. Это портрет матушки Агафьи Михайловны. Передайте его Агафье, когда будете рассказывать о нашем с вами разговоре… И… – он взглянул на Ползунова с непривычной теплотой. – Я не стану препятствовать. Но помните: её счастье – в ваших руках…

Ползунов принял портрет.

– Благодарю, Фёдор Ларионович…

– И ещё… – Бэр достал из шкатулки небольшой серебряный перстень с выгравированной на нём монограммой, в которой угадывалась заглавная буква «Ш». – он протянул перстень Ползунову: – Это вам…

– Мне?

– Да, это именно вам, – утвердительно кивнул Бэр. – Дело в том, что Агафья Михайловна является единственным ребёнком князя Михаила Шаховского, с которым мы состояли не только в родстве, но и в очень длительной дружбе. Батюшка Агафьи Михайловны был человеком довольно примечательным, интересовался науками, много путешествовал, завёл у себя в поместье хозяйство по какой-то новейшей методике… Мне кажется, что он одобрил бы выбор своей дочери… – Бэр закрыл шкатулку и поставил её обратно на полку.

– Спасибо, Фёдор Ларионович, – просто сказал Ползунов.

Солнце клонилось к закату, окрашивая кабинет в янтарные тона. За окном жизнь шла своим чередом. А здесь, в этой комнате, было решено сразу несколько судеб: и судьба Барнаула, и судьба Сибири, и судьба двух людей, чьи сердца теперь связывала не только работа, но и нечто большее… А о приданом Агафьи Михайловны Бэр так больше ничего и не сказал, но Ползунову всё же предстояло это узнать.

Глава 19

К концу августа уже были заложены фундаменты новой школы и здания общежития для учеников. Массивные гранитные блоки, доставленные с ближайших каменоломен, легли в основу будущих стен. Рабочие, под строгим надзором Ползунова, трудились от зари до зари, и постепенно на месте пепелища начали вырастать первые каменные контуры, а потом и кирпичные стены новых зданий.

Купцы, поначалу роптавшие, теперь с удивлением наблюдали, как их вложения превращаются в нечто монументальное. Камень, холодный и неподатливый на первый взгляд, под руками мастеров обретал форму, становясь символом устойчивости и надежды. Кирпичные стены поднимались всё выше, а в них уже проявлялись оконные и дверные проёмы.

Однажды, стоя на строительной площадке, купец Егоров тихо сказал Ползунову:

– Знаешь, Иван Иванович, а ведь ты был прав. Гляжу на эти стены и понимаю: они простоят века.

Ползунов искренне улыбнулся.

– Вот именно это я и хотел услышать…

К концу сентября школа и общежитие были готовы. Светлые каменные здания, увенчанные крышами из красной черепицы, сияли в лучах солнца. Окна, большие и чистые, отражали первые лучи утреннего солнца, а массивные двери из дуба обещали надёжность и тепло.

Ученики, переступая порог новой школы, смотрели на высокие потолки и широкие коридоры с благоговением. Они понимали: это не просто здание. Это – их будущее.

Иван Иванович Ползунов, наблюдая за тем, как дети расходятся по классам, знал: его упорство и воля не были напрасны. Камень, который он заставил купцов купить, кирпич и балки перекрытий, черепица крыш – это стало не просто стройматериалом, а основой для нового этапа в истории Колывано-Воскресенских заводов.

И когда прохладный, уже осенний, свежий и бодрый ветер, пронёсся над посёлком Барнаульского завода, он не нёс запаха гари. Он нёс запах новой жизни – жизни, которая начиналась с камня, но обещала стать чем-то гораздо большим.

* * *

Сентябрьское утро в Барнауле выдалось на редкость ясным. Золотистые лучи восходящего солнца скользили по новеньким, ещё не тронутым временем камням здания общественной школы при Барнаульском горном заводе. Школа, возведённая по личному указу Ползунова, стала настоящим чудом для здешнего края: не бревенчатая изба, как прежде, а солидное каменное строение с высокими окнами, пропускающими обильный свет.

У крыльца уже толпились мальчики от десяти до четырнадцати лет – сыновья мастеровых, приказчиков и горных офицеров. На них – однообразные тёмно-серые кафтаны с медными пуговицами, новые штаны и башмаки с пряжками – это Иван Иванович организовал покупку материала и пошив школьной формы из средств, которые выделили местные купцы и добавив к этому денег с дохода от продажи внедрённого Ползуновым нового средства гигиены – зубных щёток. Хотя школьная форма шилась по общему стандарту, но размеры постарались подобрать самые средние, чтобы в случае чего, можно было подвернуть рукава или штанины. Обувь закупили отдельно и потратили на неё больше денег, чем на весь материал и пошив остальной формы.

