Текст книги "Левиафан"
Автор книги: Хелен-Роуз Эндрюс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)
Глава 6
Кабинет судьи на втором этаже, просторный и светлый, был хорошо обставлен. На стенах висели портреты людей, в чьих чертах угадывалось нечто общее, – прадеды и дяди Кристофера Мэйнона, одетые в костюмы своей эпохи и причесанные по моде своего времени, но у всех был одинаково высокий лоб и большой крючковатый нос, такой же, как у самого Мэйнона. Кроме портретов имелись и другие картины – несколько пейзажей и обрамленные в рамку большие географические карты.
Пока судья, усадив нас с Эстер на мягкие стулья, разливал по бокалам мальвазию[11]11
Сорт сладкого ликерного вина.
[Закрыть], я с интересом рассматривал портулан[12]12
Морские навигационные карты, употреблявшиеся преимущественно в XII–XVI веках. Для определения и прокладки пути корабля на портуланах в ряде точек наносились компасные сетки (отсюда другое название – компасные карты). Старейшие средневековые портуланы относятся к XI веку. Существует мнение, что такие карты с подробным изображением морских побережий многократно копировались с периода Античности и дошли до Средних веков.
[Закрыть] – прекрасно выполненную карту Средиземного и Черного морей. Художник нанес на холст множество мелких деталей, но по мере продвижения на север, к ледяным просторам малоизученного побережья Скандинавии, карта становилась все более схематичной.
Резерфорд чувствовал себя в кабинете у судьи непринужденно. Устроившись на стуле рядом с Эстер, он принял от Мэйнона наполненный вином бокал и предложил его Эстер. Сестра отказалась, едва слышно пробормотав слова благодарности.
– Мы ждем моего секретаря, – сообщил Мэйнон, взглянув на изящные латунные часы, стоявшие на каминной полке. – Мистер Резерфорд, не могли бы вы узнать, почему он задерживается.
Резерфорд поставил бокал на край стола, поднялся и вышел из комнаты.
Мэйнон изучал лежавшие перед ним бумаги, я молча потягивал вино, а сестра, заметно волнуясь, перебирала складки на юбке. Вскоре судья поднял глаза и ласково посмотрел на Эстер.
– Я был знаком с вашей матушкой, моя дорогая. Она была доброй женщиной и необычайно красивой. У вас светлые волосы, а у вашей мамы они были намного темнее. Пожалуй, Томас гораздо больше похож на нее. Но, вне зависимости от внешности, как говорится, дочь – это всегда копия матери.
– Благодарю, сэр, – сестра, которой нечасто доводилось слышать комплименты, залилась краской.
– Скоро мистер Резерфорд и секретарь вернутся, и мы начнем, – добавил Мэйнон, попытавшись смягчить произведенное на Эстер впечатление. – Вы знаете, каков порядок дачи показаний подобных тем, что вы намерены сделать?
Сестра отрицательно качнула головой.
– Прежде вам приходилось давать показания?
Сестра снова покачала головой.
– Что же, в данном случае это говорит в вашу пользу, – заметил судья. – Не секрет, что люди иногда снова и снова обращаются в суд с обвинениями такого рода, – вздохнул Мэйнон. – Ну, чем чаще мальчик кричит «волки, волки», тем меньше доверия. Кроме того, применение черной магии очень трудно доказать, вот почему мы тщательно проверяем мотивы заявителя.
– Да-да, конечно, – несколько оживилась Эстер.
Но серьезное выражение на лице Мэйнона снова выбило ее из колеи и заставило умолкнуть.
– Сэр, если позволите, – вмешался я. – А самих обвиняемых уже допрашивали?
Мэйнон, пристально наблюдавший за Эстер, перевел взгляд на меня.
– Нет. Сперва мы стремимся собрать все возможные доказательства. Разумеется, мы отправим наших людей на место предполагаемого преступления. И, само собой, каждая женщина будет подвергнута медицинскому осмотру.
– Что за осмотр? – резко спросил я, представив перепуганное личико Джоан.
Меня возмутила сама мысль о том, что ее заставят снять одежду в какой-нибудь грязной комнатенке и незнакомый человек станет рассматривать ее и задавать кучу бестактных вопросов.
– Наша повитуха – она специально обучена этим вещам – осмотрит тело женщины в поисках определенных знаков, которые могут указывать на общение с дьяволом. Это стандартная процедура. И, уверяю вас, она будет сделана с уважением к подозреваемой.
