Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Фёдор Ларионович Бэр решил не откладывать своего отъезда в Томск, а приказ о переназначении полковника Жаботинского на новую должность помощника Томского генерал-губернатора подписал в тот же день. Перед отъездом они ещё раз встретились с Ползуновым и Бэр попросил:

– Иван Иванович, на новом месте мне необходимо будет принять кое-какие меры по бытовому так сказать устройству, посему Перкея Федотовна и Агафья Михайловна остаются пока здесь. У меня к вам большая просьба, не могли бы вы взять их под своё попечение?

– Разумеется, Фёдор Ларионович, – согласно кивнул Ползунов. – Тем более, когда вы говорили о моём переезде в дом начальника Колывано-Воскресенских производств, то я в общем-то, подумав, решил отказаться от этого мероприятия.

– Так вам же этот дом по должности полагается? – удивился Бэр.

– Верно, но мне моё жильё вполне кажется пока подходящим, так что с переездом я решил повременить.

– Благодарю вас за столь любезное решение, которое позволит моей супруге и племяннице проживать пока здесь без каких-либо затруднений, но всё же…

– Да?

– Всё же позвольте дать вам, дорогой Иван Иванович, один совет, – Бэр прикоснулся к плечу Ползунова. – Вы всё же не забывайте, что если будете жить в слишком непритязательном доме, то народ постепенно перестанет вас уважать. Уж поверьте моему опыту, что это они только говорят вот так, что, мол, если бы начальство по-человечески как мы жило, то вот тогда оно бы хорошим было. На самом деле, если вы остаётесь жить в доме простого офицера, то вначале народ смотрит на вас как на немного сумасшедшего, но забавного и такого как бы своего человека, но постепенно это вот панибратство превращается в отсутствие уважения. Постепенно эти вот вчерашние мастеровые начинают считать, что и сами не из пальца сделаны и уже ни во что начальство не ставят. Так что будьте, пожалуйста, внимательны к этим деталям, не забывайте, что у вас есть не только особый дар инженера, но и ответственность за всё вот это, – Фёдор Ларионович показал рукой вокруг.

– Не переживайте, Фёдор Ларионович, – успокоил Бэра Ползунов. – По поводу уважения спуску никакого не будет, тем более… – Иван Иванович кашлянул. – Тем более, после случая с затейным письмом.

– Ну что ж, тогда удачи вам, – Бэр слегка наклонил голову в знак прощания.

– Благодарю, – Ползунов кивнул в ответ. – И вам удачи на новом месте.

* * *

Солнце едва поднялось над Обью, а Барнаульский завод уже жил полной жизнью. В предрассветной дымке слышались перестуки молотов, шипение пара, окрики мастеров. Над цехами поднимались клубы дыма – это разгорались горны, пробуждались к работе плавильные печи.

Иван Иванович Ползунов вышел из конторы в простом холщовом кафтане, едва приметном среди рабочей суеты. Его лицо, немного иссущенное от постоянного напряжения и ветра, озарилось улыбкой при виде первых лучей, пробившихся сквозь пелену дыма.

– Сегодня день особый, – пробормотал он себе под нос, поправляя запылённую шляпу. – Сегодня начинаем новое лесопильное производство.

Он направился к месту, где уже собрались мастера и подмастерья. Там, на краю заводской территории, у самой Оби, были сложены брёвна, железные скобы, доски – всё, что предстояло превратить в чудо инженерной мысли: вододействующую лесопилку. Накануне Иван Иванович встретился с Агафьей Михайловной, и они говорили об открытии общественной школы:

– Агафья Михайловна, хорошо, что вы остались здесь, ведь как бы без вас можно было школу начинать.

– Я… – Агафья многозначительно улыбнулась. – Я тоже очень рада, что вам как-то удалось Фёдора Ларионовича об этом уговорить.

– Ну, он же понимает, что мы не можем вот так вот взять и неожиданно бросить начатое дело, потому и согласился с моими доводами довольно быстро…

Ползунов думал про Агафью и всё больше понимал, что она стала составлять важную часть его мира. Он всё больше стал задумываться о её к нему отношении и чувствовал, что это нечто большее, чем просто приверженность идеям просвещения и прогресса, он чувствовал, что за отношением Агафьи стоит намного больше.

