Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Агафья Михайловна шла по улице быстрым шагом. Она направлялась в горную аптеку в надежде увидеть Ивана Ивановича Ползунова. Даже если она его там не обнаружит, то думала, что пошлёт за ним Акулину Филимонову.

Вообще причиной своего похода в аптеку Агафья Михайловна имела недомогание Перкеи Федотовны, которая со вчерашнего вечера слегла с головной болью и отсутствием аппетита. Решили, что это лёгкая простуда и сейчас следовало получить у штабс-лекаря Рума необходимые лекарственные порошки.

Солнце припекало, и Агафья Михайловна слегка расстегнула воротник короткого пальто-редингтона и порадовалась, что на ноги надела невысокие лёгкие ботиночки с перламутровыми пуговицами-застёжками. Хотя идти в ботиночках по улицам посёлка Барнаульского завода было не так легко и периодически приходилось останавливаться, чтобы обнаружить более удобный проход по дороге засыпанной шлаковой выработкой из плавильных печей. Наконец она подошла к горной аптеке и поднялась по невысокому крыльцу, но в этот момент услышала:

– Агафья Михайловна, сударыня, прошу прощения, но совершенно не ожидал вас здесь встретить! – полковник Пётр Никифорович Жаботинский спешно подошёл к крыльцу горной аптеки.

– Пётр Никифорович?.. – немного смутилась такой неожиданной встречей Агафья Михайловна, но тоже сделала вид, что удивлена. – Что же вы не в Канцелярии нынче?

– Ну как же, вот прямо из неё и иду, да вас увидел и подумал, что совершенно неприлично с моей стороны будет не поздороваться, – приятно улыбнулся полковник. – Так что же вас привело в сие заведение? – он показал глазами на вывеску горной аптеки.

– Вы не находите, уважаемый Пётр Никифорович, что ваш вопрос уж больно неуместен? – с высоты крыльца Агафья Михайловна смотрела на Жаботинского с некоторым укором.

– Прошу меня извинить, уважаемая Агафья Михайловна, видно совсем в делах да заботах о нашем казённом производстве мне как-то одичать пришлось, прошу вашего прощения, – Пётр Никифорович наклонил голову в знак извинения. – Знаете ли, только намедни с рудника Змеевского прибыл… Вот, видно, заразительно оказалось с подлым сословием долго находиться да не иметь приличного общества для общения, так сказать, эстетического.

– Подлым сословием? – переспросила Агафья Михайловна. – А разве не сие сословие достаток составляет нынче? А уж на казённых-то производствах и подавно…

– Агафья Михайловна, сие услужение по закону жизненному определено и, как известно, на казённом предприятии оброчные отработки из устройства необходимого да по порядку заведённому происходят, – возразил Жаботинский. – Да и само невежественное состояние сего подлого сословия указывает на его место в сем жизненном процессе.

– Полагаю, что невежественное состояние и для других сословий наблюдается часто, особо от праздности пустой, не находите, уважаемый Пётр Никифорович, что сие рассуждение резонно?

– Прошу меня извинить, но совершенно не нахожу, ибо некоторым по рождению определена сия участь, а посему и нарушать естественного хода вещей не следует.

– Что ж… – Агафья Михайловна улыбнулась с некоторым снисхождением к словам Жаботинского. – Такие речи мне и в столичных бальных залах приходилось слышать, особенно горазды на это франты состоятельные, что на чинах всяческих находятся, да только не по уму своему и способностям, а исключительно из такого вот устройства их размышления и родственного прожектирования.

– Агафья Михайловна, ваши мысли довольно резки, но оттого на мой взгляд ваше прелестное лицо только ещё более прекрасно становится, – Жаботинский смотрел на Агафью Михайловну с плохо скрываемым вожделением.

– Ваши слова, Пётр Никифорович, тоже сейчас довольно резки, ежели не сказать, что даже неуместны, – одёрнула его Агафья Михайловна. – Или вы таким образом хотите извинение за свой тон снискать, так мне кажется, что сим тоном только оскорбительно ко мне сейчас говорите.

– Прошу извинить меня, уважаемая Агафья Михайловна, – Жаботинский опять наклонил голову в знак почтения. – Ни в коей мере не желал вас оскорбить и как уже сказал, сие происходит от дикости мест сих.