Ученики, не привыкшие к такой, как им казалось, праздничной одежде разглядывали друг друга с любопытством и даже опаской. Кто-то перешёптывался, кто-то разглядывал резные наличники нового школьного здания, а кто-то с благоговением касался прохладного камня стен, словно проверяя, не сон ли это.

В просторном классе с высокими потолками и широкими столами из сибирской сосны уже расставлял доски и раскладывал грифели штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Среднего роста, с аккуратно подстриженной бородой и проницательными карими глазами, во время преподавания в школе он носил чёрный сюртук и светлую сорочку с воротником-стойкой. В руках у него – толстая тетрадь с вычислениями и деревянный циркуль, привезённый ещё из Петербурга.

– Ну-с, господа, – произнёс он негромко, но так, что каждый услышал. – Сегодня мы продолжим осваивать искусство счёта. Напомню, что именно на этом уроке мы с вами завершили нашу прошлую встречу. Кто напомнит, как решается задача на пропорции?

Мальчики замерли. В этом классе сидели ребята, которые уже успели проучиться два месяца до того, как сгорела школьная изба. Некоторые ученики уже проявили невероятную сообразительность и сейчас Рум ожидал услышать положительный ответ именно от этих сообразительных школьников. Кто-то робко поднял руку, кто-то шёпотом подсказывал соседу. Модест Петрович кивнул самому смелому – Ивану, сыну плавильного мастера:

– Говори, Иван. Не бойся.

– Если пять пудов руды дают три фунта меди, то сколько меди дадут двадцать пудов? – проговорил мальчик, сжимая в руках грифель.

– Верно. А как вычислим?

– Надо двадцать разделить на пять, получится четыре. Потом три фунта умножить на четыре – будет двенадцать фунтов!

Модест Петрович улыбнулся:

– Отлично! Вижу, вы усвоили наши прошлые уроки на пропорции. А теперь запишем подобное упражнение, но более сложное по вычислению. Итак, если сорок пудов руды дают двадцать четыре фунта меди, то сколько фунтов меди даёт один пуд руды? Кто может решить у доски?

– Так здесь поровну не поделить…

– Точно, здесь только раздробить если… Да и то не получится до конца-то…

– Верно, здесь надо именно раздробить, а дробить до одного числа после целого. Так кто готов решить это упражнение у доски?

Несколько рук взметнулись вверх. Модест Петрович выбрал Петра, мальчика с живым взглядом и вечно испачканными мелом пальцами. Тот уверенно вышел, взял губку и начал выводить цифры, время от времени оглядываясь на одобрительный кивок Модеста Петровича.

В соседнем классе царила иная атмосфера. Здесь Агафья Михайловна, в скромном сером платье с кружевным воротничком, вела урок истории и географии. На стене позади неё висела большая карта Сибири, выполненная тушью и акварелью, с отметками рудников, рек и городов.

– Дети, – начала она мягким, но твёрдым голосом, – сегодня мы поговорим о великих открытиях, которые изменили наш край. Кто знает, когда был основан Барнаульский горный завод?

Руки поднялись не так дружно, как у Модеста Петровича. Наконец, робко ответила Маша (её допустили к занятиям по особой просьбе отца-инженера):

– В тысяча семьсот тридцать пятом году, Агафья Михайловна.

– Верно. А кто помнит, почему именно здесь, на берегу Оби, решили строить завод?

На этот раз ответил Степан, сын горного надзирателя со Змеевского рудника:

– Потому что в горах много руды, а река даёт воду для механизмов.

Агафья Михайловна кивнула:

– Отлично. А теперь взгляните на карту. Вот здесь – Колывань, вот – Змеевский рудник, а вот – наш Барнаульский завод и посёлок при нём. Кто скажет, какие народы жили здесь до прихода русских?

Дети зашептались. Кто-то вспомнил татар и казахов, кто-то – киргизов. Учительница терпеливо выслушала всех, затем достала толстую книгу в кожаном переплёте – «Описание Сибирского царства» Герхарда Миллера – и прочла отрывок о древних племенах, кочевавших по этим землям.

– История – это не просто даты, – добавила Агафья Михайловна. – История – это судьбы людей, их труд и мечты. И вы, будущие мастера и инженеры, должны знать, откуда мы пришли, чтобы понимать, куда идём.