Так размышляя, Ползунов остановился у чертежа, пришпиленного к грубо сколоченному столу. Линии, цифры, стрелки – всё это складывалось в стройную систему, где вода становилась силой, а грубое дерево превращалось в обработанный усилием машины материал.

– Смотрите, – он поднял руку, привлекая внимание собравшихся мастеровых. – Река даст нам энергию. Колесо, вот здесь, будет вращаться от течения. Через систему шестерён и валов движение передастся на пильные рамы. Две рамы – значит, вдвое больше досок за то же время.

Мастера переглядывались. Для многих из них это было в новинку. Паровая машина уже использовалась для мехов и молотов, но чтобы пилить лес…

– А если вода спадёт? – спросил один из старших плотников, бородатый мужик с руками, в которых, казалось, навсегда застыла древесная стружка.

– Предусмотрено, – кивнул Ползунов. – Сделаем запруду, будем регулировать поток. И ещё – запасное колесо на случай, если основное выйдет из строя.

Он говорил спокойно, но в голосе звучала сталь. Каждый элемент конструкции был продуман до мелочей: углы наклона, размеры зубцов, толщина досок. Он знал, что ошибка в расчётах может обернуться не просто поломкой, а гибелью людей.

Работа закипела. Плотники рубили брёвна, подгоняя их друг к другу. Кузнецы ковали скобы и оси, их молоты выбивали ритмичный звон, сливаясь с шумом реки. Каменщики укладывали фундамент для опор, проверяя каждый камень на прочность.

Ползунов не стоял в стороне. Он то склонялся над чертежами, сверяя их с реальностью, то брал в руки инструмент, показывая, как лучше вырубить паз или закрепить балку.

– Здесь надо усилить, – говорил он, проводя ладонью по стыку двух брёвен. – Вода – это сила строгая. Если не выдержит, всё пойдёт прахом.

Рядом с ним трудился его помощник по постройке лесопилки молодой подмастерье Василий. Глаза юноши горели от восторга: он видел, как из груды дерева и железа рождается нечто большее – машина, которая изменит жизнь завода.

– Иван Иванович, а как вы придумали всё это? – спросил он однажды, когда они вдвоём поднимали тяжёлую балку.

– Думал много, – улыбнулся Ползунов. – Читал, считал, чертил. И ещё – слушал реку. Она ведь тоже механизм, только природный. Надо лишь понять её язык и заставить работать на нас…

Завод жил своей жизнью, и лесопилка была лишь частью этого огромного организма. В полдень рабочие расходились на обед. Кто-то доставал из котомки хлеб и квас, кто-то шёл в организованную Ползуновым общую столовую, где пахло щами и печёным картофелем. Женщины – жёны мастеровых – приносили еду прямо к рабочим местам, если дело было срочным.

Первые дни Ползунов обедал редко. Он иногда перекусывал на ходу, запивая сухарь водой из Обского источника. Но потом Агафья Михайловна стала приходить на завод с корзинкой, в которой лежали пироги с рыбой или грибами и бережно закутанный в платок глиняный горшочек с горячим борщом

– Опять не ешьте, – вздыхала она, глядя, как он торопливо глотает кусок. – Иван Иванович, вы так себя загубите. Я настаиваю, хотя бы ради вашего замысла, ешьте плотно.

– Иногда увлекаюсь и забываю, – отвечал он, но всегда с приятным чувством ел принесённый Агафьей Михайловной обед. – Время уходит. Если не сейчас, то когда?

Агафья Михайловна молча оставляла ему корзину, где был ещё один пирог и уходила, оставляя его наедине с чертежами и машинами.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, завод затихал. Рабочие расходились по домам, а Ползунов оставался. Он сидел у костра, разложенного неподалёку от стройки, и в свете пламени ещё раз проверял расчёты.

– Вода… – шептал он, глядя на отблески огня в воде. – Она должна работать.

Потом он вспоминал про оставленную Агафьей Михайловной корзинку и доставал из неё пирог, наливал себе из греющегося на костре котелка чаю и с удовольствием ужинал.