– Могу вам заметить, Пётр Никифорович, что по здравому рассуждению дикость мест никоим образом не подвигает приличного человека к дикому поведению, а ежели что и подвигает, так это исключительно внутреннее распутство, – она поправила воротник и застегнула пуговицу, решив, что от стояния на крыльце уже становится прохладно. – Но, полагаю, что вам сие ведомо и без моего напоминания, верно?

– Без всяких сомнений! – воскликнул Пётр Никифорович, немного испугавшись своей развязности и вспомнив, что Агафья Михайловна племянница генерал-майора Бэра и может пожаловаться дядюшке на полковника, тогда всему положению Жаботинского может грозить опасность.

– Ну так прощайте, Пётр Никифорович, у вас, я так полагаю, имеются причины пойти заниматься такими важными и срочными делами казённого производства… – Агафья Михайловна несколько иронично смотрела на полковника Жаботинского ожидая, что он наконец оставит её в покое.

– Прощайте, Агафья Михайловна, очень рад был нашей встрече и столь содержательной беседе, – Жаботинский ещё раз кивнул и остался стоять возле крыльца, чтобы неприлично не поворачиваться к Агафье Михайловне спиной и дождаться, когда она войдёт в горную аптеку.

* * *

Внутри аптеки было тихо. Агафья Михайловна осторожно приоткрыла дверь в аптечный магазин и вошла. За стойкой никого не было и она взяла специальный колокольчик, позвонила. На звонок никто не вышел, и Агафья Михайловна в нерешительности оглянулась. Увидела в застеклённом шкафу полку с ботаническими изданиями и решилась подождать. Достала толстый том энциклопедии и села на кресло для посетителей возле окна. Только она погрузилась в чтение как дверь открылась и в аптечный магазин вошла Акулина Филимонова:

– Ох, Агафья Михайловна, а вы вот здесь… – от неожиданности Акулина остановилась в дверях.

– Здравствуй Акулина, – Агафья Михайловна закрыла книгу и положила на столик, стоявший возле кресла. – А где же Модест Петрович? Я вот и позвонила, – она кивнула на колокольчик на стойке. – Да никого не вышло… Вот, решила дождаться…

– Так нет Модеста Петровича, к купеческим лавкам его пригласили, там болящий кто-то из детишек купеческих в горячке лежит, – Акулина уж оправилась от неожиданной встречи в аптеке Агафьи Михайловны и по-хозяйски прошла к центру помещения.

– Так, а ты что же, в лазаретной, за Архипом ходила выходит? – с понимающей улыбкой спросила Агафья Михайловна.

– Да что вы, Агафья Михайловна, нет же в лазаретной нынче никого… – как-то грустно махнула рукой Акулина.

– Как это нет никого⁈ – удивилась Агафья Михайловна.

– А так вот, – Акулина присела на табуреточку, стоящую у края аптечной стойки и сложила руки на коленях. – Я за ним ходила, ходила, а он, гад такой шустрый, как только ноги-то задвигались, так сразу на завод и сбежал… – она вздохнула, но как-то скорее от усталости, чем от недовольства.

– Ну так это же хорошо, – подбодрила Акулину Агафья Михайловна. – Это ж хорошо, что человек он серьёзный, при деле находится… Другой-то вон и в избу пивную мог бы побежать, а Архип сразу к работе… Ты в нём разве не за эту надёжную его привычку мужа-то себе отыскать думала?

– Это да, здесь Архипушке цены нет, – расплылась в улыбке Акулина. – Здесь он у меня вона какой работящий-то… Только бы вот не надорвался раньше времени-то, а то ведь нога только ходить стала, да и то приваливается на неё. Он ведь молчит, а я ж вижу, что неловко ему, на ногу-то ступать ещё с утруждением приходится…

– Так вы венчаться-то когда думаете? – Агафья Михайловна перевела разговор к более приятной теме.

– Ну… Архип сказал, что после Пасхи Христовой и повенчает нас батюшка, у старца Пимена, в Знаменской церкви повенчает.

– А чего же не в Петро-Павловской? Она же вроде как соборная, праздничная.

