Текст книги "Чернее черного"

Автор книги: Хилари Мантел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

– Глория, она классная – сказала ма, – с ней всегда весело.

– Хочешь, чтобы я тебе врезал? Хочешь, чтобы я тебе врезал и вышиб тебе зубы?

Элисон было интересно посмотреть, как это будет. Ее часто колотили, но так – никогда. Она вытирала воду с глаз, воду и кровь, пока зрение не прояснилось. Но Кит, похоже, устал от всего этого. Он отпустил мать, ноги у нее подкосились, ее тело сложилось и сползло по стене, как у леди с чердака, которая умела складываться и исчезать.

– Ты похожа на миссис Макгиббет, – сказала Эл.

Мать дернулась, словно кто-то потянул за невидимые веревочки, и заверещала, сидя на полу.

– Ну, кто теперь произносит имена? – спросила она. – Отлупи ее, Кит, если не хочешь слышать имен. Она все время сыплет именами. – Затем мать выплюнула новое оскорбление, такого Эл еще не слышала: – Ты, овца безмозглая, у тебя кровь на подбородке. Откуда это? Ты, овца безмозглая.

– Киф, она это обо мне? – спросила Эл.

Кит вытер пот со лба. Попробуй-ка не вспотеть, подняв женщину дюжину раз за короткие волосы на макушке.

– Да. Нет, – ответил он. – Она о какой-то овце. Она не может говорить, милая, сама не знает, с кем говорит, у нее напрочь мозги отшибло, если они вообще когда-нибудь были.

– Кто такая Глория? – спросила она.

Кит шумно выдохнул. Ударил кулаком по ладони. На секунду Эл показалось, что он собирается ударить ее, и она отступила к раковине. Холодный край врезался ей в спину, с волос капала кровь вперемешку с водой и стекала по футболке. Позже она скажет Колетт, я никогда не была так напугана – худший миг в моей жизни, по крайней мере один из худших, я тогда думала, что Киф отправит меня на тот свет.

Но Кит отступил.

– Вот, – сказал он и сунул ей полотенце. – Держи, – сказал он. – Промокай кровь.

– Можно, я не пойду в школу? – спросила она, и Кит ответил, да, лучше останься дома.

Он дал ей фунтовую бумажку и велел громко орать, если снова увидит пса на свободе.

– И ты придешь и спасешь меня?

– Не я, так кто-нибудь другой.

– Но я не хочу, чтобы ты его задушил, – сказала она со слезами на глазах. – Это же Блайто.

В следующий раз она увидела Кита через несколько месяцев. Дело было ночью, и Эл должна была оставаться в постели, ведь никто ее не звал. Но когда она услышала имя Кита, то полезла под матрас за ножницами, которые хранила там на всякий случай. Она сжимала их одной рукой, а другой приподнимала подол огромной ночнушки, одолженной ей матерью в знак особого расположения. Когда она сползла по лестнице, Кит стоял в дверях, по крайней мере, там стояли какие-то ноги в брюках Кита. На голове у него было одеяло. Двое мужчин поддерживали его. Когда они сняли одеяло, она увидела, что лицо его похоже на жирный фарш и сочится кровью. («Ох, какой жирный фарш, Глория!» – сказала бы ее мать.) Она крикнула ему: «Киф, тебя надо зашить!», и один из мужчин бросился на нее, вырвал из рук ножницы и отшвырнул их. Она услышала, как ножницы ударились о стену. Возвышаясь над нею, мужчина запихал ее в заднюю комнату и хлопнул дверью. На следующий день голос за стеной сказал:

– Слышала, из Кифа вчера кашу сделали. Хи-хи. Как будто у него без того мало хлопот.

С тех пор она вроде бы не видела Кита, хотя, может, видела, но не узнала; похоже, от его лица мало что осталось. Эл вспомнила, что в тот вечер, когда ее укусила собака, как только остановилась кровь, она вышла в сад. Она шагала по бороздам, оставленным мощными задними лапами пса, пока Кит тащил его прочь от дома, а Блайто извивался, пытаясь оглянуться назад. Следы исчезли только после сильного ливня.

В то время Элисон копила на пони. Как-то раз она поднялась на чердак, чтобы пересчитать свои сбережения.

– Ах, милая, – сказала миссис Макгиббет, – та леди, твоя мать, она была здесь, дорогая, она рылась в коробке, что принадлежит тебе одной. Монетки она ссыпала в свою сумочку, а единственную жалкую бумажку засунула в лифчик. И я никак не могла помешать ей – мой ревматизм разыгрался от холода и сырости, и когда я наконец встала и вылезла из своего угла, она уже сделала свое черное дело.