* * *

Через две недели водяное колесо и все необходимые механизмы были готовы.

Колесо возвышалось над рекой, словно исполинский веер, собранный из толстых дубовых плах. Его спицы, выкрашенные в чёрный цвет, казались рёбрами гигантского зверя.

– Поднимаем! – скомандовал Ползунов.

Десятки рук взялись за канаты. Колесо медленно оторвалось от земли, повисло в воздухе, а затем опустилось на оси, закреплённые в каменных опорах.

– Теперь – вода.

Рабочие открыли шлюзы. Поток хлынул в жёлоб, ударил в лопасти колеса. Оно вздрогнуло, медленно повернулось… и вдруг, с глухим стуком, начало вращаться.

– Работает! – закричал Василий, прыгая от радости.

Ползунов стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его глаза блестели – не от радости, а от напряжения. Он ждал, когда колесо наберёт обороты, когда шестерни начнут передавать движение на валы.

И вот – первый скрип пильных рам. Дерево поддалось, из-под пил посыпалась свежая стружка. Доски, ровные и гладкие, одна за другой соскальзывали на приёмный лоток.

– Получилось, – прошептал он…

Но радость была недолгой.

На следующий день колесо заклинило. Вода, несущая песок и мелкие камни, забила жёлоб. Пильные рамы остановились.

– Надо чистить, – сказал один из мастеров. – И ещё – поставить решётку, чтобы мусор не попадал. Вы же, Иван Иваныч, говорили, что скорее всего надо будет решётку ставить.

Ползунов кивнул. Он уже думал об этом, но надеялся, что обойдётся. Теперь же пришлось вносить изменения.

– Делайте решётку из железных прутьев, – распорядился он. – И проверьте все шестерни. Если где-то трение, то подправьте.

Работа возобновилась. Ползунов лично следил за каждым этапом: проверял, как укрепляют решётку, как смазывают оси, как выравнивают пильные рамы.

– Это не просто колесо, – говорил он мастерам. – Это сердце завода. Если оно остановится, всё остановится и придётся работать по-старому. А нам по-старому не надо.

Через день лесопилка заработала в полную силу.

Доски, ровные, как зеркало, складывались в штабеля. Рабочие, ещё недавно сомневавшиеся, теперь с гордостью смотрели на плоды своего труда.

– Вот это дело! – восклицал бородатый плотник. – Раньше за день десять досок напилим, а теперь и всю сотню запросто можно!

Ползунов улыбался. Он знал: это только начало. Лесопилка не просто ускорит производство – она изменит сам уклад заводской жизни. Больше досок – больше построек, больше товаров, больше возможностей.

– Теперь надо подумать о второй раме, – сказал он Василию. – И ещё будем думать о том, как приспособить воду для других нужд.

Юноша кивнул, уже представляя новые чертежи.

Когда солнце опустилось к горизонту, Ползунов отошёл от стройки. Он спустился к берегу, сел на камень и долго смотрел на воду. Обь текла спокойно, неся свои воды мимо завода, мимо леса, мимо далёких невидимых отсюда деревень. Она была вечна, как сама природа. А он, человек, пытался взять её силу и направить в нужное русло.

– Ты даёшь нам жизнь, – прошептал он, обращаясь к реке. – А мы даём тебе форму.

За его спиной слышался стук молотов, скрип колёс, голоса рабочих. Завод жил, и лесопилка стала его новым сердцем.

Он поднялся, отряхнул кафтан и направился обратно. Впереди ждали новые чертежи, новые расчёты, новые идеи.

Потому что для Ивана Ивановича Ползунова работа никогда не кончалась. Она всегда только начиналась.

* * *

В просторном кабинете начальника Барнаульского горного завода и всего Колывано-Воскресенского горного производства, где тяжёлые дубовые балки потолка словно подпирали само небо, а сквозь высокие окна лился янтарный свет предзакатного солнца, Иван Иванович Ползунов сидел за массивным столом, заваленным чертежами и отчётами. Воздух был пропитан запахом свечного воска, пергамента и едва уловимым металлическим духом, который неизменно сопровождал заводские дела.