– Так не по чину нам в Петро-Павловской, там же только господа горные офицеры да канцелярские управляющие могут повенчаны быть, – спокойно ответила Акулина. – Да и то… в Знаменской же оно как-то спокойнее… да и свет там такой… тихий что ли… Да вот ещё иконка там такая есть в три ладони всего, – она показала руками примерный размер иконы, – Там Богородица с младенцем такая добрая… Там ведь через Матерь-то Божию и дитя себе попросить не боязно… – Акулина неожиданно смутилась от своих внезапно произнесённых слов и встав начала поправлять какие-то склянки за аптечной стойкой.

– Счастливая ты, Акулина, вот и венчание скоро даст бог у тебя будет… – с грустью в голосе произнесла негромко Агафья Михайловна.

– А я вам, милая Агафья Михайловна, вот чего скажу, – Акулина опёрлась локтями на аптечную стойку и подпёрла ладонями подбородок. – Вы тоже счастливая, да-да, тоже счастливая, только больно вы осторожничаете. Как по мне, так мужика своего надобно сразу в оборот брать, хотя и с осторожностию со всей конечно само собой… Здесь же как вот так надобно действовать, чтобы он и не сразу заметил, а как заметит, так уж без тебя и мочи ему не было далее проживать-то на свете белом…

– Это как же так интересно ты думаешь делать-то? А ежели… ежели суженый-то сам весь делами погружается да о делах этих думает, как же ты его от сего отрывать будешь? Ведь так можно его в фантазии какие увлечь, а он в делах своих и упускать станет. А после, так и того хуже может произойти, ежели окажется, что женился он, а пока в фантазиях да любовных томлениях пребывал, так и в своём деле сноровку подрастерял… И что же тогда? А тогда ты вот и станешь причиной раздражительной для мужа своего… Вот ведь как может случиться-то…

– Ну… – Акулина подумала. – Может оно так и верно вы говорите, милая моя Агафья Михайловна, да только всё ж думается мне, что всё одно надобно осторожностию, да только дабы такая осторожность, которая твёрдая и крепкая… Вот так и надо действовать, – она мечтательно подняла вверх взгляд. – А уж потом пускай и делом своим радуется, да только уже делом-то сим он домой пользу понесёт, ведь человек-то семейственный, чай не холостяк сиротливый-то…

– Эх, Акулина, вот всё тебе так просто, да ведь оно же и не так в жизненном-то деле происходит, а… а совсем не так… – Агафья Михайловна вздохнула и посмотрела в окно, за которым проехала конная коляска. – Не Модест ли Петрович приехал? – проговорила она как бы сама с собой.

– Да что вы, Агафья Михайловна, Модест-то Петрович, он же сам нынче ходит, без коляски.

– А что же так?

– Так хорошо, говорит, на улице пройтись, да для организма полезное сие дело, ходьба-то… Будто не находился за всю жизнь-то… – проворчала по привычке Акулина. – Так, а вы, Агафья Михайловна, вы по какому делу-то к Модесту Петровичу? Неужто прихворали?

– Да нет, у меня со здоровьем всё слава богу, – Агафья Михайловна отвернулась от окна. – Перкея Федотовна у нас вчера вечером слегла что-то, головные боли да аппетита нет совсем, вот, думала какие порошки попросить у Модеста Петровича, а то ведь может и посетить да осмотреть Перкею Федотовну надобно… – она рассеянно проговорила это, но Акулина не столько увидела, сколько почувствовала, что причина посещения Агафьей Михайловной аптеки не только в недуге Перкеи Федотовны.

– А ведь вчера вот Иван Иванович здесь у нас был, – как бы только что вспомнив сказала Акулина.

– И что же, неужто приболел он? – с тревогой спросила Агафья Михайловна. – Что же с ним такое? Может помощь какая требуется?

– Да что вы, милая Агафья Михайловна, всё в порядке по здоровью у него, – успокоила её Акулина. – Ну… ну по меньшей мере мне неведомо, чтобы он на недуги какие жалобу подавал.

– Что же он жалобы-то подавать станет, не по его это характеру, – заметила Агафья Михайловна.