– И после этого принимают решение, достаточно ли доказательств, чтобы перейти к судебному процессу?
– Да. Хотя может потребоваться время не только для подбора доказательств, но и на то, чтобы начать процесс. Это будет зависеть от того, насколько война повлияла на ассизы[13]13
Особая форма суда в средневековой Англии, появились в XII веке; ассизы (название, по всей вероятности, происходит от англосаксонского asetniss – «оценивать») решали дела путем добросовестного исследования истины. В качестве свидетелей приглашали двенадцать человек, дававших присягу; название «ассизы» стало относиться к судам присяжных и их делопроизводству, а также законодательным актам, содержащим инструкции для судебного расследования.
[Закрыть]. Пока не ясно, смогут ли они в этом году провести заседание в Норидже. Многим судьям по всей стране приходится самим собирать присяжных за свой счет, особенно если местное общество оказывает давление на судью. И я должен предупредить вас обоих: обвинительные приговоры по делам о колдовстве выносятся все реже и реже.
– Почему так? – спросил я.
Мэйнон криво усмехнулся.
– Возможно, потому, что мы переходим в более просвещенные времена. Или потому, что люди стали лучше разбираться в мотивах тех, кто выступает с подобными обвинениями. Не то чтобы я подвергаю сомнению ваше заявление, – добавил он, оборачиваясь к Эстер. – Мы внимательно рассматриваем каждый случай и разбираем дело по существу. – Судья с нетерпением перевел взгляд на дверь: – Особенно когда в нашем распоряжении имеются толковые секретари.
– Должен заметить, сэр, – кашлянув, начал я, – что хотя мне не приходилось встречаться с Криссой Мур и я не могу ничего сказать об этой девушке, а также о подозрениях сестры, кроме голых фактов – болезнь отца и какая-то инфекция, выкосившая почти все наше стадо, – но я прекрасно знаю семью Гедж, мать и дочь, и мне трудно поверить, будто они…
– Умоляю тебя. Том, не спеши. – Мэйнон поднял руку, заставив меня умолкнуть. – Я старик, и память у меня как дырявое решето. Поэтому, пока у нас не будет возможности должным образом записать твои слова, подожди. Но куда же запропастился секретарь?
Прошло еще несколько секунд. Мэйнон с недовольным видом поднялся из-за стола. Но едва только судья направился к двери, как она приоткрылась и в комнату тихо, словно кошка, проскользнул Резерфорд. Секретаря с ним не было.
– Мне очень жаль, сэр, но Тимоти пока не приехал. Думаю, он вот-вот появится, однако, если позволите, я сам с радостью…
– Нет! – рявкнул Мэйнон. – Мы должны соблюдать процедуру: показания свидетеля записывает секретарь суда. Подождем. А пока, моя дорогая, – обратился он к Эстер, – не будете ли вы так любезны пройти с мистером Резерфордом и подтвердить личность Джоан Гедж?
– Джоан задержана? – удивился я.
– Да, – кивнул Мэйнон. – Констебль Диллон оказался расторопным человеком. Он задержал девушку, когда та явилась утром в город на поиски врача. Собственно, от нее мы и узнали, что ваш отец заболел. Диллон отправил Джоан в тюрьму. Кстати, твой мул, Том, находится у нас в конюшне.
Резерфорд протянул руку Эстер, но прежде чем та успела подняться, я первым вскочил со стула:
– Я сам провожу сестру.
– Том, я хотел бы поговорить с тобой наедине, – сказал Мэйнон. – Нужно обсудить еще одно дело…
Я решил, что речь пойдет о заявлении Криссы Мур и ее отношениях с моим отцом, но заколебался: у меня не было ни малейшего желания отпускать Эстер одну с Резерфордом. С другой стороны, неизвестно, представится ли еще такая возможность побеседовать с судьей с глазу на глаз и объяснить ему, насколько это нелепо: подозревать моего отца, честного и достойного человека, в столь гнусном поступке.
– Не волнуйся, брат, я справлюсь. – Эстер встала. – Это очень простая задача. И я не сомневаюсь, что мистер Резерфорд сумеет оградить меня от разного рода неожиданностей. – Уверенность сестры была встречена заискивающей улыбкой ее провожатого.