Элисон села на пол.

– Миссис Макгиббет, – сказала она, – можно вас кое о чем спросить?

– Конечно. Зачем спрашивать разрешения, если ты можешь просто спросить, говорю я себе?

– Вы знаете Глорию?

– Знаю ли я Глорию? – Ярко-голубые глаза миссис Макгиббет скрылись за веками. – Нечего о ней спрашивать.

– Мне кажется, я видела ее. Мне кажется, я вижу ее в последнее время.

– Глория – дешевая шлюха, и больше никто. Зря я дала ей это имя, из-за него она возомнила о себе невесть что. Села на корабль, безрассудная упрямица, взяла и села на корабль. Отправилась в Ливерпуль, этот рассадник греха, а оттуда на грузовике с мясом – в ужасную столицу, где так много соблазнов. Умерла и превратилась в призрака в британском военном городке, в грязном доме с ванной в саду, где ее собственная мать своими глазами наблюдает все мерзкие трюки, какие только могут прийти на ум шлюхе.

С того дня Эл, когда получала от мужчин пятьдесят пенсов, сразу бежала в магазин и покупала шоколадку, которую съедала по пути домой.

Когда Элисон было восемь, или, может быть, девять, или десять, однажды днем она играла на улице, погода стояла сырая и пасмурная, конец лета. Эл была одна, разумеется: играла в лошадок, иногда ржала и переходила на галоп. Жесткая трава на заднем дворе местами протерлась, как ворс на покрывале, превращавшем чердак в маленький дворец.

Что-то привлекло ее внимание, она перестала гарцевать и присмотрелась. Она увидела, как мужчины снуют из гаража в гараж с коробками в руках.

– Привет! – крикнула она и помахала им. Она не сомневалась, что знает их.

Но минутой позже решила, что это незнакомые мужчины. Сложно сказать. Они отворачивали лица. Ей стало не по себе.

Молча, глядя под ноги, они бродили по кочковатой земле. Молча, глядя под ноги, передавали коробки. Она не могла понять, далеко они или близко; словно свет загустел и стал вязким. Она шагнула вперед, хотя знала, что нельзя это делать. Грязные ногти впились в ладони. Тошнота подкатила к горлу. Она сглотнула и ощутила жжение в горле. Очень медленно она отвернулась. Тяжело шагнула к дому. Еще шаг. Воздух густой, как грязь, налипшая ей на лодыжки. Она догадывалась, что в коробках, но, как только вошла в дом, знание начисто выскользнуло из ее головы, как наркотик выскальзывает из шприца глубоко в вену.

Мать сидела в пристройке и болтала с Глорией.

– Прости, дорогая, – вежливо сказала она, – я только погляжу, не хочет ли этот ребенок, чтобы его оттрепали за уши. – Она повернулась и неприязненно уставилась на дочь. – Посмотри на себя, – сказала она. – Иди умойся, ты вся потная, меня от тебя тошнит, блин. Я в твои годы такой не была, я была хорошенькой маленькой штучкой, иначе не смогла бы заработать на жизнь. Что с тобой, ты вся зеленая, дочка, взгляни на себя в зеркало, что, опять шоколада обожралась? Если собираешься блевать, иди на улицу.

Элисон сделала, как ей велели, и посмотрела на себя в зеркало. Она увидела там незнакомого человека. Это был мужчина в клетчатом пиджаке и съехавшем набок галстуке, хмурый мужчина с низким лбом и желтоватой кожей. Тут она поняла, что дверь открыта и мужчины гурьбой вваливаются внутрь.

– Твою мать, Эмми, мне надо помыть руки! – заорал один из них.

Она убежала. Она всегда так или иначе боялась мужчин. На чердачной лестнице ее скрутило, изо рта потекла коричневая жижа. Она надеялась, мать решит, что во всем виновата Джуди, их кошка. Из последних сил Элисон поднялась наверх и распахнула дверь. Миссис Макгиббет, уже вполне четкая, сидела в своем углу, широко раскинув пухлые ножки в толстых чулках, как будто ее ударили и она упала. Ее глаза больше не были удивленными, они были пустыми, точно на них задернули жалюзи.

