Текст книги "Чернее черного"

Автор книги: Хилари Мантел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

Наташа засмеялась.

– Что ж, если вы уверены, что выдержите конкуренцию. Вам надо практиковаться.

– Что, правда? Разве недостаточно просто уметь делать это?

– Послушайте, – сказала Наташа. – Не хочу показаться враждебной, но вам не кажется, что вы несколько наивны? В смысле, с вашей карьерой сейчас все в порядке, я это вижу. Так зачем все портить? Вам придется развивать свои паранормальные способности, в вашем возрасте вы не можете рассчитывать начать работать без подготовки.

– Что, простите? – переспросила Колетт. – В моем возрасте?

– Я начала в двенадцать лет, – сообщила Наташа. – Вы же не станете утверждать, что вам двенадцать? – Одной рукой она лениво тасовала колоду. – Хотите, посмотрю, что вас ждет? – Она начала расклад, ее ногти царапали рубашку карт. – Значит, так: если вы собираетесь работать с высшими силами, у вас все получится. Ничто не остановит вас. Но сперва надо разобраться со своим «здесь и сейчас», вот мой совет. – Она оторвала взгляд от карт. – Буква «м» приходит на ум.

Колетт поразмыслила.

– Я не знаю никого на эту букву. – А что, если «м» – это «мужчина»?

– Кто-то войдет в вашу жизнь. Скоро. Парень старше вас. Должна сказать, поначалу вы ему не слишком понравитесь.

– А потом?

– Хорошо то, что хорошо кончается, – сказала Наташа, – По-моему, так.

Она ушла разочарованная; подойдя к машине, Колетт обнаружила штраф на лобовом стекле. После этого она прошла курс лечения кристаллами и побывала на нескольких сеансах рэйки.[18]18
  Рэйки – система исцеления посредством наложения рук, разработанная японцем Микао Усуи в начале двадцатого века.


[Закрыть] Она договорилась встретиться с Гэвином в новом баре «Мятная плаза». Он приехал первым и, когда она вошла в бар, уже сидел на светло-зеленом, кожаном на вид диванчике, листая «Автоторговца долины Темзы». Перед ним стояла бутылка мексиканского пива.

– Деньги Рене еще не пришли? – спросила она. И заняла стул напротив. – Когда придут, можешь выкупить мою долю квартиры.

– Зря думаешь, что я откажусь от шанса купить приличную тачку, – заявил Гэвин. – Если не «порше», то вот эту «лянчу». – Он бросил журнал на стол. – Вот эту. – Он любезно перевернул картинку на сто восемьдесят градусов. – Сиденья «Рекаро». Тут полная спецификация. Очень шустрая машинка.

– Тогда выстави ее на продажу. Квартиру. Если не можешь выкупить мою долю.

– Ты это говорила. Ты это уже говорила. Я сказал: да. Я согласен. Так что хватит об этом, хорошо?

Повисла пауза. Колетт осмотрелась.

– А тут довольно мило. Тихо.

– Как-то по-женски.

– Возможно, поэтому мне тут и нравится. Я ведь женщина.

Их колени соприкасались под столом. Она попыталась отодвинуться, но стул был привинчен к полу.

– Я хочу, чтобы ты оплачивала пятьдесят процентов счетов, пока квартира не продана, – заявил Гэвин.

– Я оплачу половину ежемесячных расходов на техобслуживание. – Колетт пихнула журнал по столу обратно к нему. – За коммунальные услуги я платить не буду.

– Какие еще коммунальные услуги?

– Газ и электричество. Почему я должна платить за то, чтобы ты не мерз?

– Знаешь что, ты подсунула мне охрененный счет за телефон. Его-то хоть можешь оплатить?

– Это и твой телефон тоже.

– Да, но я не вишу на нем по ночам, болтая, мать твою, с телкой, с которой просидел в одной конторе весь день и снова увижусь завтра утром. И это не я звоню по дорогущим платным номерам всяким, как их там, гадалкам, по фунту, блин, за минуту.

– Вообще-то секс по телефону тоже дорого стоит.

– О, ну конечно, ты прекрасно об этом осведомлена. – Гэвин сгреб свой журнал, словно хотел спрятаться за ним. – Ты ненормальная.