Охотник за ведьмами придержал дверь перед Эстер, а когда та вышла, несколько смущенно поклонился нам и устремился следом.
Мэйнон помолчал, затем указал на графин с вином и вопросительно приподнял бровь. Чтобы не обижать хозяина, я кивнул.
Разливая вино, судья заговорил дружелюбным тоном:
– Похоже, храбрости твоей сестре не занимать. Удивительно для столь юной девушки.
– Верно, – согласился я, принимая бокал. – Эстер… многие назвали бы ее кроткой, но на самом деле…
Мэйнон сделал глоток и улыбнулся:
– А на самом деле altissima quaeque flumina minimo sono labuntur.
Полноводные реки текут бесшумно? Интересно: Мэйнон пытается таким образом что-то выведать о характере сестры?
– Да, сэр, в том возрасте, когда дети обычно становятся жестоки и нетерпимы друг к другу, Эстер, напротив, искала дружбы с девочками из деревни. Помню одну – дочь шорника, крупная и грубоватая. Эстер даже жаловалась, что девочка обижает ее, обзывает серым мышонком, а проходит пара дней – и они вновь лучшие подруги. Ну, вы знаете, какими бывают девчонки.
Мэйнон вздохнул:
– Знаю, у меня три дочери. Извини, продолжай, пожалуйста.
– Однажды Эстер вернулась домой заплаканная и с расцарапанным лицом. Я спросил, что случилось. Сестра рассказала, что они играли с девочками возле старого дуба и нашли в траве упавшее с дерева гнездо. Одно яйцо в нем оказалось целым, без единой трещинки. Кто-то из старших девочек предложил разбить его, чтобы посмотреть, есть ли внутри птенчик. Она думала, что подругам захочется поиграть с ним. Но Эстер решила, что ни за что не позволит им мучить живое существо. Сестра встала над гнездом и никого не подпускала. Когда же девочка попыталась оттолкнуть ее, Эстер бросилась в драку. – Меня переполняла гордость за младшую сестру, которая расстраивалась до слез, если забывала слова псалма, и не могла видеть, как режут домашнюю птицу. А сейчас Эстер стояла передо мной, покрытая боевыми шрамами и сжимая в ладошке крапчатое яйцо, спасенное в неравном бою. Помню, она стыдилась, что повела себя столь дерзко, отчего слезы еще сильнее бежали по ее щекам. Я подхватил сестру на руки и сказал, как мне кажется, то, что ей следовало знать: нет ничего недостойного в том, чтобы защищать слабых и беспомощных! Бог видел ее поступок и наверняка считает, что она совершила доброе дело.
– Птенец вылупился? – спросил Мэйнон так, словно история его захватила.
Я решил, что это умение выглядеть заинтересованным, когда на самом деле тебе совершенно неинтересно, – на мой взгляд, история была самой заурядной.
– Вылупился, – ответил я, припомнив собственное удивление, когда это произошло. – Галка. Умная птица. Обосновалась у нас в сарае и прожила там несколько лет. Мне же в результате пришлось еще и кормить птенца, – усмехнулся я, – потому что Эстер оказалась слишком жалостливой, чтобы добывать для него червяков.
– А потом?
– Однажды он улетел, и больше мы его не видели. Горю Эстер не было предела.
– Если бы все девушки были такими чувствительными, – с сожалением вздохнул Мэйнон. Затем он кинул быстрый взгляд на дверь. – Кстати, только между нами, что ты думаешь о Резерфорде?
Мэйнон пытается вызвать меня на откровенность? Слушает мою болтовню, проявляет сочувствие, интересуется моим мнением о своем подчиненном, хотя не должен бы этого делать. Я представил красивое лицо Резерфорда, его преувеличенно изысканные манеры и снова почувствовал раздражение. Для меня не было секретом, что моя собственная физиономия обычно выдает все, что у меня на сердце. Поэтому я изо всех сил постарался сохранить невозмутимый вид и безразлично пожал плечами.
– Я о нем не думаю. Мне не приходилось иметь с ним дело.
– А ты изменился, – заметил Мэйнон, пристально глядя на меня. – Я помню мальчика, у которого на лице было написано все, что он думает, и который ответил бы на этот вопрос, не стесняясь в выражениях.
Когда я молча улыбнулся, судья продолжил:
– Резерфорд – мой племянник. Сын брата моей жены. Не родная кровь, но все же заслуживает того, чтобы взять его на службу, хотя бы из родственных чувств. Джон хорошо справляется. И он умный. Помню, в детстве Джон был невероятно набожным мальчиком. Ему прочили церковную карьеру.