Она не поздоровалась с Элисон, никаких «Как поживает моя милая девочка?». Только растерянно пробормотала:

– Здесь зло, которого тебе лучше не видеть. Здесь зло, которого тебе лучше не видеть… – Миссис Макгиббет быстро поблекла, под половицами раздался скрежет, и она исчезла.

С этого дня миссис Макгиббет больше не появлялась. Эл скучала по ней, но понимала, что старая леди слишком напугана, чтобы вернуться. Эл была ребенком и уйти не могла. Некому теперь пожаловаться на Глорию, ма и мужчин в гостиной и получить утешение. Она выходила играть на задний двор как можно реже; при одной мысли об этом ее рот наполнялся густой слюной. Мать бранила Элисон за то, что она не дышит свежим воздухом. Если ее заставляли играть на улице – а такое случалось время от времени, причем дверь запирали на ключ, – она брала за правило никогда не поднимать глаз на сараи и гаражи или полоску леса за ними. Она никак не могла забыть тот день, странное подвешенное состояние, как будто затаенное дыхание: понурые лица мужчин, предгрозовой воздух, высохшая трава, табачный дым изо рта матери, желтоватое лицо в зеркале вместо ее собственного, мужчина, которому надо было вымыть руки. Что до содержимого картонных коробок, то она старалась не думать о нем; но иногда ответ находил ее сам, в снах.

КОЛЕТТ: Итак… вы скажете мне?

ЭЛИСОН: Могла бы, если б была уверена, что знаю.

КОЛЕТТ: Всего лишь «могла бы»?

ЭЛИСОН: Не знаю, способна ли я произнести это вслух.

КОЛЕТТ: Наркотики, вероятно? Или наркотиков тогда еще не было?

ЭЛИСОН: Господь всемогущий, конечно были, по-твоему, я жила во времена Ноя? Наркотики были всегда.

КОЛЕТТ: Ну и?

ЭЛИСОН: Понимаете, это был довольно странный район, повсюду военные базы, солдаты приезжают и уезжают, в смысле, обширное поле деятельности для, ну, таких женщин, как моя мать, и мужчин, с которыми она якшалась. Подпольные азартные игры, женщины и мальчики-проститутки, все виды…

КОЛЕТТ: Ну так что, по-вашему, было в коробках?

(Пауза.)

Части тела Глории?

ЭЛИСОН: Нет. Конечно нет. Киф сказал, она вернулась домой в Ирландию.

КОЛЕТТ: Но вы же в это не поверили?

ЭЛИСОН: Не поверила, но и не усомнилась.

КОЛЕТТ: Но она ведь исчезла?

ЭЛИСОН: Не из нашего дома. Да, Глория, нет, Глория, чаю, Глория?

КОЛЕТТ: Очень интересно, поскольку это свидетельствует о сумасшествии вашей матери или о чем-то в этом роде – но давайте все же поговорим об исчезновении. Оно освещалось в новостях?

ЭЛИСОН: Мне было восемь. Я не знала, что было в новостях.

КОЛЕТТ: По телевизору ничего не говорили?

ЭЛИСОН: Не уверена, что у нас был телевизор. Впрочем, да, был. Несколько. В смысле, мужчины часто приносили их под мышкой. Но все равно у нас не было антенны. Такую мы вели жизнь. Две ванны. Ни одной антенны.

КОЛЕТТ: Эл, зачем вечно эти глупые шуточки? Вы шутите на помосте. Это не слишком уместно.

ЭЛИСОН: Лично я считаю, что юмор очень важен для общения со зрителями. Он помогает им расслабиться. Потому что они приходят напуганными.

КОЛЕТТ: Я ничуть не была напугана. Зачем они приходят, если боятся?

ЭЛИСОН: У большинства людей очень низкий порог страха. И тем не менее они любопытны.

КОЛЕТТ: Им надо работать над собой.

ЭЛИСОН: Думаю, нам всем не помешало бы. (Вздыхает.) Послушайте, Колетт, вы родились в Аксбридже. Я знаю, вы скажете, что Аксбридж – это вам не Найтсбридж,[25]25
  Найтсбридж – фешенебельный район лондонского Вестминстера.


[Закрыть] но у вас в саду росли гортензии, верно? Что ж, а я родом совсем из другого места. Полагаю, если бы в Аксбридже случилось преступление, если бы кто-то исчез, соседи бы заметили.

КОЛЕТТ: Что вы хотите сказать?

ЭЛИСОН: Люди все время пропадали в наших краях. Мы жили в пустыне. На мили вокруг простирались земли военных. Вересковая пустошь, в таком месте что угодно… могло…

КОЛЕТТ: А полиция к вам заходила?