Колетт вздохнула. Она не могла собраться с духом и спросить: «Пардон, что ты имеешь в виду, говоря, что я ненормальная?» Все насмешки, двусмысленности и экивоки в разговоре с Гэвином как об стенку горох; по сути, даже самые прямолинейные формы общения – не считая удара в глаз – требовали от него непосильной концентрации. Насколько она понимала, в спальне между ними не было никаких разногласий – дурацкое дело нехитрое, хотя Колетт была довольно невежественна и ограниченна, как ей казалось, а уж Гэвин точно был невежествен и ограничен. Но вероятно, после того как брак распался, все мужчины так делают, решают, что проблема была в сексе, потому что об этом можно поговорить за рюмкой, можно превратить в байку и поржать; так они могут объяснить себе то, что иначе осталось бы неразрешимой загадкой человеческих отношений. Были и другие тайны, которые угрожающе маячили перед Колетт и едва ли вообще маячили перед Гэвином: для чего мы здесь, что будет дальше? Бессмысленно втолковывать ему, что без гадалок она вообще боялась действовать, что ей хотелось знать: случившееся предначертано ей судьбой, что она терпеть не могла непредсказуемости жизни. Бессмысленно говорить ему и то, что ей кажется, она сама обладает паранормальными способностями. Инцидент с посмертным звонком если и проник в его сознание, незамедлительно растворился в водке, которой он нажрался в ту ночь, когда она ушла, – к счастью для Колетт, поскольку, обнаружив на следующий день, что его компьютер превратился в груду железа, Гэвин винил только себя.

– Ты ничего не хочешь спросить? – поинтересовалась она. – Например, где я живу?

– И где же ты живешь, Колетт? – саркастически произнес он.

– У подруги.

– Боже, у тебя есть подруга?

– Но со следующей недели буду в складчину снимать дом в Твикенеме. Мне придется платить за аренду, так что квартиру надо продать.

– Стало быть, дело за покупателем.

– Нет, дело за продавцом.

– Что?

– Выстави ее на продажу.

– Я уже выставил. На прошлой неделе.

– Ох ты боже мой. – Она с грохотом поставила стакан. – Что ж ты молчал-то?

– Да ты мне слова вставить не даешь. Кроме того, я думал, духи уже намекнули. Я думал, они сказали тебе, что незнакомый мужчина рыщет по твоей спальне с рулеткой в руках.

Колетт с силой откинулась на спинку стула, но та, причудливо искривленная, отбросила ее обратно, приложив грудью о край стола.

– И сколько они предложили? – Он назвал цену. – Слишком мало. Должно быть, тебя держат за идиота. И правильно делают. Брось это, Гэвин, брось. Я сама возьмусь за них завтра. Я сама им позвоню.

– Они сказали, это реальная цена, если мы хотим продать ее побыстрее.

– Скорее, у них дружки в очередь выстроились, чтобы купить ее.

– Это твои проблемы. – Гэвин почесал подмышку. – У тебя паранойя.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Используешь слова, понятия не имея, что они значат. Ты разбираешься только в дебильном жаргоне автомобильных журналов. Сиденья «Рекаро». Пикантные лесбияночки. Других слов ты не знаешь.

Гэвин скривил рот и пожал плечами.

– Ладно. Ты чего-нибудь хочешь?

– Да, хочу получить свою жизнь обратно.

– Из квартиры.

– Я составлю список.

– Сейчас тебе что-нибудь нужно?

– Кухонные ножи.

– Зачем?

– Хорошие ножи. Японские. Тебе они ни к чему. Готовить ты не будешь.

– Может, мне захочется что-нибудь разрезать.

– Зубами разгрызешь.

Он глотнул пива. Она допила шпритцер.[19]19
  Шпритцер – коктейль из белого вина с содовой.


[Закрыть]

– Разговор окончен? – спросила она и взяла свою сумку и пиджак. – Я хочу все в письменном виде, насчет квартиры. Скажи агентам, что мне нужны копии всех документов. Я хочу, чтобы со мной советовались на каждом шаге. – Она встала. – Я буду звонить каждые два дня и узнавать, как продвигается дело.

– Буду ждать с нетерпением.

– Не тебе. Агенту. У тебя есть их визитка?

– Нет. Дома оставил. Пойдем, заберешь.

В груди Колетт вспыхнула тревога. Он собирается ограбить ее или изнасиловать?

– Пришли ее мне по почте, – сказала она.