– А сейчас он стал менее набожным?
Мэйнон неопределенно вскинул брови и сделал глоток вина.
– На его долю выпали испытания. Возможно, сейчас блеск церковного служения для него несколько померк, но, я уверен, Джон остается преданным слугой Господа. Мальчику пришлось пройти трудный путь. Несколько лет назад Джон женился. Ее звали Анна. Ослепительно красивая девушка. Джон был хорошим и преданным мужем.
– Был?
Судья кивнул.
– Да, был. Анна забеременела. Ребенок родился в срок. Мальчик. Но мать умерла от родильной горячки. К утру ее не стало. – Он рассеянно крутил в пальцах ножку бокала. – Джон отдал ребенка кормилице на Фенские болота[14]14
Историческая область, занимающая южную часть графства Линкольншир, серверную часть Кембриджа и западную часть Норфолка; низинная равнина в прошлом была покрыта обширными торфяными болотами. В настоящее время большая часть земель осушена и используется в сельском хозяйстве.
[Закрыть]. Это было единственное, что он мог сделать. Да, – кивая самому себе, повторил Мэйнон, – единственное. Но никто и подумать не мог… – Судья замолчал и посмотрел на меня.
– Что не мог подумать, сэр? – Сам того не ожидая, я оказался захвачен рассказом.
– Младенец умер. Из-за отсутствия должного ухода, – с профессиональной прямотой и жесткостью закончил судья. – А кормилица еще в течение нескольких месяцев продолжала получать от Джона плату за содержание ребенка и писать в отчетах, каким хорошеньким и здоровеньким растет его сын. Позже выяснилось, что женщина закопала труп в огороде возле своего коттеджа. Там нашли еще несколько тел. Джон был вне себя, он словно бы лишился рассудка.
Я изо всех сил пытался представить вежливого, изысканно одетого Резерфорда молодым отцом, помешавшимся от горя. Безусловно, я сочувствовал ему, но чисто теоретически. Мысль о том, чтобы доверить своего ребенка одной из тех неотесанных грубых кормилиц, которых мне приходилось видеть на улицах Нориджа, приводила меня в дрожь.
– Мне жаль, – осторожно произнес я.
В душе у меня было нечто большее, чем простая жалость, но я понимал, что судья играет на моих чувствах, и решил не демонстрировать излишней впечатлительности.
– Да. И он с головой ушел в работу. У него неплохо получается. Что касается кормилицы, после соответствующего разбирательства женщину повесили. Джон присутствовал на ее казни.
– Ну что же, человек должен знать все тонкости своей профессии, – осторожно заметил я.
Мне доводилось видеть, как вешают преступников – и мужчин, и женщин, – по-моему, варварская практика.
– А что ты поделывал? – более шутливым тоном спросил Мэйнон. – Сражался за парламент[15]15
Английская революция (1640–1660) – переход Англии от абсолютной монархии к буржуазной республике, завершился смертью Кромвеля и реставрацией монархии. Первая Гражданская война началась в августе 1642 года, когда Карл I приказал поднять свое знамя над Ноттингемским замком.
[Закрыть]? Но эта склока не будет длиться вечно.
– От души надеюсь, сэр! Я столько насмотрелся войны – хватило бы, чтобы удовлетворить самую кровожадную натуру.
– Да, бог даст, все скоро закончится. И чем займешься?
– Отец хотел, чтобы я изучал право.
– Но у тебя иные планы? – Мэйнон, уловив неуверенность в моем голосе, нахмурился.
– Чтобы попасть в Судебную палату[16]16
Inns of Court (англ.) – традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии и Уэльсе. Любой адвокат должен состоять в одной из четырех юридических корпораций, или палат – Линкольнс-Инн, Грейс-Инн, Миддл-Тэмпл, Иннер-Тэмпл. В XIII веке Великой хартией вольностей было постановлено, что судьям не следует кочевать по стране и что так называемые суды общегражданских исков должны вершиться в одном определенном месте, которым со времен Генриха III служил Вестминстер. Молодые люда, желавшие стать членами палаты, поступали в ученики к опытному адвокату на один-два года. Пройдя ряд испытаний, учащийся получал звание адвоката в своей корпорации.