– Да это ж я так, по общему рассуждению сказала, – Акулина хитро прищурила глаза. – А ведь вам можно и встречу устроить-то, да хоть вот прямо сейчас пойду да сообщу Ивану Ивановичу, что, мол, так и так, Агафья Михайловна по делу… – она подумала. – Да вот хоть по делу школы имеет некоторые рассуждения, а никого в аптеке не оказалось. Как же быть теперь? Вот так и спрошу! – решительно вышла она из-за аптечной стойки и встала посреди помещения, уперевшись руками в бока. – А чего, мне как раз к Архипу надобно пойти, обед ему отнесу. Здесь же мигом, завод-то вон он, через улицу прямо!

– Ну, мне как-то кажется сие странно будет выглядеть… – засомневалась Агафья Михайловна. – А ежели у него дела какие важные, а ты вот только его отвлекать станешь… Я лучше Модеста Петровича дождусь, а ты уж иди, Акулина, обед своему Архипу доставь, а я здесь побуду, книгу вот пока почитаю, – она показала на лежащую на столике ботаническую энциклопедию.

– Ну как знаете, Агафья Михайловна, как знаете… – Акулина вышла.

Агафья Михайловна действительно взяла в руки книгу, но как только услышала, что за Акулиной закрылась входная уличная дверь, то быстро положила книгу на столик и встав подошла к окну вплотную. Окно было не очень удобно для просмотра всей улицы, но Агафья Михайловна увидела, как Акулина быстрым шагом идёт в сторону заводской территории.

Наблюдая за удалявшейся фигурой Акулины, Агафья Михайловна про себя осторожно считала, что ежели сейчас Акулина вдруг её ослушается и скажет Ивану Ивановичу то, что хотела, тогда может и придёт он… А ещё она думала, что может и Модест Петрович у больного задержится подольше, что может там совсем плохое течение болезни окажется и тогда штабс-лекарю придётся отсутствовать ещё некоторое время подольше…

Но потом Агафья Михайловна оборвала себя и устыдилась этих мыслей, ведь получается, что она кому-то болезни желает лишь бы свои дела устроить.

Она отошла от окна и увидела установленную в углу икону Николая Чудотворца. Агафья Михайловна сложила перед грудью ладони в молитвенном жесте и стала просить, шевеля губами и произнося слова молитвы полушепотом. Она молилась своими словами, иногда останавливаясь и замирая, глядя на икону с надеждой о помощи: «Отче Николай, услышь молитву мою, рабы Божией Агафьи… Прошу тебя, святой отец наш заступник Никола Чудотворный, моли Бога нашего, дабы услышал он мои страхи и тревоги, дабы успокоил сердце моё, да не оставил попечением Своим… Ибо томима я в желании своём да чисты помыслы мои, ведь и знает Господь о том, ибо сердцевидец Он и заступник наш… Дело моё женское помоги устроить, отец Николай, да чтобы никому греха от сего не случилось, а только благорасположение…»

Она трижды перекрестилась и сев в кресло взяла в руки отложенную ботаническую энциклопедию. Полистав немного книгу, Агафья Михайловна поняла, что никак не может проникнуться чтением. Тогда она встала и подойдя к шкафу вернула книгу обратно на полку. Подошла к окну, посмотрела на улицу. Потом отошла от окна и стала рассматривать препараты, расставленные аккуратными склянками по полкам за аптечной стойкой. Вернулась к окну и опять посмотрела на улицу и вдруг замерла.

Она неожиданно вспомнила как смотрел на неё полковник Жаботинский и сердце сжалось от тревоги. Агафья Михайловна много раз видела ещё в столице на какие интриги были способны отвергнутые кавалеры и поняла, что Жаботинский представляет серьёзную опасность. Как только она это поняла, то сердце сжалось от тревоги ещё сильнее.