– У меня нет твоего адреса.

– Пришли на работу.

Когда она была уже в дверях, до нее дошло, что это могло быть его единственной, неловкой попыткой примирения. Она бросила взгляд назад. Опустив голову, он снова листал журнал. В любом случае, у него нет шансов. Она скорее вырежет себе аппендикс маникюрными ножницами, чем вернется к Гэвину.

Стычка, однако, ранила Колетт. Гэвин – первый человек, думала она, с которым я была по-настоящему честна и откровенна; дома честность не слишком поощрялась, и у нее не было по-настоящему близкой подруги, с тех пор как ей исполнилось пятнадцать. Она открыла ему свое сердце, уж какое было. И зачем? Возможно, когда она доверялась ему, он даже не слушал. В ночь смерти Рене она увидела его истинное «я»: незрелый и безразличный, он даже не стыдился этого, даже не спрашивал, почему она так напугана, даже не понимал, что смерть его матери сама по себе не могла так на нее подействовать, – но разве не должно было это событие подействовать на него? Он, вообще, удосужился сходить в крематорий или повесил все на Кэрол? Когда она вспоминала ту ночь, бывшую (как она теперь знала) последней ночью ее брака, странное, разъятое, расхлябанное ощущение возникало у нее в голове, словно ее мысли и чувства были застегнуты на молнию, а теперь эта молния сломалась. Она не сказала Гэвину, что, после того как ушла от него, еще дважды набирала номер Рене, хотела посмотреть, что получится. Разумеется, ничего не вышло. Телефон звонил в пустом доме – или бунгало, не суть.

Это пробило брешь в ее вере в собственные паранормальные способности. Он знала, конечно, – ее память, в отличие от памяти Гэвина, была острой, – что женщина, с которой она говорила по телефону, так толком и не представилась. Она не сказала, что она не Рене, но и не согласилась с обратным. Вполне возможно, что Колетт ошиблась номером и поговорила с какой-нибудь разгневанной незнакомкой. Спроси ее, она сказала бы, что это была свекровь, но, по правде говоря, она не так уж хорошо знала ее голос, и той женщине не хватало характерной для Рене шепелявости, вызванной плохо подогнанными протезами. Важно ли это? Может быть. Больше ничего необычного не происходило. Колетт переехала в Твикенем и обнаружила, что ей неприятно жить с женщинами, которые моложе ее. Она никогда не считала себя романтиком, боже упаси, но их разговоры о мужчинах граничили с порнографией, а то, как они рыгали и клали ноги на мебель, словно возвращало ее в дни жизни с Гэвином. Ей не приходилось спать с ними, вот и вся разница. Каждое утро кухня была усыпана коробочками от мороженого, пивными банками, пластиковыми лотками из-под низкокалорийных готовых обедов, на донышках которых застыли остатки серовато-желтого желе.

Так куда она движется? Для чего существует? Никаких мужчин на «м» в ее жизни не появилось. Она плыла по течению, поражаясь тому, как быстро временное состояние стало постоянным и беспросветным. Вскоре ее потребность в предсказаниях возросла, как никогда. Но любимая ясновидица, та, которой она доверяла больше всех, жила в Брондсбери, не ближний путь, и к тому же держала кошек, а у Колетт развилась на них аллергия. Она купила расписание поездов и каждые выходные начала выбираться из лондонских окраин в спальные городки и зеленые агломерации Беркшира и Суррея. И однажды, весенним субботним днем, увидела выступление Элисон в Виндзоре, в зале Виктории гостиницы «Олень и подвязка».

Это была двухдневная «Спиритическая феерия». Колетт не забронировала билет, но благодаря своей общей серости и мягким манерам умела ловко пролезать без очереди. Она скромно уселась в третьем ряду, волосы цвета хаки зачесаны за уши, гибкое тело сжимается под легкой курткой. Элисон немедленно указала на нее. Везучие опалы вспыхнули пламенем.

– Я вижу сломанное обручальное кольцо. Та леди в бежевом. Это ваше, дорогая?

Молча, Колетт подняла руку, продемонстрировав, что тесный золотой ободок цел. Она начала снова носить его, сама не зная почему – может, просто назло Наташе из Хоува, чтобы показать, что она понравилась мужчине, по крайней мере однажды.

Лицо Элисон сморщилось от нетерпения, быстро уступившего место улыбке.