[Закрыть], необходимо учиться в одном из университетов…
– Разве для молодого человека твоих способностей это представляет сложность? – Мэйнон умел польстить, из него наверняка получился бы искусный политик, решись он оставить тихую жизнь провинциального судьи.
– Отец отправил меня к учителю, чтобы тот помог подготовиться к экзаменам.
Лицо Мэйнона просияло.
– Да-да, припоминаю, ученый муж из Бакингемшира[17]17
Графство в Юго-Восточной Англии.
[Закрыть]. Святые угодники, если не ошибаюсь, ты готовился поступать в Кембридж?
– Верно, сэр.
– А потом учитель подвел тебя?
Я залился краской. Трудно было предположить что-либо более далекое от истины. Но мне не хотелось посвящать дотошного судью во все детали моего поступка, все еще тяжким грузом лежавшего у меня на сердце.
– Это был мой провал, сэр, – признался я. – Мистера Мильтона не в чем винить. – И хотя я взял на себя ответственность за наш разрыв с учителем, имя Джона Мильтона, произнесенное вслух, оставило на языке неприятный привкус. Я предпочел поскорее завершить разговор об учебе: – А теперь по моей собственной вине средств на образование не осталось.
Судья задумчиво покачал головой.
– Хорошо, что у тебя хватает смелости признать прошлые ошибки. Обдумай хорошенько планы на будущее. Прежде всего, конечно, позаботься об отце и присмотри за фермой, но может так случиться, что, когда неразбериха в стране уляжется, я помогу тебе справиться со всем остальным.
– Благодарю вас, сэр. Вы так…
Мэйнон махнул рукой:
– Все ради твоего отца. Это меньшее, что я могу сделать для моего старого друга.
Упоминание об отце вызвало у меня острейшее чувство вины. И не только потому, что мы оставили его одного, беспомощного в пустом доме и что накануне я упустил возможность повидаться с ним, пока он еще был в состоянии разговаривать. Намного хуже было другое: как часто, слишком часто я подводил отца и обманывал его доверие.
– Кстати, о твоем отце, – с прежним дружелюбным выражением начал судья, – в связи с Криссой Мур… один деликатный момент. Я, правда, пока не беседовал с ней как следует…
Я вздохнул с облегчением, когда на пороге появились Резерфорд и Эстер. Вслед за ними в комнату вошел тот самый запропастившийся секретарь. Судя по слегка неуверенной походке и покрасневшим глазам, молодой человек по дороге заглянул в таверну.
Рассказ Мэйнона о племяннике заставил меня по-новому взглянуть на Джона Резерфорда. Сама по себе история – смерть младенца – не была столь уж необычной. Я знал немало людей, потерявших ребенка, правда не при таких ужасных обстоятельствах. Но тем не менее пережитая трагедия объясняла холодность этого человека, скрывавшуюся за преувеличенно-изысканными манерами, и фанатичное рвение в охоте за ведьмами. Оставалось надеяться, что боль, которую он носил в себе, не повлияет на его способность придерживаться истины в судебном расследовании.
Обернувшись к Эстер, я увидел, что та вся дрожит, а ее маленькие ручки сжимают полы плаща, в который она зябко куталась. Я вскочил и бросился к сестре – слишком резкое движение, стоившее мне нового приступа боли.
– Эстер, с тобой все в порядке?!
– Да, – пролепетала сестра.
Веки у нее были красными, почти каку Тимоти.
– Пойдем к огню. – Обняв Эстер за плечи, я повел ее к камину.
Она покорно шла и замерла передним, уставившись на пляшущие языки пламени.
Резерфорд уселся к столу и налил себе бокал вина.
– Юная леди опознала задержанную, Джоан Гедж, – сообщил он судье, с одобрением поглядывая на Эстер. – Приятно встретить девушку столь чуткую и благочестивую. Вид тюремных камер, без сомнения, произвел на нее тягостное впечатление, но мисс Тредуотер с честью выполнила свой долг.
Стараясь не обращать внимания на сидящих за столом мужчин, я обратился к Эстер:
– Ты видела Джоан? Как она? Здорова?
Когда Эстер заговорила, ее испуганный голос звучал едва слышно.
– Она… она не сказала ни слова. Я так долго стояла там, а она… – Шепот Эстер оборвался.
Я взял ее за хрупкие плечи и развернул к себе, проклиная собственную неуклюжесть. Лицо сестры было залито слезами.