Нет, она боялась не за себя, а за Ивана Ивановича, ведь Жаботинский не решится интриговать против племянницы генерал-майора и своего прямого начальника, хотя бы из страха за собственную карьеру не решится. А вот от своего раздражения может начать интриговать против Ползунова, тем более что она чувствовала, Жаботинский в глубине себя понимает или хотя бы ощущает, что Иван Иванович Агафье Михайловне очень не безразличен… Это было пугающее понимание, и Агафья Михайловна замерла, проникаясь этими мыслями и думая, как со всем этим ей быть… А ведь дядюшка может поставить Жаботинского надзирать за делами общественной школы! Это встревожило Агафью Михайловну ещё сильнее. И тут, то ли от тревоги, то ли от неожиданности, но она поняла, что у неё есть план как надобно решить это дело раз и навсегда…

В это момент дверь аптечного магазина открылась и вошёл Иван Иванович Ползунов.

Глава 3

Фёдор Ларионович с тревогой смотрел на лежащую на постели супругу. Перкея Федотовна выглядела уставшей и даже измотанной.

– Перкея Федотовна, душенька моя, как вы себя чувствуете?.. – каким-то непривычно тихим голосом спросил Фёдор Ларионович.

– Да что-то… вздохнуть вот… вот никак свободно не выходит… – Перкея Федотовна слабо улыбнулась.

– Вы уж отдыхайте, отдыхайте, – Фёдор Ларионович погладил супругу по лежащей поверх одеяла руке.

Перкея Федотовна прикрыла глаза, и Фёдор Ларионович заметил, как вокруг них темнеют синеватые круги. Он тяжело вздохнул, погладил супругу по руке ещё раз. Немного посидел и поправил у больной одеяло. После встал и тихо вышел из комнаты. Перкея Федотовна уснула.

В зальной, за обеденным столом сидела Агафья Михайловна. Перед ней стоял поднос с чайником и двумя чайными чашками. Увидев входящего Фёдора Ларионовича, она быстро встала и с беспокойством в голосе спросила:

– Ну как она, дядюшка, полегче хоть стало?

– Уснула вот… – Фёдор Ларионович тяжело опустился на стул.

– Нам сиделки не надобно, я сама ходить могу за Перкеей Федотовной, – подсела к нему Агафья.

– Милая ты моя… – он посмотрел на племянницу с печальной улыбкой. – Какая ты всё-таки добрая у нас…

– Дядюшка, да вы не печальтесь так, оно же всё недомогание-то может и оставит скоро Перкею Федотовну, оно же немощь такая ведь и по весне часто случается… – утешила Агафья дядюшку.

– Дай бог, Агафьюшка, дай-то бог…

Вошла прислуживающая по дому женщина, осторожно спросила:

– Ваше превосходительство, обед-то подавать вам?

Фёдор Ларионович подумал и уже было отрицательно покачал головой, но Агафья его опередила:

– Да-да, подавайте, будьте любезны, Фёдору Ларионовичу сейчас как раз обедать пора…

Женщина кивнула и принялась накрывать на стол. Скоро на столе уже стояла супница, тарелка с нарезанными кусками варёной говядины и салатницы с квашеной капустой и маринованными грибами в растительном масле.

– Дядюшка, надобно отобедать, какая ведь польза от того, ежели вы обедать не станете, а тем более, ежели наша забота Перкее Федотовне требуется, так какая польза от голодания станет? Будьте добры, присаживайтесь, – она сама села обратно за обеденный стол.

– Да-да, Агафьюшка, ты совершенно верно заметила, пользы от голодного упадка сил никакой не будет, – Фёдор Ларионович ещё раз вздохнул и сел во главу стола. – Что ж, отобедаем по заведённому чину, – он устало улыбнулся и пододвинул к себе поближе тарелку с борщом.

После обеда подали свежий чай, и Агафья Михайловна подсела к дядюшке поближе. Налила сама ему чая, пододвинула чашку.

– Спасибо, Агафьюшка… – Фёдор Ларионович сделал глоток и откинулся на спинку стула. Было видно, что наконец расслабился и заботы дня немного его отпустили. Тогда Агафья осторожно спросила:

– Дядюшка, а позволите мне одно дело у вас спросить?

– Что же ты, милая, позволения спрашиваешь, разве я когда запрещал тебе со мной разговаривать? – удивился Фёдор Ларионович.

– Нет, конечно, нет, дорогой дядюшка! – с чувством воскликнула Агафья. – Меня просто несколько смущает одно обстоятельство, а беспокоить вас именно сейчас как-то… как-то не решаюсь…

– Ну так вроде бы и решилась уже, верно? – улыбнулся Фёдор Ларионович.