Дверь тихо отворилась, и на пороге появился Архип – мастеровой с крепким телосложением и взглядом, в котором читалась твёрдая решимость. Он слегка поклонился, придерживая в руках войлочную шапку.

– Иван Иванович, дозвольте? – произнёс он негромко, но твёрдо.

Ползунов поднял глаза от бумаг, слегка прищурился, узнавая собеседника, и жестом пригласил войти.

– Говори, Архип, только давай по делу. Что-то на стройке случилось?

Архип переступил с ноги на ногу, собрался с духом и выпалил:

– Венчался я, Иван Иванович. С Акулиной Филимоновой-то ведь я венчался, пока вы в столице-то были.

На лице Ползунова промелькнула улыбка.

– Вот это новость! Поздравляю, сердечное поздравляю. Акулина – женщина статная, работящая. Хорошее дело сделал. А на стройке, значит, всё в порядке?

– Благодарствую, – кивнул Архип, и в его глазах мелькнула тёплая искра. – Да, на стройке всё идёт как надо, барак жилой закончили, теперь вот с Фёдором, как вы и приказали, цеха по одному каждый взяли себе и тоже на днях будет готово… Да не только за тем пришёл. Решил я дом себе ставить. Отдельный. Чтобы семья была, хозяйство своё.

– Дело разумное, – одобрил Ползунов, откинувшись на спинку кресла. – Семья – она опору требует. А ты человек основательный, тебе по силам такое затеять.

– Так и я о том же, – оживился Архип. – Только помнится мне, Иван Иванович, слово вы давали: коли у нас с Акулиной дитё появится, то быть вам крёстным отцом.

Ползунов на мгновение замер, потом громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу.

– Точно, было дело, было! Слово своё держу, Архип. Коли будет дитя у тебя, так и стану крёстным. Да ты не опасайся, помощь в строительстве дома тоже окажу, но только чтобы не в убыток делу заводскому, сам понимаешь, что могу тебя только на один день дополнительно отпускать, иначе кто же мне вот так хорошо по заводской стройке управляться будет. Знаю, что мастеровой ты отменный, да одному-то тяжко будет дом-то строить. Потому с Василием переговори, который по лесопилке у меня в помощниках, пусть тебе немного поспособствует. Только немного, без ущерба для дела! – твёрдо уточнил Ползунов.

– Благодарствую, Иван Иванович! – Архип низко поклонился. – Вы человек честный, слово ваше – кремень.

Они помолчали, каждый погрузившись в свои мысли. За окном уже сгущались сумерки, и первые звёзды проступили на тёмно-синем небе.

– А теперь расскажи мне подробнее, как на заводе дела, – сменил тему Ползунов, вновь беря в руки перо. – Что в новых цехах, когда паровые машины к запуску будут готовы? Что думаешь, справятся мастеровые, если мы ещё один новый цех затеем?

Архип оживился, глаза его загорелись.

– Справятся, Иван Иванович! Уж мы-то теперь совсем основательно знаем, как с железом да механизмами управляться. Паровая машина – она, конечно, штука хитрозакрученная, да ведь и мы не лыком шиты. Главное – чертежи толковые да материалы добротные. А мы уж поднатужимся, не подведём.

– Верно говоришь, – кивнул Ползунов. – Я сам эти чертежи выверял до последней линии. Машина должна не просто работать – она должна работать так, чтобы завод наш вперёд шагнул на многие годы. Чтоб не хуже заграничных образцов, а лучше!

– Так и будет, – уверенно произнёс Архип. – Мы с ребятами уж прикидывали, как механизмы собирать поживее. Кое-что и сами уже придумываем, чтоб сподручнее было.

– Вот за это я вас и ценю, мастеровых, – улыбнулся Ползунов. – За смекалку да за руки золотые. Ты, Архип, передай всем: кто идеи толковые предложит – тому особое поощрение будет. Завод наш – он как живой организм. Каждый винтик важен, каждая мысль на счету.

Архип кивнул, мысленно уже прикидывая, какие усовершенствования можно предложить.

– Сделаем, Иван Иванович. Уж мы постараемся.