– Да, я знаю, что вы до сих пор носите его кольцо. Может быть, он думает о вас. Может быть, вы думаете о нем?

– Лишь с ненавистью, – сказала Колетт, а Эл ответила:

– Неважно. Но вы сейчас одна, дорогая. – Эл простерла руки к залу. – Я вижу образы и ничего не могу с этим поделать. Брак я вижу как кольцо. Разлуку, развод – как сломанное кольцо. Трещина на кольце – трещина на сердце этой юной девушки.

По залу пронесся сочувственный ропот. Колетт спокойно кивнула, соглашаясь. Наташа сказала практически то же самое, когда держала ее обручальное кольцо своими ловкими накладными ногтями, точно пинцетом. Но Наташа была злобной маленькой шлюшкой, а женщина на сцене злобы не источала. Наташа намекнула, что Колетт слишком стара, чтобы приобрести новый опыт, а Элисон говорила так, словно у Колетт вся жизнь впереди. Она говорила так, словно ее чувства и мысли еще не поздно исправить; Колетт представила, как заскакивает в мастерскую и меняет сломанную молнию на новую, молнию, которая соединяет мысли с чувствами, скрепляет всю ее изнутри.

Так Колетт познакомилась с образной стороной жизни. Она осознала, что прежде не понимала и половины того, что ей говорили гадалки. Она могла с тем же успехом стоять посреди улицы в Брондсбери и рвать десятифунтовые банкноты. Когда они говорят тебе нечто, это нечто надо рассмотреть со всех сторон, его надо услышать, осмыслить, прочувствовать все психологические аспекты. Не противиться, но позволить достичь твоего сознания. Не надо задавать вопросы и пререкаться, не надо выколачивать из гадалки ее мнение; надо слушать внутренним слухом, и тогда сможешь принять все дословно, если сравнишь предсказание со своим внутренним ощущением. Элисон предлагала надежду, а надежда – это именно то, чего Колетт не хватало; надежду на спасение от кухонных ссор совместного жилища, от чужих лифчиков под подушкой, которые находишь, плюхнувшись после работы на диван с «Ивнинг стандард», – и от стонов трахающихся соседей на рассвете.

– Послушайте, – сказала Элисон. – Я вам вот что хочу сказать, не лейте слезы. На самом деле вы едва начали с этим мужчиной. Он не знал, что такое брак. Он не знал, как создать полноценные отношения. Он любил всякие электронные штучки, навороченные аудиосистемы, автомобили и все такое прочее, вот от чего он балдел, верно?

– О да, – пискнула Колетт. – Но разве не почти все мужчины таковы? – Она прикусила язык. – Извините. – сказала она.

– Почти все мужчины таковы? – мягко переспросила Эл. – Допустим. Однако вопрос в том, таков ли он? Правда ли, что в самые важные минуты вашей жизни он размышлял о спортивных сиденьях и аудиосистемах? Но знаете, дорогая, есть мужчина для вас. Мужчина, который войдет в вашу жизнь на долгие, долгие годы, – Она нахмурилась. – Должна добавить… о, ну знаете… «в радости и в горе» – но вы были замужем, милочка, так что прекрасно все это знаете.

Колетт глубоко вздохнула:

– Его имя начинается на «м»?

– Не подсказывайте мне, дорогая, – попросила Эл. – Он еще не с вами, но уже близко.

– Значит, я его еще не знаю?

– Пока нет.

Вот и прекрасно, подумала Колетт: она только что перебрала в уме всех знакомых мужчин.

– Я встречу его на работе?

Элисон закрыла глаза.

– Вроде того, – пообещала она.

Потом нахмурилась:

– Скорее благодаря, чем на работе. Благодаря работе, да, скажем так. Сначала вы будете в некотором роде коллегами, а потом сойдетесь ближе. У вас будет, как же это называется, длительный союз. Возможно, вам понадобится время, чтобы сблизиться. Он должен проникнуться к вам расположением. – Она хихикнула. – У него некоторые проблемы со вкусом в одежде, но, полагаю, вы быстро это исправите, дорогая. – Элисон улыбнулась публике. – Ей нужно лишь подождать, и она сама все увидит. Захватывающе, да?

– Еще как, – кивнула Колетт.