– Верно, – кивнула Агафья. – Но только оттого, что обстоятельство сие как-то вот именно сейчас сложилось и боюсь, что откладывать по нему моего к вам вопрошания невозможно, – Агафья скромно опустила глаза и ждала что скажет дядюшка.

– Агафьюшка, милое дитя, ты же знаешь, что моё о тебе расположение и забота происходит из самого глубокого сердечного чувства, а к тому же, батюшке твоему мне разве не следует отдавать уважение и тем самым заботиться о тебе как отец родной? – Фёдор Ларионович посмотрел на Агафью потеплевшим отеческим взглядом. – Посему можешь своё беспокойство изложить без всякого смущения.

– Дядюшка, милый, мне ваша забота ведь и правда как отеческое попечение, – Агафья сделала жест рукой, словно думает прижать ладонь к сердцу да только от скромности не решается сие делать дабы не показаться нарочитой.

Фёдор Ларионович умилился такой чистой и непосредственной скромности племянницы и совсем потеплел взглядом:

– Ну так и что же за забота у тебя на сердце?

– Можно я вам из самого начала произнесу о заботе, а то иначе даже и неясно может показаться?

– Хорошо, я тебя слушаю.

– Вот помните, как вы мне сами благословение дали на занятия в общественной школе, дабы просвещением я могла себе доброе имя укреплять и к вашему имени дабы добрая репутация укрепилась через сие, помните про ваше благословение?

– Отчего же мне не помнить, конечно, помню. Дело сие мне видится вполне благочестивым и достойным, а тем более, что и в столице благородные девицы сими делами в христианском милосердном попечении укрепляются.

– Да-да, верно, так оно всё и есть ведь, именно так! – с чувством произнесла Агафья.

– Так и что же тогда у тебя беспокойство вызвало? Ежели кто тебя обидеть надумал… – Фёдор Ларионович посуровел взглядом.

– Нет-нет, что вы, никто обидеть меня не помышлял, да только вот ещё одно мне хотелось вам вспомнить… – она мгновение помолчала и продолжила: – Мы же ведь с вами и о моей… – она помолчала ещё мгновение, подбирая необходимые слова. – … о моей жизни дальнейшей тоже ведь с вами беседу не так давно… также ведь с вами беседу составляли, помните?

– О чём ты говоришь? Что-то я в недоумевании по сему твоему рассуждению…

– Так про то, как супруга мне вы испрашивали… Да вот того же… того же Петра Никифоровича мы с вами поминали по сему нашему рассуждению, помните?

– А-а, вот оно что! – заулыбался Фёдор Ларионович. – Так ты значит надумала об этом, изменила своё суждение о Петре Никифоровиче? А что! Он полковник, человек высокого…

– Нет-нет, в том-то, милый дядюшка, всё моё беспокойство и состоит… – быстро и негромко проговорила Агафья.

– Агафьюшка, я совершенно не понимаю твоего беспокойства, что же за дело-то такое тогда⁈ – с недоумением воскликнул Фёдор Ларионович.

– А вот посему мне и подумалось, что и надобно нынче с вами сие дело-то и рассудить, – тихо, но твёрдо сказала Агафья. – Ибо встретился мне нынче Пётр Никифорович. Вот, когда я в горную нашу аптеку ходила за порошками лечебными для Перкеи Федотовны, вот тогда и встретился.

– И что же?

– Пообещайте, дорогой дядюшка, что сие только мы с вами знать будем, ибо мне право совсем не хочется, чтобы на приличного человека какое неверное подозрение легло, пообещайте, – она молитвенно сложила перед своей грудью ладони и смотрела на дядюшку, ожидая ответа.

Фёдор Ларионович несколько смутился от такой просьбы, но немного подумав кивнул:

– Хорошо…

– Скажите, дядюшка, что вы обещаете! – настойчиво повторила Агафья свою просьбу.