За окном совсем стемнело, и в кабинете зажгли свечи. Их мягкий свет озарил лица собеседников, придавая разговору особую доверительность.

– А дом твой, – вдруг вспомнил Ползунов. – Где ставить будешь?

– На окраине, у берёзовой рощи, – ответил Архип. – Место тихое, светлое. Акулина уж присмотрела. Говорит, там птицы поют с утра до вечера, а воздух чистый, да и никакого урону для посёлка не составит. Нам же тоже учитывать надо, чтобы ни с кем после спорить не пришлось.

– Это верно, да и место хорошее, – одобрил Иван Иванович. – Пусть будет вам счастье в новом доме. И помни: если помощь понадобится – обращайся без стеснения, но помни, что на тебя и другие смотрят, потому делай всё по совести и без урона делам заводским.

– Благодарствую, Иван Иванович, – ещё раз поклонился Архип. – Вы человек слова, это все знают, а мне всегда ваши советы в первую голову важные… Вам бы тоже жениться-то надо, Иван Иванович, – неожиданно сказал Архип и в его глазах была такая забота, что Ползунов рассмеялся.

– Ну уж ты за меня-то не решай, а то так и пожените меня без моего участия, – ещё больше рассмеялся Иван Иванович.

– Так я же… – Архип немного смутился, но твёрдо продолжил: – Мы же о вас заботиться должны, а иначе ведь как… Вот и Акулина моя говорит, что у Ивана Ивановича невеста имеется, прямо загляденье, а всё никак не дождётся мужа-то своего…

– Так прямо и говорит? – со смехом спросил Ползунов.

– Точно, так прямо и говорит… Да вы же и сам знаете как Агафья Михайловна на вас смотрит, да и вы на неё… – совсем осмелел Архип.

– Ты, Архип, иди уже по своим делам, а то больно советов мне сегодня много надавал, боюсь до конца жизни придётся мне их исполнять, – с улыбкой, но строго остановил Архипа Ползунов.

– Так я же… Вы меня, дурака, простите, Иван Иванович, я ж только от заботы это… – смутился Архип.

– Да я понимаю, понимаю, – успокоил его Ползунов. – Но ты иди, мне и правда работать надо.

Когда Архип вышел, Ползунов ещё долго сидел за столом, глядя на мерцающий огонёк свечи. В голове его роились мысли о заводе, о новых машинах, о людях, которые делали всё это возможным. Он знал: именно такие, как Архип – трудолюбивые, решительные, преданные своему делу – они и есть опора завода, его живая сила. А ещё он думал о том, что надо объясниться с Агафьей Михайловной, ведь вообще-то Архип прав…

А за окном, в ночной тишине, как будто бы уже звенели первые молотки – Архип начал воплощать свою мечту о доме, где скоро зазвучит детский смех, а в окнах будет гореть тёплый свет семейного очага. И где бы ни был Ползунов в тот момент, когда придёт время крестить ребёнка, он обязательно будет там – потому что слово своё он держал всегда. Раз уж для Архипа так важно совершить этот древний обряд, так пусть так оно и будет.

Глава 15

Лето набирало обороты и становилось всё более знойным и сухим. Травы выгорели до соломенной желтизны, а в воздухе висел терпкий запах нагретого солнцем лиственничного леска, что прорастал небольшими полосками вдоль речного обрыва. Над Барнаульским посёлком, раскинувшимся у горного завода, плыли ленивые дымки из труб – день за днём мастера выплавляли медь и серебро, наполняя округу ритмичным стуком молотов и шипением раскалённого металла.

На окраине, у берёзовой рощи, стояла деревянная изба общественной школы – бывший склад товаров купца Пуртова. Срубленная из толстых сосновых брёвен, она казалась частью самого леса: мох пророс между венцами, а на крыше, прикрытой дранкой, золотились пучки дикой травы. Внутри пахло воском, чернилами и старыми книгами, привезёнными некоторыми канцеляристами в Барнаульский посёлок ещё при основании завода. В классах, освещённых узкими окнами, мальчишки в холщовых рубахах выводили буквы на бережно подготовленных под черновики кусочках бересты, а учитель, штабс-лекарь Модест Петрович Рум, настойчиво объяснял ученикам правила арифметики.