ЭЛИСОН: Полиция все время к нам заходила, в смысле, в этом не было ничего удивительного.

КОЛЕТТ: И что вы делали?

ЭЛИСОН: Мать говорила, ложись на пол. Полицейские хлопали крышкой почтового ящика. Кричали, эй, миссис Эммелин Читэм, вы дома?

КОЛЕТТ: Ее так звали?

ЭЛИСОН: Да, Эммелин. Красивое имя, правда?

КОЛЕТТ: Я хочу сказать, ваша фамилия ведь не Читэм.

ЭЛИСОН: Я ее сменила. Сама подумай.

КОЛЕТТ: Ну да… Эл, значит, у тебя могли быть и другие ипостаси?

ЭЛИСОН: Прошлые жизни?

КОЛЕТТ: Нет… бога ради… я говорю всего лишь о других именах, именах, под которыми тебя могут знать в налоговой. В смысле, ты же, наверное, работала на кого-нибудь, пока не стала сама себе хозяйка, значит, наверняка есть налоговые записи на фамилию Читэм, в каком-нибудь другом районе. Ну почему ты только сейчас об этом сказала!

ЭЛИСОН: Мне нужно в уборную.

КОЛЕТТ: Ты даже не представляешь, как мне приходится сражаться. За твои налоги. И я бы прекрасно обошлась без таких вот фокусов.

ЭЛИСОН: Можешь выключить запись?

КОЛЕТТ: Да ладно, скрести ноги, потерпишь пару минут. Итак, вернемся к нашим баранам – мы завершаем разговор о загадочных коробках, которые Элисон увидела в возрасте восьми лет…

ЭЛИСОН: …или, может быть, девяти, или десяти…

КОЛЕТТ: …и коробки эти незнакомые ей люди, мужчины, несли к ее дому, верно?

ЭЛИСОН: Да-да, к дому. В сторону пустыря. Открытого пространства. И нет, я не знаю, что было в них. О боже, Колетт, да выключи ты уже. Мне правда нужно в сортир. И Моррис ужасно шумит. Я не знаю, что было в тех коробках, но иногда мне кажется, что там была я. По-твоему, это бред?

КОЛЕТТ: Думаю, гораздо важнее, покажется ли это бредом нашему читателю.

Щелк.

Когда Элисон училась в школе, ей приходилось вести «Мой дневник». В него нужно было записывать и зарисовывать цветными карандашами все, что происходило с ней за день. Она написала о Ките и его изуродованном лице. О псе Блайто и о том, как его когти бороздили грязь.

– Нам обязательно об этом знать, Элисон? – спросила учительница.

Мать вызвали к директору, но когда она закурила, он ткнул пальцем в табличку «Не курить», водруженную на пишущей машинке.

– Да, я умею читать, – гордо сказала Эммелин, пуская клубы дыма.

– Полагаю, – начал он, но мать перебила:

– Послушайте, вы позвали меня сюда, так что придется вам потерпеть, ясно? – Она стряхнула пепел в проволочную корзину для бумаг. – Хотите пожаловаться на Элисон, так?

– Не то чтобы пожаловаться, – сказал директор.

– Вот и прекрасно, – согласилась ма. – Потому что моя дочь – настоящее золото. Так что если на нее кто-то жалуется, сами с ним разбирайтесь. А то я разберусь с вами, ясно?

– Не уверен, что вы вполне понимаете, миссис Читэм…

– Да уж, – сказала мама Эл. – Знаем мы, от чего такие, как вы, кончают, – вам нравится шлепать маленьких девочек по попке, в смысле, иначе-то вы бы их шлепать не стали, не мужское это дело, а?

– Ничего подобного… – начал директор.

Элисон громко заплакала.

– Заткнись, – обронила мать, – Я вам вот что скажу: я не люблю, когда мне пишут. Не люблю, когда суют под дверь всякий хлам. Еще одна бумажка – и вам придется выковыривать свои зубы из пишущей машинки, – Она в последний раз затянулась и бросила окурок на ковер, – Я вас предупредила.

К тому времени как Эл попала в класс миссис Клеридес, она старалась вообще не вести записей, опасаясь, что кто-то другой завладеет ручкой и накалякает белиберду в ее тетради. «Белиберда», так назвала это миссис Клеридес, когда заставила Эл встать перед классом и спросила, не умственно ли отсталая она.