– Агафьюшка, дитя моё, ты меня право пугаешь… – совсем пришёл в недоумение Фёдор Ларионович. – Хорошо, обещаю тебе, что твоё пожелание исполню, – сказал он и добавил: – Хотя даже и не знаю, о чём ты рассказать хочешь, посему надобно тебе сие заметить, что ежели твои слова окажутся невозможны к исполнению, то мы это сразу здесь и разрешим.

– Нет-нет, слова мои никакого урона чести чьей-то не наносят, а касаются только беспокойства сердца женского… Просто такое беспокойство моё происходит из подозрения, что Пётр Никифорович питает надежды ко мне, вот посему хочу попросить вас об одном…

– Ты меня совсем запутала, – развёл в недоумении руками Фёдор Ларионович. – За полковника Жаботинского выходить замуж ты категорически отказалась и доныне решения своего не изменила, верно?

– Так и есть…

– А сегодня встретив его по пути в горную аптеку решила, что Пётр Никифорович к тебе какие-то надежды испытывает, так?

– Именно так…

– Так, а что же от меня-то в сем деле требуешь? Разве я властен Петру Никифоровичу запретить надежды питать, да и то лишь те, которые тебе, как ты сказала сейчас, сердцем женским почудились. Что же ты от меня-то хочешь, радость моя Агафьюшка?

– Хочу, чтобы вы ни в коем случае не назначили Петра Никифоровича надзирать за школой общественной! – чётко проговорила Агафья.

– О как… – от неожиданности Фёдор Ларионович даже растерялся. – То есть, ты требуешь от меня государственное дело производить из одних только женских рассуждений, верно я тебя сейчас уяснил?

– Нет, не из этого, – спокойно и твёрдо возразила Агафья. – Рассуждение здесь совсем иного рода, а именно, что о чести офицерской оно и имеется. Сами посудите, ежели я не ошиблась и назначите вы Петра Никифоровича за школой общественной надзирать, где мне придётся отчёты ему давать да под властью его находиться, так какое же тогда искушение произойти у него может? Здесь и думать далеко нет нужды, и без того ясно, что даже ежели и не было мыслей соблазнительных у Жаботинского, так они и сами естественным образом произойдут. Вот и посудите, дядюшка, есть ли резоны меня в такое смущение приводить да полковника Жаботинского назначать на положение, где ему один соблазн. И при том, что вам, милый дядюшка, я от чистого сердца сейчас, да и в прошлый раз всё изложила. Ладно, что мне претерпевать придётся, это может и не станет заметно, а вам какой урон для чести станет происходить? Скажут ведь да и разнесут сразу, что племянница начальника генерал-майора в подчинении не у дядюшки своего, а у постороннего человека находится. Разговоры знаете какие пойти могут, – Агафья покачала головой. – Уж простите мою дерзость, но сие происходит только из заботы о деле благочестия… – она замолчала.

– Так… – Фёдор Ларионович хлопнул ладонью по столу. – А ежели мне поступить намного прямее, просто запретить тебе в сей школе учительствованием заниматься, что же тогда? Может это и есть избежание всех забот да беспокойства твоего успокоение?

– Нет, так поступить будет совершенно неприлично, – невозмутимо ответила Агафья.

– И в чём же здесь неприличие обнаруживается? – удивился такой настойчивости племянницы Фёдор Ларионович.

– А в том, что в первую голову выйдет так, что вы мне дали благословение, а здесь вдруг взяли и своё же благословение отняли. Как же мне после сего будет с доверием к благословению дядюшки родного, который мне вместо отца попечитель и заступник, относиться? А во второй черед, так и дело по просвещению есть вполне благочестивое, а значит, что и здесь у меня возможность отнимается проявить по примеру самой матушки-императрицы заботу о просвещении. Да и для предприятия ведь урон тоже усмотреть можно. Ведь ежели грамоте обучать детишек-то здешних, так тогда и на заводских работах да строительстве посёлка заводского можно на здешних полагаться станет. А иначе же вы сами говорили, что простых мастеровых для кладки кирпичных сводов из Кузнецка выписывать вам приходится. Так неужто не вернее просто решить дело, вот вы же сами, дядюшка, сейчас о том и сказали, что надобно выбирать проще и точнее решение, так ведь?