– Мы должны как можно скорее вернуться домой, – заявил я, обращаясь к судье и его помощникам. – Давайте займемся показаниями сестры.
– Да-да, начнем без промедления, – согласился Мэйнон и жестом указал секретарю на перо и бумагу. – Пожалуйста, мисс Тредуотер, проходите к столу и садитесь.
Глава 7
– Вопреки моим запретам, Крисс и Джоан часто ночевали в одной комнате, – начала Эстер дрожащим голосом. – Они вырезали какие-то знаки на дверном косяке и на оконной раме, так что я боялась зайти к ним. В спальне Джоан стоял дурной запах. На мои расспросы она отвечала, что всего лишь окуривала помещение дымом, чтобы отогнать болезни, как научила ее матушка, миссис Гедж. Я видела, как они закапывали что-то в саду после захода солнца. Но не решилась выйти посмотреть. А утром не смогла найти то место. Каждый раз, когда я проходила мимо, девушки шептали проклятия мне в спину. Меня мучили ужасные головные боли и боль в животе, а временами я не могла понять, где нахожусь и что делаю. Так они затуманили мой разум. И погода была ужасная – они вызывали сильный ветер и молнии, хотя в небе не было ни облачка. Им нравилось пугать меня…
Рассказ продолжался в том же духе. Секретарь аккуратно записывал показания. Мэйнон делался все более и более хмурым. Иногда он задавал вопросы, на которые сестра отвечала с кротким видом. Я с восхищением наблюдал за тем, как судья искусно ведет разговор, направляя его в нужную сторону и при этом не оказывая видимого давления на собеседницу. Я решил. что прежде сильно недооценивал этого человека. Что касается сестры, она с достоинством выдержала допрос, и хотя говорила робко, ничто не позволяло усомниться в искренности ее слов.
Что касается судьи, вид он имел мрачный. И я понимал почему.
В отчете Эстер, логичном и полном с ее точки зрения, никаких очевидных доказательств причастности Джоан к черной магии не было. В нем вообще не было ничего, что дало бы судье основания и дальше задерживать нашу служанку. Я мысленно перевел дух. Красочный рассказ сестры несколько поколебал мою уверенность в том, что Джоан не состояла в каком-то глупом сговоре с Криссой Мур, но мое мнение о девушке осталось прежним: она, как и ее хозяйка, была доверчивой и наивной, как ребенок, и новой служанке не составляло труда настроить одну против другой. Теперь же, когда пагубное влияние Мур стало очевидным, я надеялся, что Мэйнон найдет способ освободить Джоан. Она вряд ли сможет вернуться к работе у нас в доме – да и сама Джоан едва ли этого захочет, – но, по крайней мере, у меня будет возможность дать ей хорошие рекомендации, с которыми девушку возьмут на другую работу, а также сделать что-то для ее матери.
Мэйнон подал знак секретарю, чтобы тот прекратил писать. Несколько мгновений судья сидел молча, опершись подбородком на сомкнутые в замок руки и погрузившись в задумчивость. Затем он заговорил, тщательно подбирая слова:
– Мне кажется, у нас нет достаточных улик против Джоан Гедж и ее матери. Во всяком случае, недостаточно, чтобы привлечь их к суду.
– Их отпустят?
Последовала долгая пауза.
– Нет, – медленно произнес судья. – Пока нет. Нам еще предстоит обыскать коттедж миссис Гедж, а также провести осмотр у вас в доме.
Я согласно кивнул, с самого начала ожидая нечто подобное. Ну что же, нам скрывать нечего.
– Кроме того, сегодня во второй половине дня состоится допрос Криссы Мур, – продолжил судья. – Учитывая, что девушка ничего толком не сообщила о себе – кто она, откуда родом, не было ли с ее стороны намерения… соблазнить вашего отца… Похоже, против нее у нас имеются более веские улики.
– Она что-то сказала в свою защиту, пыталась оправдаться? – спросил я.
– Ни слова. С тех пор как ее арестовали – молчит как немая.
– Она всегда была тихой, – внезапно подала голос Эстер.
Мы дружно посмотрели на нее. Сестра, казалось, смутилась, что заговорила без приглашения. Но, увидев наши вопросительные взгляды, добавила:
– Это было дурное молчание, непочтительное.