Миссис Клеридес с отвращением зачитывала отрывки из дневника Эл. «Хлюп, хлюп, ням, ням», – сказал Гарри. «Дай и нам немножко», – сказал Блайто. «Нет, – сказал Гарри, – сегодня все это мое».

– Это собачьи слова, – объяснила Эл. – Это Серена рассказывает. Она все видела. Она рассказывает, как Гарри вылизывает свою миску. Когда он заканчивает, в нее можно смотреться, как в зеркало.

– Не помню, чтоб я просила тебя вести дневник твоего питомца, – сказала миссис К.

– Она не питомец, – возмутилась Эл. – Черт возьми, миссис Клеридес, она отрабатывает свой харч, как и все мы. Кто не работает, тот не ест.

Тут она задумалась: если собаки работают клыками и когтями, то как работают мужчины? Они ездят туда-сюда в фургонах. Они говорят, хотите знать, чем я занимаюсь? Я развлекаюсь.

Миссис Клеридес ударила ее по ногам. Она заставила Элисон написать какую-то фразу пятьдесят раз, а может, и все сто. Она не могла вспомнить какую. Даже когда писала, не могла. Ей приходилось напоминать себе, глядя на предыдущую строчку.

После этого, если ей удавалось благополучно написать несколько слов, она предпочитала обводить их синей шариковой ручкой, глубоко врезая буквы в бумагу. Затем пририсовывала лепестки ромашек «о» и рыбьи рты «д». Скучно, но лучше, чем неосторожно написать белиберду на свободном месте. Со стороны казалось, что она занимается делом, и ее оставили в покое на задней парте, рядом с даунами, дебилами и тупицами.

Мужчины сказали: проклятая сучка. Ей стыдно за то, что она сделала? Потому что не похоже, чтоб ей было стыдно, ишь, вовсю жрет конфеты!

Мне стыдно, стыдно, сказала она; но не смогла вспомнить, чего должна стыдиться. В голове словно туман клубился, так часто бывает с событиями, произошедшими ночью.

Мужчины сказали, не похоже, чтоб ей было стыдно, Эм! Чудо, что никто не умер. Мы отведем ее на задний двор и зададим такой урок, что она век помнить будет.

Они не сказали, в чем заключался урок. И с тех пор она гадала: получила ли я урок? Или он еще ждет меня?

К десяти годам Эл начала ходить во сне. Она вошла в комнату матери, кувыркавшейся на диване с солдатом. Солдат поднял бритую голову и заорал. Мать тоже заорала, ее тонкие ноги, пятнистые от автозагара, были задраны вверх.

На следующий день мать попросила солдата установить задвижку на двери спальни Эл, с наружной стороны. Напевая, он в охотку взялся за дело. Впервые в жизни рукастый мужик попался, сказала ма, правда, Глория?

Элисон стояла за дверью. Она слышала, как стержень с коротким тугим лязгом вошел в паз. Солдат, радостно трудясь, пел: «Хотел бы я быть в Дикси, ура, ура». Тук-тук. «Я сделаю привал в стране Дикси…» Ма, сказала она, выпусти нас, мне нечем дышать. Она подбежала к окну. Они шли по дороге, смеялись, солдат отхлебывал пиво из банки.

Через несколько ночей она внезапно проснулась. Снаружи было очень темно, словно они как-то выключили уличный фонарь. На нее смотрели уродливые сальные лица. Одно из них, похоже, было в Дикси, но точно она не могла сказать. Она закрыла глаза. Почувствовала, как ее поднимают. После не было ничего, ничего, что она бы запомнила.

ЭЛИСОН: Из-за той темноты я до сих пор думаю, что это мог быть сон, – потому что как им удалось выключить уличный фонарь?

КОЛЕТТ: Ваша спальня выходила на передний двор, верно?

ЭЛИСОН: Сначала на задний, потому что на передний выходила большая спальня, которая принадлежала ма, но потом она поменялась со мной, должно быть, после укуса пса или, может быть, после Кифа, у меня сложилось впечатление, что она не хотела, чтобы я вставала по ночам и смотрела на пустырь, вполне вероятно, потому, что…

КОЛЕТТ: Эл, смиритесь. Вам не приснилось. Она растлила вас. Может, даже билеты продавала. Одному богу известно…

ЭЛИСОН: Думаю, меня еще раньше – того. Как вы сказали. Растлили.

КОЛЕТТ: Да что вы?

ЭЛИСОН: Просто не такой толпой.