Она продолжала внутренний монолог. Еще как, да. У меня есть надежда, есть надежда. Мне поднимут зарплату – нет, не это. Я обзаведусь собственным жильем – нет, не это. Я должна, мне следует, я обязана найти новую работу, я должна встряхнуть свою жизнь и открыть новые возможности. Но что бы я ни делала, что-то произойдет. Я устала, устала заботиться о себе. Что-то произойдет без усилий с моей стороны.

Элисон показала еще кое-что в тот вечер в «Олене и подвязке». Она поведала унылого вида женщине, что та отправится в круиз. Согбенная дама немедленно выпрямилась и исполненным благоговением голосом призналась, что с утренней почтой получила брошюру с рекламой круизов, которую она заказала, потому что серебряная свадьба не за горами и она подумала, что настала пора вывезти семейное счастье куда-нибудь подальше острова Уайт.

– Что ж, должна вам сказать, – произнесла Элисон, – что вы отправитесь в этот круиз, о да, отправитесь. – (Колетт восхитилась тем, как Элисон распорядилась деньгами женщины.) – И еще кое-что: вы прекрасно проведете время. Повеселитесь от души.

Женщина шире расправила плечи.

– Спасибо, спасибо огромное. – Она вся светилась.

Колетт видела это, несмотря на то что сидела в четырех рядах от нее. Это укрепило ее в мысли, что можно заплатить десять фунтов за вход и получить взамен море надежды. Дешево по сравнению с тем, что она платила в Брондсбери и других местах.

После представления Колетт прогулялась до вокзала Риверсайд, наслаждаясь вечерней прохладой. Солнце отбрасывало алую полосу на середину Темзы. Лебеди покачивались на молочной воде у берега. По ту сторону реки, по направлению к Датчету, рядом с пабом «Ослиный домик» несколько французских студентов, приехавших по обмену, макали своего товарища в воду. Она слышала их возбужденные крики, и на сердце у нее потеплело. Она стояла на мосту и широко махала студентам рукой, словно пыталась посадить небольшой самолет.

Я не вернусь завтра, подумала она. Вернусь, не вернусь, вернусь.

На следующее, воскресное, утро поезд встал из-за путевых работ. Она надеялась оказаться первой в очереди, но судьба рассудила иначе. Когда она ступила на перрон, солнце выглянуло из-за туч. На главной улице было полно автобусов. Она поднялась по холму к замку и «Оленю и подвязке». Огромная Круглая башня нависала над улицей, а у ее подножия чавкающим червяком извивался поток туристов с гамбургерами в зубах.

Одиннадцать утра, «Феерия» в самом разгаре. По залу, в котором медиум вчера давала представление, расставили столы и палатки. В одном углу – исцеление молитвой, в другом – Кирлиан-фотография,[20]20
  Кирлиан-фотография – регистрация на фотоматериале свечения газового разряда, возникающего вблизи поверхности исследуемого объекта при помещении последнего в электрическое поле высокой напряженности, применяется для т. н. фотографирования ауры.


[Закрыть] личные столы экстрасенсов, укутанные в синель или бахромчатый шелк, щеголяли традиционным набором из колоды Таро, хрустального шара, талисманов, ладана, маятников и колокольчиков – плюс небольшой магнитофон, чтобы клиентки могли получить записи своих консультаций. Почти все экстрасенсы – женщины. Мужчин было только двое, мрачных и заброшенных: Мерлин и Мерлен, если верить их беджам. У одного на столе красовался бронзовый волшебник, размахивающий посохом, у другого – что-то вроде сушеной головы на подставке. Очереди к его столу не было. Туда-то Колетт и направилась.

– Что это? – проартикулировала она, указывая на голову. Непросто было сделать так, чтобы тебя услышали, гул предсказаний поднимался вверх и эхом метался под самыми стропилами.

– Мой духовный проводник, – ответил мужчина. – Точнее, его модель.

– Можно потрогать?

– Если хотите, дорогая.

Она пробежала пальцами по странной штуке. Не человеческая, а обычная кожа, что-то вроде маски, натянутой на деревянный череп. В идущий по лбу шнурок были воткнуты огрызки перьев.

– А, поняла, – сказала она. – Это индеец.

– Коренной американец, – поправил мужчина. – Этой модели сто лет. Я получил ее от своего учителя, а тот – от своего. Лазурный Орел вел три поколения медиумов и целителей.