Мэйнон вздохнул:
– Ну как бы там ни было, девушку невозможно принудить говорить в теперешнем ее состоянии…
– В каком состоянии? – спросила Эстер.
Сестра сидела боком ко мне, так что я видел ее чистый профиль. Моим первым желанием было предложить ей какую-нибудь ложь. Однако фитиль уже тлел, и мои выдумки только усложнили бы ситуацию.
Я взял Эстер за руку и заговорил как можно мягче:
– Девушка утверждает, что беременна…
Пальцы сестры напряглись.
– Но это, конечно же, нелепая выдумка. Я убежден, она просто ищет способ избежать суда.
Сестра тихо заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Мэйнон выглядел растерянным. Но Резерфорд с нескрываемым восхищением смотрел на Эстер. Я понял – пора уходить, и поднялся со стула.
– Моя сестра расстроена. Я отвезу ее домой, если от нас больше ничего не требуется.
Мэйнон торопливо кивнул. Перед уходом я решил напомнить судье о помощи, которую он пообещал нам.
– Еще раз хочу поблагодарить вас, сэр, – сказал я, – за ваше предложение прислать своего лекаря. Само собой, я оплачу все расходы.
Последовал обмен любезностями. Мы покинули кабинет судьи и двинулись вниз по лестнице. Я шел, опираясь на деревянные перила, передо мной спускался Резерфорд, поддерживая горько всхлипывающую Эстер. Каждый шаг отдавался болью в ноге. Похоже, моя рана открылась. Внезапно я всем телом ощутил накопившуюся усталость и постоянное недосыпание. Оказаться бы сейчас в чистой и теплой постели – мысль представилась невероятно соблазнительной, но я отогнал ее. Впереди меня Эстер склонилась к Резерфорду, позволив ему крепче подхватить ее под локоть. Кавалер был чрезвычайно внимателен и не переставал что-то бормотать ей на ухо. Как ни напрягал я слух, мне не удалось уловить ни слова, но то, что видели мои глаза, приводило меня в изумление: неужели сестре нравится это гнусный льстец?! То, что Эстер приглянулась Резерфорду, учитывая ее молодость, скромность и набожность, я мог понять – похоже, он был из тех мужчин, кто ценит подобные качества в девушке, – но чтобы сестра ответила ему взаимностью – невероятно! И тем не менее вот она стоит посреди выложенного плиткой нижнего холла, слезы высохли, а на бледных щеках появилось слабое подобие румянца.
– Мистер Резерфорд, – подходя к ним, я старался не хромать: если сестра увидит, с какой болью дается мне каждый шаг, она снова разволнуется, – я хотел бы поговорить с той девушкой прямо сейчас.
– С девушкой? – напустив на себя рассеянный вид, переспросил Резерфорд. – С ведьмой? Не думаю, что вам удастся ее разговорить. Я несколько часов провел у нее в камере – безрезультатно. Молчит как рыба.
– И все же. Я попытаюсь. Хочу поговорить с ней, а также с миссис Гедж и Джоан.
Резерфорд заколебался. Я видел, что его так и подмывает отрезать «нет», но, покосившись на Эстер, он прикусил язык и неохотно кивнул:
– Ладно, я предупрежу констебля.
Резерфорд нырнул в низкую каменную арку, за которой, как нетрудно было догадаться, находился проход в тюремные камеры. Отсутствовал он совсем недолго, буквально через пару минут вновь появился на пороге и поманил меня, приглашая спуститься.
Прежде чем уйти, я усадил Эстер на свободную лавку в дальнем углу холла.
– Подожди здесь. Я скоро.
Сестра вцепилась мне в запястье.
– Тебе обязательно идти туда?
– Ты ведь пошла. Я считаю тебя очень храброй, Эстер.
– Нет. – Сестра покраснела. – Это был мой долг. И моя обязанность перед Господом.
– Ну вот, теперь настал мой черед. А пока меня нет, мистер Резерфорд побудет с тобой. Не бойся, я не задержусь.
Серые квадратные плиты зала для посетителей уступили место грубо обтесанному камню винтовой лестницы, ведущей в камеры. Спускаясь по ней, я думал об Эстер, чьи маленькие ножки совсем недавно ступали по этим камням. Я представил, как трепетало ее сердце, когда она погружалась в сумрак подземелья, оставив позади дневной свет. На мгновение я почувствовал себя виноватым, что в этот момент меня не было рядом. Но затем на память пришел разговор с Мэйноном: похоже, у того сложилось благоприятное мнение обо мне. Возможно, с его помощью я сумею получить профессию юриста. Тогда буду в состоянии содержать сестру и помогать отцу, если, конечно, ему суждено поправиться.