Это Ползунов предложил использовать в качестве черновиков кусочки вымоченной, обработанной и выдержанной под прессом бересты, сославшись на опыт из древней истории, когда на кусочках бересты писались все текущие торговые заметки и ученические черновики.

Когда купец Прокофий Ильич Пуртов узнал об этом, то очень заинтересовался, пробормотав в бороду: «А дело-то ведь вполне себе грамотное…».

Сегодня занятия шли короткие из-за большой жары. Тем не менее, Модест Петрович Рум объяснял урок основательно и требовал от учеников сосредоточенности. Ученики – дети от десяти до 13 лет, слушали внимательно, морщили лбы, но под конец занятия уже начали толкать соседей пятками и тыкать в бок пальцами, похихикивать. Рум оторвался от просмотра учительской книги и строго посмотрел на нарушителей порядка:

– Вы что же, решили, что я здесь для красоты сижу, а⁈

Мальчишки привычно притихли, они знали, что с Модестом Петровичем лучше не спорить, ведь он обязательно сделает у себя запись, а потом придётся повторять урок заново.

Хотя, если уж быть откровенным, то в некоторых случаях эти заново проведённые занятия приносили большую пользу. Но сегодня Рум понимал ёрзанье учеников, так как будучи лекарем знал о том, что при такой жаре лучше занятия сократить. Он уже так делал, потому сегодня тоже планировал сократить время урока, а пока твёрдо следовал запланированному занятию.

В общем, день начался как обычно. К полудню жара стала невыносимой – даже птицы притихли в кронах. Модест Петрович, как и планировал, отпустил учеников пораньше, и изба опустела. На прохладной сейчас кладке печи лежали стопки книг, а в углу, у стопки сухих веников, тлел забытый огарок восковой свечи, которую зажигал кто-то из мальчишек, показывая другим как вышибаются искры из куска кремния.

Модест Петрович внимательно посмотрел на струйку дыма, встал и подошёл к печи. Он внимательно посмотрел на стопку веников, лежащую рядом свечку с обгорелым фитильком и взял свечку в руку. Прошёл к учительскому столу и положил огарок в выдвижной ящик, осмотрелся и вышел из класса.

Вначале в опустевшем классе повисла тяжёлая жаркая полуденная тишина, но за стопкой сухих веников лежала вторая свечка и её фитиль неожиданно затлел от маленького, оставшегося внутри фитилька, уголька. Вначале поднялась тонка струйка дыма, а потом фитилёк свечи вспыхнул радостным, ожившим язычком пламени. Никто не заметил, как пламя перекинулось на плетёную корзину с сухими вениками, затем на бревенчатую стену. Сначала дым просачивался тонкой струйкой, но уже через четверть часа огонь вырвался наружу, пожирая сухую древесину с треском, похожим на дробь барабанного боя.

Первый, кто увидел беду, был кузнец Игнат – он шёл с завода, неся на плече тяжёлый молот. Заметив багровое зарево над школой, он бросил инструмент и закричал:

– Пожар! Горим!

Его голос разорвал полуденную тишину. Из домов выбегали женщины с кринками, дети прятались за заборами, а мужики, ещё в прокопчённых фартуках, хватали вёдра и топоры.

Ветер, поднявшийся словно по злой воле, гнал пламя к соседним избам. Искры сыпались на соломенные крыши, и вот уже второй дом, стоявший в пяти метрах, вспыхнул, как свечка. Огонь лизал ставни, проникал в сени, и из окон повалил густой чёрный дым.

– Воды! Тащите воду! – ревел Игнат, разбивая топором ставни, чтобы вытащить старуху, застрявшую в горящей избе.

Люди метались между домами. Кто-то тащил коромысло с полными вёдрами речной воды, другие сбивали горящие доски баграми. Дети, несмотря на окрики матерей, носились с маленькими ковшиками, выплескивая воду на тлеющие брёвна.

Из казачьей слободы прискакали всадники – пятеро бородатых служилых в синих кафтанах. Их командир, есаул Трофимов, мгновенно оценил обстановку:

– Разделиться! Одни – к школе, другие – тушить крыши! Кто умеет лазить – на чердаки, сбивайте искры!