– Наверное, это непросто, если ты парень. Решить, что положить на свой стол. Чтобы тебя не приняли за голубого.

– Послушайте, вы хотите узнать свою судьбу или нет?

– Вряд ли, – ответила Колетт. Чтобы расслышать его слова, ей надо будет прижаться к предсказателю как можно теснее, а ей отнюдь не улыбалась перспектива подобной интимности с приятелем Лазурного Орла. – Какая-то она грязная. – сказала Колетт. – Эта голова. Сбивает с толку. Почему бы вам не выкинуть ее и не раздобыть новую? – Она выпрямилась. Оглянулась по сторонам. – Простите, – крикнула она поверх головы клиентки сморщенной карге в шали, – простите, но где та леди, которая выступала прошлым вечером? Элисон?

Старуха ткнула большим пальцем.

– Через три стола. Вон в том углу. Кстати, она сдерет с вас по полной. Если подождете, пока я закончу, я предложу вам психометрию, карты и чтение руки, вместе взятые, – за тридцать фунтов.

– Как непрофессионально, – ледяным тоном бросила Колетт.

А потом она заметила ее. Клиентка, сияя, встала с кресла из красного кожзаменителя, и очередь расступилась, чтобы пропустить ее. Колетт мельком увидела, как Элисон прячет лицо в ладони, чтобы тут же, улыбаясь, поднять его к следующей даме, жаждущей ее услуг.

Даже по воскресеньям случаются приливы и отливы: периоды тишины и почти что покоя, когда сон угрожает перегретым комнатам, за которыми наступает полная неразбериха – вспыхивает солнце, внезапно и пронзительно, подсвечивая мишуру на бархатной ткани, и между двумя ударами сердца волнение становится осязаемым, плачет ребенок, удушливо пахнет ладаном, завывает музыка, все больше искателей судьбы протискивается в двери и устраивает заторы у столиков. Падают со звоном египетские флаконы для духов; миссис Этчеллс, тремя столиками дальше, читает лекцию о радостях материнства; Ирина утешает рыдающую девушку, чья помолвка расстроилась; младенец, страдающий от колик, вертится на руках невидимой матери и требует внимания, словно запутался в ее кишках.

Она подняла глаза и увидела женщину, свою ровесницу, худощавую, с тонкими светлыми волосами, облепляющими череп. Черты лица практически отсутствовали, фигура напоминала сиротку посреди бури. Эл задумалась: как бы все сложилось, если бы она жила в Викторианскую эпоху, была одной из этих викторианских мошенниц? Она знала об этом все; в конце концов, миссис Этчеллс, у которой она училась, родилась немногим позже. В те дни мертвые выходили в муслиновых одеяниях, грязные и зловонные, из полостей тел медиумов. Мертвые теснились внутри тебя, ты выкашливал или срыгивал их, а то и вытаскивал из своих детородных органов. Они дули в трубы и играли на оркестрионах, они двигали мебель, стучали в стены и пели гимны. Они предлагали букеты живым, призрачные розы в надушенных руках. Иногда – громоздкие предметы, к примеру лошадь. Иногда они стояли за твоим плечом, и мерцающий столп обретал плоть под взглядом верующего. Она без труда представляла эту картинку из прошлого: себя в затемненной гостиной, роскошные плечи вздымаются белой пеной из алого бархата, а это прямое, плоское создание стоит у ее локтя в полумраке, смотрит бесцветными, как вода, глазами, изображает призрака.

– Присаживайтесь, если хотите.

– Нечестно! – закричали вокруг. – Сейчас не ее очередь!

– Потерпите, будьте добры, – пропела Элисон. – По-моему, кто-то пытается пробиться к этой даме, а я не осмеливаюсь заставлять духов ждать.

Очередь, ропща, отступила. Женщина села перед ней, бледное смиренное существо, жертвенный агнец, из которого выпустили кровь. Эл поискала глазами ключи к разгадке. Возможно, никогда не знала радостей материнства? Почти наверняка, с такими-то сиськами. Погоди-ка, я ведь видела ее прошлым вечером? У самой сцены, в третьем ряду, слева от центра, нет? Сломанное обручальное кольцо. Мужчина, любитель прибамбасов. Карьеристка, вроде того. Но карьера не особо складывается. Плывет по течению. Тревожится. Боли в животе. Напряжение в шее; прошлое жестокой рукой сжимает хребет. Слева от нее миссис Этчеллс: «Уезжаем в отпуск, а? Я вижу самолет». Ирина: «Да, да, да, сейчас вам очень грустно, но к октябрю они приедут, четверо в грузовике, и расширят ваш дом».