КОЛЕТТ: Элисон, вы должны обратиться в полицию.

ЭЛИСОН: Годы прошли…

КОЛЕТТ: Но что, если кто-то из этих мужчин до сих пор на свободе!

ЭЛИСОН: У меня в голове все перепуталось. Что случилось. Сколько мне было лет. Было ли это лишь раз или происходило все время. Все сплелось в единый клубок, знаете, как это бывает.

КОЛЕТТ: Так вы никому ничего не рассказали? Вот. Высморкайтесь.

ЭЛИСОН: Нет… Понимаете, об этом не говоришь никому, потому что некому. Пытаешься записать, ведешь «Мой дневник», а тебя бьют по ногам. Честно говоря… теперь это неважно, я не думаю об этом, только время от времени вспоминаю. Возможно, мне все приснилось, мне часто снилось, что я летаю. Знаете, днем стирается все то, что происходит ночью. Иначе нельзя. Я бы не сказала, что это изменило мою жизнь. В смысле, я никогда особо не увлекалась сексом. Посмотрите на меня, да кто меня захочет, тут целый полк нужен. Так что я не то чтобы чувствую… не то чтобы помню…

КОЛЕТТ: Ваша мать должна была защитить вас. На вашем месте я бы ее убила. Вы не думаете порой о том, что неплохо бы вернуться в Олдершот и прикончить ее?

ЭЛИСОН: Сейчас она живет в Брэкнелле.

КОЛЕТТ: Неважно. А почему она живет в Брэкнелле?

ЭЛИСОН: Сбежала с парнем, у которого там было муниципальное жилье, но долго не протянула, мужик от чего-то помер, и так или иначе ей пришлось снимать квартиру. Она была не такой уж плохой. То есть она не так уж плоха. В смысле, вам следует ее пожалеть. Она размером с воробышка. С виду она скорее похожа на вашу мать, чем на мою. Я как-то раз прошла мимо нее на улице и не узнала. Она постоянно красила волосы. Каждую неделю в новый цвет.

КОЛЕТТ: Ей нет оправдания.

ЭЛИСОН: И у нее все время получался не тот цвет, что на упаковке. «Роскошь шампанского», а голова рыжая. «Шоколадный мусс», а голова рыжая. С таблетками то же самое. Она все время менялась рецептами. Жалко мне ее, и все тут. Всегда удивлялась, как она вообще живет.

КОЛЕТТ: Эти мужчины – как по-вашему, вы еще сможете их узнать?

ЭЛИСОН: Некоторых. Может быть. Если увижу при хорошем освещении. Но их не смогут арестовать после смерти.

КОЛЕТТ: Раз они мертвы, я спокойна. Значит, они никому больше не причинят вреда.

Лет в двенадцать Элисон осмелела.

– Тот парень, прошлой ночью, как его звали? Или ты не в курсе? – спросила она у матери.

Ма хотела ударить ее по голове, но потеряла равновесие и упала. Эл помогла ей встать.

– Спасибо, ты хорошая девочка, Эл, – сказала ма.

Щеки Эл зарделись, потому что она никогда не слышала этого прежде.

– На чем ты сидишь, ма? – спросила она. – Что ты принимаешь?

Ма запивала транквилизаторы ромом – неудивительно, что она не держалась на ногах. Однако каждую неделю она пробовала что-нибудь новенькое; как и с краской для волос, эффект обычно бывал непредсказуем, чего, впрочем, и стоило ожидать.

Эл пришлось отправиться в аптеку за лекарствами для матери.

– Опять пришла? – спросил мужчина за стойкой.

И поскольку Эл вступила в бестактный возраст, она ответила:

– Как по-вашему, это я или кто еще?

– О боже, – сказал он, – поверить не могу, что она все это съедает. Торгует она ими, что ли? Колись, ты умная девочка, ты должна знать.

– Она все глотает, – сказала Эл. – Честное слово.

Мужчина хохотнул.

– Глотает, вот как? Да что ты говоришь.

Он посмеялся над ней, но все же, выйдя из аптеки, Эл словно стала на десять футов выше. Ты умная девочка, сказала она сама себе. Эл уставилась на свое отражение в витрине следующего магазина, а именно «Мотоспорта Эш-Вейл». Витрина была забита барахлом, жизненно необходимым для того, чтобы объехать страну на дрянных старых автомобилях: защитами картера, кенгурятниками, противотуманными фарами, цепями противоскольжения и последними моделями реечных домкратов. Среди всего этого оборудования плавало ее лицо, лицо умной и хорошей девочки. В замасленном стекле.