– Эх, Агафьюшка, вот ты мужа-то своего извести сможешь, – с гордостью и довольным выражением лица проговорил Фёдор Ларионович. – Ты такая у меня рассудительная, что теперь и я думаю, что уж больно хороша наша Агафьюшка для полковника, ей не менее генерала супруг требуется!

– Дядюшка, ну что вы такое говорите… – сделала смущённое лицо Агафья.

– Так ведь верно же говорю, – широко улыбнулся Фёдор Ларионович. – Вот как ты меня сейчас к стенке-то прижала, прямо как генеральша какая! – он рассмеялся.

– Дядюшка, что же вы меня в смущение вводите… – опустила глаза Агафья.

– Ну прости меня, дитя, прости, – Фёдор Ларионович взял Агафью за руку, мягко похлопал своей ладонью по руке племянницы. – Не смущайся, дитя моё, я же ведь только от заботы сердечной так испытываю тебя, я же не от злого какого раздражения сие делаю-то…

– Да, дядюшка, я это сердцем знаю точно… Это вы меня простите за глупую мою дерзость, но кому же мне говорить-то сие, ведь кроме вас у меня никакого заступника и попечителя и не имеется…

– Верно, это верно… – Фёдор Ларионович отпустил ладонь племянницы и опять откинулся на стуле. – Ну что ж… – он провёл ладонью себе по лбу. – Ну что ж… – повторил он задумчиво. – Пожалуй, что не стану я назначать полковника Петра Никифоровича Жаботинского за школой надзирать…

– Правда? – Агафья подняла радостные глаза.

– Агафьюшка, ну теперь ты уже меня обижаешь прямо… – Фёдор Ларионович с отеческим укором посмотрел на племянницу. – Теперь-то уже совершенно не имеется у тебя причины моим словам не верить…

– Ох, простите, дядюшка… – Агафья прижала ладони к груди. – Простите меня, ради бога, простите… Это же я ведь просто от переживания проговорила.

– Ну успокойся, дитя моё, для беспокойства у тебя причин совершенно не имеется…

– Благодарю вас, милый дядюшка, благодарю вас, дорогой мой дядюшка, – Агафья искренне говорила эти слова, так как поняла, что теперь дело решено и решено оно в её пользу.

* * *

Я шёл по заводской территории и вспоминал сегодняшний свой разговор с Агафьей Михайловной. Нет, думал я, она и правда молодец, надо же было так случиться, что Агафья Михайловна окажется таким важным человеком в нашем деле по устройству общественной школы!

Вот, сегодня даже, например, когда Акулина пришла и сказала, что Агафья Михайловна в горной аптеке ожидает, так я ж и подумал вначале, что вроде причины никакой не имеется, ну, разве что она передумала по школе помогать. А иначе зачем было мне так без предупреждения сообщать о приходе, ежели новости-то не срочные? Значит что-то срочное и такое срочное, что надобно меня от дел заводских приглашать. А какие срочные новости могут быть? Ну только ежели они из разряда неожиданных да неприятных. Об остальном ведь у нас уговор по всему уже состоялся и приходить так вот, за ради пустых разговоров разве надобно? Нет конечно! А это значит, что произошло что-то. А что могло произойти, ежели только не препятствия для работы?

Вот так я думал, а оказалось, что Агафья Михайловна и не имела просьбы меня приглашать, а всё Акулина по своему женскому разумению придумала. Агафья-то Михайловна вообще Модеста Петровича ожидала дабы порошков лекарственных для Перкеи Федотовны приобрести. Так ведь молодец она, ведь даже из сей оказии дело смогла извлечь. Вы, говорит, Иван Иванович, что же думаете про строительство школы общественной? Ведь ежели средства на богадельню мы собираем, так может и на здание для школы будем сбор вести? Вот о сем Агафья Михайловна сказала, а я и подумал, ведь верно же так можно сделать. Мне и ранее об этом мысли приходили, да всё как-то недосуг было о том порассуждать, ведь и машину паровую запустили, и цех новый достроили, а ещё и барак для мастеровых жилой начали. Дел-то невпроворот. Вот Агафья Михайловна словно мысли мои те, что набросками в голове были, вот она их словно и прочитала. Эх, таких бы как она специалистов побольше, мы бы здесь столько всего сделать смогли бы…