Элисон протянула руку Колетт. Колетт положила на нее свою, ладонью вверх. Узкая ладонь была лишена энергии, почти как у трупа.

Мне бы они понравились, подумала Эл, вся эта викторианская суета и мишура, привидения, играющие на фортепиано, мужчины с окладистыми бородами. Видела ли она себя в прошлой жизни более успешной и состоятельной? Была ли она известна или даже знаменита? Может быть. А может, ей просто хотелось, чтобы все было именно так. Она предполагала, что живет не в первый раз, но подозревала, что, какую бы жизнь ни вела, очарования в ней было мало. Иногда, когда она ни о чем особо не думала, перед ее глазами возникало мимолетное видение, смутное, черно-белое: цепочка женщин копаются в земле, гнет спину под грязным небом.

Что ж, итак… она изучила ладонь Колетт под лупой. Рука была усеяна крестами как на основных линиях, так и между ними. Она не видела ни арок, ни звезд, ни трезубцев. Несколько тревожных островков на линии сердца, маленьких пустых участков. Возможно, подумала Элисон, она спит с мужчинами, имен которых не знает.

В ее уши пробился голос бледной клиентки. Грубый и резкий.

– Вы сказали, кто-то пытается ко мне пробиться.

– Ваш отец. Он недавно перешел в мир иной.

– Нет.

– Однако кончина имела место. Я вижу шесть. Число шесть. Около шести месяцев назад?

Лицо клиентки ничего не выражало.

– Позвольте освежить вашу память, – сказала Элисон. – Я бы сказала, это случилось в районе Ночи Гая Фокса или, может быть, ближе к Рождеству. Ну, знаете, когда, мол, всего сорок дней на покупки осталось, вроде того. – Она говорила спокойно – привыкла, что люди не помнят смертей близких.

– Мой дядя умер в ноябре. Если вы об этом.

– Ваш дядя, не отец?

– Да, мой дядя. Господи, ну мне, наверное, лучше знать.

– Потерпите, – мягко произнесла Элисон. – У вас, случайно, ничего с собой нет? Что принадлежало вашему папе?

– Есть. – Она взяла с собой тот же реквизит, что и к экстрасенсу из Хоува, – Это папины.

Она передала запонки. Элисон опустила их в левую ладонь и поворошила указательным пальцем правой руки.

– Мячи для гольфа. Хотя он не играл в гольф. Никогда не знаешь, что купить мужчине в подарок, верно? – Она подбросила запонки. – Вот так раз, – сказала Эл. – Послушайте, можете ли вы примириться с тем, что эти запонки не принадлежали вашему папе? Они принадлежали дяде.

– Нет, это мой дядя умер. – Клиентка запнулась. – Он умер в ноябре. Отец мой умер, ну, не знаю, сто лет назад. – Она прижала ладонь ко рту. – Повторите еще раз, пожалуйста. – Надо признать, соображала она быстро.

– Давайте попробуем разобраться, – согласилась Эл. – Вы утверждаете, что это запонки вашего отца. А я говорю, нет, хотя они, возможно, принадлежали человеку, которого вы называли своим отцом. Вы утверждаете, что ваш дядя скончался в ноябре, а отец умер много лет назад. А я говорю, ваш дядя давным-давно в мире ином, а вот папа ваш преставился осенью. Ну как, поспеваете за мной?

Клиентка кивнула.

– Уверены, что поспеваете? Я не хочу, чтобы вы решили, будто я порочу доброе имя вашей матери. Но такое случается в семьях. Итак, вашего дядю зовут…

– Майк.

– Майк, а вашего папу – Терри, правильно? Так вы думаете. А по-моему, наоборот, Терри – ваш дядя, а дядя Майк – ваш папа.

Тишина. Женщина елозит на стуле.

– Он, Майк, всегда болтался поблизости, когда я была маленькой. Вечно ошивался у нас дома.

– Chez vous,[21]21
  У вас (фр.).


[Закрыть] – произнесла Эл. – Что ж, вполне логично.

– Это многое объясняет. Мои прямые волосы, например.