К этому времени она уже годы притворялась нормальной. Она никак не могла понять, что другие люди знают, а чего нет. К примеру, Глория: ее мать ясно видела Глорию, а сама Эл – нет. Однако мать не видела миссис Макгиббет и едва не прокатилась по чердаку, наступив на игрушечную машинку Брендана. Однажды – было ли это после того, как из Кита сделали кашу, после того, как она раздобыла ножницы, или до того, как Гарри вылизал свою миску? – однажды она мельком заметила на лестнице рыжеволосую даму с накладными ресницами. Глория, подумала она, ну наконец-то. «Привет, как дела?» – спросила она, но женщина не ответила. В другой раз, входя в дом, она бросила взгляд в ванну, и разве не увидела Эл там рыжеволосую даму, которая смотрела на нее, ресницы наполовину отклеились, а ниже шеи не наблюдалось никакого тела?

Но это невозможно. Они не могли оставить голову на обозрение прохожих. Такие вещи хранят в тайне – разве это не правило? А какие еще правила есть? Видела ли она, Элисон, больше или меньше, чем ей было положено? Должна ли была упоминать о том, что женщина всхлипывает в стене? Когда надо кричать, а когда молчать? Она – тупица или все остальные – идиоты? И что она будет делать, когда закончит школу?

Тахира собиралась изучать общественные науки. Эл не знала, что это такое. По субботам они с Тахирой ходили по магазинам, если мать отпускала ее. Тахира покупала, а Эл смотрела, как она это делает. У Тахиры был шестой размер одежды. Четыре фута десять дюймов ростом, смуглая, довольно прыщавая. Эл была немногим выше, но у нее был восемнадцатый размер. Тахира сказала:

– Я бы с удовольствием отдавала тебе свои старые вещи, но сама знаешь. – Она смерила Элисон взглядом, и ее крохотные ноздри раздулись.

Когда она попросила у матери денег, та сказала:

– Нужны деньги – заработай, разве я не права, Глория? Ты не такая уж дурнушка, Эл, у тебя хороший цвет лица, ну ладно, ты толстовата, но это многим нравится. У тебя сиськи как воздушные шары. Хватит таскаться с этой индийской девкой, она отпугивает клиентов, им не по нраву думать, что какой-нибудь Патель[26]26
  Распространенная индийская фамилия.


[Закрыть] зарежет их ножиком для бумаги.

– Ее фамилия не Патель.

– Ну все, юная леди! Хватит. – Мать, охваченная транквилизаторной яростью, шумно бросилась через кухню. – Долго ты еще собираешься на халяву жить в моем доме и жрать мою еду, долго, а? Ложись на спину и терпи, как мне приходится терпеть. И каждый день! Чтоб никаких там, ой, сегодня четверг, что-то я не в настроении. Бросай свои штучки, мисс! Такое поведение тебя до добра не доведет. Каждый день, ясно, и цену заламывай повыше. Вот что ты должна делать. А как еще, по-твоему, ты можешь заработать на жизнь?

КОЛЕТТ: Итак, что вы почувствовали, Элисон, когда впервые поняли, что обладаете паранормальными способностями?

ЭЛИСОН: Я никогда… в смысле, не было такого. Озарения. Как вам объяснить – я не знала, что я видела, а что только вообразила. Это – понимаете, это сбивает с толку, когда люди, с которыми ты растешь, постоянно шастают туда-сюда по ночам. И непременно в шляпах.

КОЛЕТТ: В шляпах?

ЭЛИСОН: Ну или с поднятыми воротниками. Маскируются. Меняют имена. Помню, как-то раз, когда мне было двенадцать или тринадцать, я вернулась из школы, и сперва мне показалось, что дома никого нет, я подумала, спасибо, Господи, за это, подумала я, я могу поджарить себе тосты, а потом малек прибраться, пока все где-то шляются. Я отправилась в пристройку, поднимаю глаза, а там стоит этот придурок – ничего не делает, просто стоит, прислонившись к раковине, а в руке у него коробок спичек. Боже, каким же злобным он казался! В смысле, все они казались злобными, но в нем, в его лице проглядывало что-то – говорю тебе, Колетт, он был особенным. Он просто смотрел на меня, а я смотрела на него, и мне показалось, что я уже видела его раньше, и, вообще, пора уже сказать что-нибудь, хотя такое чувство, как будто меня вот-вот стошнит? Ну вот я и сказала, тебя вроде Ник зовут? Нет, детка, сказал он, я взломщик, а я сказала, да ну, не придуривайся, ты Ник. Он пришел в ярость. Потряс коробок, и оказалось, что тот пуст. Он бросил его на пол. Его понесло, мол, даже прикурить не от чего, я целую кучу извел, а огонька не добыл, эти спички гроша ломаного не стоят. Он вытащил ремень из штанов и бросился на меня.