Казаки действовали чётко: одни рубили связи между горящими строениями, другие поливали стены соседних изб, чтобы не дать огню перекинуться дальше.

К закату пожар достиг пика. Пламя взмывало на десять саженей, освещая весь Барнаул кровавым светом. Ветер усилился, и казалось, что огонь уже не остановить. Но люди не отступали. Среди ритмичного процесса пожаротушения выделялась фигура Ползунова. Он давал команды мастеровым и сам помогал оттаскивать тлеющие доски и брёвна.

– Мехи быстро несите, и трубы деревянные! – приказал Ползунов мастеровым.

Мастеровые с завода принесли кожаные мехи – огромные мешки, из которых под напором качали воду в длинные деревянные трубы. Струи били точно в очаг возгорания, шипя и превращаясь в клубы пара. Женщины, сбившись в артели, передавали вёдра по цепочке от речки, протекавшей в полуверсте от посёлка.

Один из стариков, бывший плотник, предложил радикальный шаг:

– Иван Иваныч, надо ломать! – он показал на здание школы и часть уже горевших строений.

– Мужики, ломаем! Если не остановим здесь – сгорит весь край! – Ползунов отдал необходимые чёткие приказы.

Мужики взялись за топоры. С треском падали брёвна, отделяя горящую школу от соседних строений. Огонь, лишённый пищи, начал сдавать позиции.

К полуночи пожар был побеждён. Улицы Барнаула утопали в пепле и дымящихся головешках. Школа превратилась в груду почерневших брёвен, а рядом стояли обгорелые остовы двух домов. Но остальное поселение уцелело.

Люди, измученные, в опалённых одеждах, сидели на земле, глядя на догорающие угли. Кто-то пил воду из ковша, кто-то молча вытирал слёзы – не от горя, а от усталости и облегчения.

Есаул Трофимов подошёл к Ползунову, всё ещё державшему в руках обугленный топор:

– Славно бились.

– Да уж, славно, – устало ответил Иван Иванович и кивнул в сторону сгоревших построек. – Завтра начнём отстраивать.

Стоящий рядом кузнец Игнат кивнул. В его глазах, отражавших последние отблески огня, читалась твёрдая решимость. Над посёлком вставала луна – холодная и спокойная, словно напоминая, что даже после самой яростной бури наступает тишина. А где-то вдали, у заводских печей, уже снова стучали молоты – жизнь продолжалась.

* * *

На следующий день уже к одиннадцати часам солнце, раскалённое добела, висело над Барнаульским посёлком и горным заводом, словно расплавленная монета, брошенная в бездонный небесный кошель. Воздух дрожал от жары, и даже могучие сосны на алтайских склонах казались притихшими, будто боялись шелестом хвои нарушить тяжёлую послепожарную тишину, нависшую над поселением.

Река Обь, обычно прохладная и широкая, сейчас текла между обнажившихся каменистых отмелей, намывая песчаные косы, которые блестели под солнцем, как чешуя дремлющего змея. Над водой висели стаи стрекоз – бирюзовые и янтарные, а в прибрежных зарослях ивы то и дело раздавался резкий крик кулика, будто кто-то дёргал за туго натянутую струну.

Но главным знаком беды были не жара и не обмелевшая река. На восточной окраине поселения, там, где ещё два дня назад стояла деревянная школа для учеников горных мастеров, теперь чернела огромная прогалина. Пепелище, остывшее лишь наполовину, всё ещё источало горький запах гари. Обугленные брёвна, похожие на обглоданные кости, торчали из золы, а местами ещё тлели угли, выпуская тонкие струйки сизого дыма, которые медленно поднимались в неподвижный воздух.

Именно сюда, к этому скорбному месту, и направился в полдень Иван Иванович Ползунов – начальник Колывано-Воскресенских горных производств, человек, чьё имя уже начинали произносить с почтением и лёгкой опаской. Его высокая фигура в форменном кафтане выделялась на фоне пепла, а твёрдая поступь не оставляла сомнений: он пришёл не скорбеть, а действовать.