– О да, – согласилась Элисон. – Когда наконец разбираешься, кто есть кто в твоей семье, это многое объясняет. – Она вздохнула. – Какая досада, что ваша мама умерла и вы не можете спросить у нее, что случилось на самом деле. Или почему. Ну и так далее.

– Она бы мне не сказала. А вы можете?

– Мне кажется, Терри был тихоней, а дядя Майк – тем еще сорванцом. Это вашей маме и понравилось. Импульсивная, я бы так описала ее, если бы меня спросили. Вы тоже, может быть. Но только не вообще по жизни, а лишь в том, что мы называем, ну, вопросами партнерства.

– То есть?

– То есть когда вы встречаете парня по вкусу, вы тут же бросаетесь за ним. – Как гончая за зайцем, подумала она. – Вы говорите себе, нет, я должна разработать стратегию, никакой суеты, но вы плевать хотели на свои собственные советы – вы очень часто, сказала бы я, остаетесь на ночь после первого же свидания. Что ж, почему бы и нет? В смысле, жизнь так коротка.

– Я не могу, простите. – Клиентка привстала.

Элисон протянула руку.

– Это шок. То, что вы узнали об отце. Вы должны привыкнуть. Я не вывалила бы вам все вот так, если бы не думала, что вы можете это принять. И мою прямоту – полагаю, ее вы тоже можете принять.

– Я не могу, – повторила Колетт. И села на место.

– Вы горды, – мягко произнесла Эл. – Вам все по плечу.

– Чистая правда.

– Если другие могут, то вы и подавно справитесь.

– Верно.

– Вы нетерпимы к людской глупости.

– В точку.

Эту фразу она позаимствовала у старой миссис Этчеллс. Возможно, та прямо сейчас произносила ее в трех столиках от Эл: «Вы нетерпимы к людской глупости, дорогая!» Как будто клиентка могла ответить: «Ах, эти глупцы! Да я просто обожаю глупцов! Наглядеться на них не могу! Вечно шастаю по улицам и ищу дураков, чтобы пригласить их домой на ужин!»

Элисон откинулась на спинку кресла.

– Я вижу, что вы сейчас неудовлетворены, беспокойны.

– Да.

– В вашей жизни наступил период, который вам хотелось бы поскорее закончить.

– Да.

– Вы хотите и готовы двигаться дальше.

– Да.

– Ну как, согласны поработать на меня?

– Что?

– Вы умеете печатать на машинке, водить, что-либо в этом роде? Мне нужна, как говорится, Пятница в юбке.

– Это несколько неожиданно.

– Не то чтобы. Вчера, когда я увидела вас, с помоста, мне показалось, что я вас знаю.

– С помоста?

– Помостом мы называем сцену.

– Почему?

– Не знаю. Исторически сложилось, наверное.

Колетт наклонилась вперед. Зажала кулаки между коленей.

– В фойе есть бар. Заходите туда через часок, выпьем по чашечке кофе, – предложила Элисон.

Колетт бросила выразительный взгляд на длинную очередь за своей спиной.

– Ладно, через час с четвертью?

– Что вы сделаете, повесите табличку «Закрыто»?

– Нет, просто перенаправлю поток. Скажу им, сходите поговорите с миссис Этчеллс в трех столиках от меня.

– Почему? Она хороша?

– Миссис Этчеллс? Entrenous,[22]22
  Между нами (фр.).


[Закрыть] полная бездарность. Но она учила меня. За мной должок.

– Вы лояльны?

– Надеюсь, что да.

– Вон та? Морщинистая старая кошелка в браслете с подвесками? А теперь я вам кое-что скажу. Она не лояльна к вам. – И Колетт пояснила: – Старуха пыталась завлечь меня, перехватить, когда я искала вас: карты, хрустальный шар и психометрия вдобавок – тридцать фунтов.

Элисон стала пунцового цвета.

– Она так и сказала? За тридцать фунтов?

– Забавно, что вы не в курсе.

– Витала в облаках, – Она надтреснуто засмеялась, – Voilà. Вы уже заработали свои деньги, Колетт.

– Вы знаете, как меня зовут?

– В вас определенно есть что-то французское. Je ne is quoi.[23]23
  Нечто неуловимое (фр.).


[Закрыть]

– Вы говорите по-французски?

– До сегодняшнего дня не говорила.