Между уроками, во время короткой перемены, школа наполнялась гомоном. Мальчишки бегали по коридорам, дразнили друг друга, показывали новенькие грифельные доски. Кто-то доставал из кармана кусок ржаного хлеба с солью – скромный завтрак. Девочки (их было всего трое, включая Машу) держались особняком, переговариваясь о чём-то своём. Маша, как самая бойкая, осторожно подошла к Агафье Михайловне и встала рядом, глядя на учительницу вопросительным взглядом.

– Ты что, милая, спросить что-то хочешь? – Агафья Михайловна улыбнулась.

– Агафья Михайловна, а правда, что вы у Ползунова невеста и в октябре свадьба у вас будет⁈ – выпалила Маша и с любопытством посмотрела на учительницу.

– Что это за вопрос такой? – удивилась и немного нахмурилась Агафья Михайловна. – И кто это тебе такое сказал?

– Так это же… – Маша помялась. – Так это все говорят… А спросить боятся.

– А ты, значит, решила за всех спросить, так выходит?

Девочка ничего не ответила и только опустила глаза в пол.

– Милая моя, послушай, такие вопросы задавать учителю не очень прилично и очень надеюсь, что больше подобного не повторится, – спокойно, но строго сказала Агафья Михайловна. – Хорошо?

– Ддаа… – Маша совсем смутилась.

Агафья Михайловна улыбнулась и вдруг предложила:

– А давайте-ка вы мне втроём поможете в классе учебные книги расставить на места.

Все три девочки сразу оживились и согласно закивали.

А за окнами, за оградой школы, жизнь Барнаула шла своим чередом: грохотали молоты в кузницах, скрипели колёса телег, гружённых рудой, а вдали, на горизонте, синели горы, хранящие тайны недр.

К полудню уроки подходили к концу. Модест Петрович похвалил нескольких учеников за аккуратность и велел повторить правила сложения дробей. Агафья Михайловна задала придумать рассказ на тему «Жизнь Барнаульского завода» – кто-то вздохнул, кто-то обрадовался возможности блеснуть красноречием.

Когда последний звонок (маленький медный колокольчик в руках сторожа) возвестил об окончании занятий, дети высыпали на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая покрытые светлой штукатуркой кирпичные стены школы в золотисто-розовые тона. Кто-то побежал домой, кто-то задержался в классе, чтобы ещё раз взглянуть на карту Сибири, где их маленький Барнаульский посёлок был лишь точкой на огромной территории империи. Те из учеников, кто приехал из деревень и Змеевского рудника, направились в сторону общежития.

Иван Иванович Ползунов, подходя к школьному зданию, отметил с удовлетворением, что учебный процесс идёт по плану, а ученики быстро привыкли к школьному распорядку. Он посмотрел на школу, на общежитие и подумал, что эти стены, эти уроки, эти дети – всё это станет частью большой истории Алтая. И пусть сегодня они учатся считать пуды руды и запоминают названия рек, завтра они будут строить новые заводы, открывать месторождения и писать новые главы в летописи края.

В это время на крыльцо вышла Агафья Михайловна:

– Иван Иванович, что-то случилось, – с легкой тревогой спросила она, увидев стоящего у крыльца Ползунова.

– Да, случилось, – Иван Иванович широко улыбнулся. – Завершился учебный день в новой общественной школе, разве это не событие?

– Учебный день? – Агафья Михайловна тоже улыбнулась. – Наверное это и правда событие… – она с нежностью посмотрела на Ползунова. – А ведь вы только вот в этот последний месяц стали улыбаться.

– Разве? Что же, значит раньше я не улыбался выходит?

Агафья Михайловна спустилась с крыльца и подошла к Ивану Ивановичу, слегка коснулась пальцами его виска, где были видны несколько ранних седых волосков:

– Да, раньше вы не улыбались… – тихо проговорила она.

* * *

Архип не стал откладывать в долгий ящик разрешение Ползунова на строительство своего дома и устроил свою избу на совесть. Изба просторная, с двумя окнами на улицу и одним во двор. На окнах занавески из белого коленкора да ещё из цветного ситца – это Акулина Филимонова постаралась украсить новый дом молодожёнов. Русская печь была огромного размера, с четверть избы, сбита из глины и кирпича и с кирпичною же трубой. От печи лестница-голбец ведёт в подполье. Вместо стульев – скамьи, вместо кровати – полати. Дверь, окна по краям были расписаны цветочными гирляндами, а белёная печь украшена росписью, изображавшей грозди то ли гранатовых яблок, то ли просто каких-то зрелых плодов.