Неподалёку собрались местные купцы. Они стояли на небольшой поляне, где ещё сохранилась тень от старых берёз. Их лица, обычно румяные и довольные, сейчас были хмурыми и озабоченными. Кто-то нервно теребил бороду, кто-то переминался с ноги на ногу, избегая смотреть друг другу в глаза. Они знали: Ползунов не станет ходить вокруг да около, ведь именно он приказал собрать их здесь в самый солнцепёк.

Иван Иванович остановился перед ними, выпрямившись во весь рост. Его взгляд, острый и проницательный, скользнул по лицам собравшихся.

– Господа купцы, – начал он, и голос его, негромкий, но твёрдый, разнёсся по поляне, заглушая стрекот кузнечиков. – Перед нами не просто пепел. Перед нами – урок. Огонь показал, сколь хрупко наше дело, когда оно держится на дереве. Школа и все рядом стоящие дома сгорели дотла. А вместе с ними – знания, которые мы собирались передать молодым мастеровым. Время разговоров закончилось. Нужно строить заново. Но на этот раз – из камня.

Слова Ползунова повисли в воздухе, словно сами они были из тяжёлых камней. Купцы переглянулись. Кто-то кашлянул, кто-то шумно вздохнул. Бывший владелец школьного здания Прокофий Ильич Пуртов стоял и внимательно смотрел на окружающих его купцов, но в разговор пока не вступал.

– Иван Иванович, – осторожно заговорил старший из всех, купец Третьяков, поглаживая седую бороду, – Камень – дело доброе, спору нет. Да только каменное строительство – оно ведь в разы дороже деревянного. А у нас и так расходы…

– Расходы, – перебил его Ползунов, и в его голосе зазвучала сталь. – А сколько стоит потерянное время? Сколько стоит то, что наши ученики останутся без крыши над головой? Вы говорите о деньгах, а я говорю о будущем. О будущем Алтая, о будущем горного дела. Камень стоит дороже сегодня, но служит веками. Дерево горит за часы. А люди, которых мы в этой школе обучим станут основателями большого города. Вашими, – Ползунов обвёл всех взглядом и повторил: – Вашими потомками! И торговля тоже. Вы с кем здесь торговать-то собрались, или всё только ездить перекупать будете? Рядом граница с Китаем, с монгольскими степями, а если сейчас начать отстраивать город, то именно вы, а не кто-то заезжий сможете развивать своё дело, здесь развивать. Пускай через вас товары из Китая идут, разве это ли не торговля толковая да года? Но без развития посёлка никакого дела у вас здесь не получится, – Иван Иванович посмотрел на пепелище, потом опять повернулся к купцам. – Короче говоря, слово моё к вам такое, если сейчас мы не договоримся о строительстве новой каменной школы и общежития для учеников, то значит я буду искать других поставщиков для горных производств. И это не угроза, – твёрдо добавил Ползунов. – Это производственная необходимость, ведь если вы не понимаете важности каменного строительства, то значит и планов больших не поймёте, а значит и дел иметь с такими купцами мне нет никакого смысла.

– Иван Иванович, да ты не горячись, мы же пока ничего даже и сказать толком не успели, а ты уже так вот лихо, – примирительно проговорил Пуртов.

– Да ведь каменоломни далеко, – вставил другой купец, один из братьев Кузнецовых, нервно теребя пуговицу на кафтане. – Доставка камня – это ж целая эпопея. Мы, конечно, знаем про твои, Иван Иванович, шлачные кирпичи, но ведь всё равно это только для складов годится, да для цехов, а дома-то строить надо приятные, из кирпича красного. А рабочие? Где их взять?

– Рабочие будут, – отрезал Ползунов. – Я уже переговорил с мастерами нашего завода. Они готовы взяться за дело. А каменоломни… Да, далеки. Но разве наши предки не возили камень для крепостей и храмов за сотни вёрст? Если бы было надо, то и возили бы. Только нам и нет нужды возить, кирпич у нас прямо под ногами, – Ползунов показал в сторону глинистого речного обрыва. – Потому для стройки будем обжигать кирпич из местной глины, а из шлачных кирпичей все складские и рабочие постройки возведём.