КОЛЕТТ: Что было дальше?

ЭЛИСОН: Я выбежала на улицу.

КОЛЕТТ: Он последовал за вами?

ЭЛИСОН: Полагаю, да.

Эл было четырнадцать. Может, пятнадцать. По-прежнему ни одного прыща. Похоже, у нее к ним был иммунитет. Она немного подросла, во все стороны, как вверх, так и вширь. Ее сиськи поворачивали за угол прежде ее самой; по крайней мере, так заявил один из мужчин.

– Кто мой папа? – спросила она у ма.

– Зачем тебе знать? – бросила ма.

– Люди должны знать, кто они такие.

Мать зажгла очередную сигарету.

– Спорим, ты сама не знаешь, – сказала Эл. – Зачем ты вообще меня родила? Спорим, ты пыталась от меня избавиться, правда?

Мать презрительно выпустила из носа две струйки дыма.

– Мы все пытались. Но ты крепко держалась, сучка тупая.

– Надо было пойти к врачу.

– К врачу? – Мать закатила глаза. – Вы только послушайте ее! К врачу! Чертовы врачи ничего не желали знать. Я была на пятом или на шестом месяце, когда Макартур смылся, а потом я попыталась тебя извести, да черта с два у меня вышло.

– Макартур? Это мой папа?

– Да откуда мне знать? – ответила мать. – Какого хрена ты спрашиваешь? Что ты хочешь узнать и на кой? Меньше знаешь – крепче спишь. Не лезь не в свое чертово дело.

Вид головы Глории в ванне был для нее почему-то более мучителен, чем вид Глории целиком. Лет с восьми, девяти, десяти, сказала Эл, она привыкла видеть вокруг разбросанные части людских тел, здесь нога, там рука. Она не могла точно сказать, когда это началось и что послужило причиной. Как и того, знавала ли она прежде хозяев этих тел.

Если бы вы осознали, какими были эти годы, сказала она Колетт, вы бы поняли, что я победила уже потому, что уцелела. Я выхожу на сцену, и мне нравится мое платье, моя прическа, мои опалы и мой жемчуг, который я ношу только летом. Это для них, для зрителей, но и для меня тоже.

Она знала, что жизнь женщины – это борьба, во всяком случае жизнь ее матери, просто за то, чтобы быть здоровой, быть чистой и опрятной, сохранить все зубы во рту, чтобы и дом был чистым и опрятным, чтобы под ногами не хрустели пробки и окурки, чтобы не оказаться на улице без колготок. Вот почему теперь она не выносит пуха на полу и облупившегося маникюра; вот почему она так фанатична в отношении депиляции, почему она вечно донимает дантиста насчет дырок, которых пока даже не видно; почему она принимает ванну два раза в день, а иногда еще и душ; почему она каждый день пользуется своими особыми духами. Может быть, они старомодны, но это первые взрослые духи, которые она купила, как только смогла себе это позволить. Миссис Этчеллс заметила тогда: «Ах, они чудесны, это твой фирменный аромат». Дом в Олдершоте пропах мужским пердежом, несвежими простынями и еще чем-то, не вполне определимым. Мать сказала, что этот запах появился с тех пор, как мужчины отодрали половицы: «Кит и эти, ну, знаешь, та толпа, что любила выпить в „Фениксе“? Вот на кой они это сделали, а, Глория? Зачем они отодрали половицы? Ох уж эти мужчины! Никогда не знаешь, что взбредет им в голову в следующую минуту».

– Как-то раз я увидела, что на меня смотрит глаз. Человеческий глаз. Обычно он катился по улице. А однажды проводил меня в школу, – сказала Эл.

– Что, как в «Мэри и барашке»?

– Да, но он больше был похож на собаку. – Эл вздрогнула, – А потом, однажды, когда я утром вышла из дома…

Однажды – в тот год она заканчивала школу – Эл утром вышла из дома и увидела мужчину, который наблюдал за ней из дверей аптеки. Руки он засунул в карманы брюк, в губах перекатывал незажженную сигарету.