Тюрьма не произвела на меня особого впечатления. Мне уже приходилось бывать в подобных местах. Однажды – случай, который не был известен ни отцу, ни сестре – меня арестовали за пьяный дебош. Не помню, как оказался внизу, в камере – туман в голове был слишком густым, – но зато отлично запомнил, как поднимался наверх, после того как меня отпустили, вытряхнув все до последнего пени, – плата за то, чтобы дело было закрыто без предъявления обвинений. Однако в отличие от новой и довольно просторной тюрьмы в Норидже, где я провел ночь, подземелье в Уолшеме оказалось глубже и теснее, а в остальном все то же: зловоние сточных вод, которые просачивались вниз из городских канав, тяжелый запах множества немытых людских тел и затхлые испарения из недр земли.
Удушающая атмосфера наполнила меня тоской по морозному воздуху, который вдыхаешь полной грудь, объезжая пастбища, и по свежести морского ветра, дующего с побережья. Я осторожно шагал со ступеньки на ступеньку, придерживаясь рукой за стену и стараясь не обращать внимания на слизь, покрывавшую древние камни.
Я добрался до нижней площадки. Кто-то, вероятно констебль, предусмотрительно зажег свечи, укрепленные в держателях на стене. Открывшееся передо мной пространство было освещено слабым мерцающим светом. Но я сумел рассмотреть длинный узкий коридор, стена с одной стороны была облицована каменными плитами, а вдоль другой располагались камеры, забранные частой решеткой, расстояние между прутьями было достаточным, чтобы просунуть внутрь кусок хлеба и кружку воды – все, на что могли рассчитывать узники, да и то если им повезет. К промозглому запаху плесени добавилась вонь прокисшего эля и рвоты.
– Хорошо, верно?
Раздавшийся над ухом низкий грубый голос заставил меня вздрогнуть. Я обернулся, недоумевая, каким образом ухитрился не заметить такого громадного и неуклюжего человека, следовавшего за мной по пятам. Казалось, на меня надвинулась песчаная дюна. Констебль Диллон, широкий в плечах, с массивной, как у быка, шеей, протягивал мне руку и улыбался до ушей. Я хорошо помнил нашего констебля: он был на редкость жизнерадостной натурой – удивительно, если учесть, какой неблагодарной работой ему приходилось заниматься.
Хотя сами обязанности Диллона были просты: задержать, запереть в камере, а затем предъявить суду тех, кого принято считать отбросами общества, – браконьеров, пьяниц, проституток и отцов незаконнорожденных детей. При мысли о последних меня снова охватила злость на ту женщину, ради встречи с которой я спустился в эту клоаку.
Властителем адского подземелья был Диллон. По общему мнению горожан, он отлично справлялся, а если сравнивать его с другими людьми, занимающимися подобным ремеслом, то не ошибусь, если скажу: констебля можно считать достойным и порядочным тюремщиком. Освобожденные из-под стражи частенько присылали ему в знак благодарности бочку моченых яблок на День святого Михаила и копченый окорок на Рождество. Многие говорили о его рассудительности и сильном певческом голосе. Повешенные тоже не были в претензии к констеблю Диллону.
– Констебль, – я пожал его мясистую руку, – рад вас видеть, но не уверен, что место нашей встречи можно назвать хорошим. – Я кивнул в сторону сумрачного коридора.
Диллон расхохотался и сделал несколько шагов вперед, пригибая голову под низкими каменными сводами.
– Это дворец, парень! По сравнению с некоторыми тюрьмами, которые мне довелось видеть, – настоящий дворец. Мэйнон – славный человек – навел тут порядок. До того, как он занялся этим подвалом, здесь не было ничего, кроме крыс и бочек с элем, а заключенных приходилось держать в свинарнике позади моего дома.
Невероятно, но Диллон не получал жалованья за свою работу. У него имелся взятый в аренду участок земли, который приносил небольшой доход. Должность констебля, предоставленная ему магистратом, формально не оплачивалась. В результате сын Диллона возделывал поля, пока его отец возился с бродягами и нищими Уолшема. Но судья Мэйнон был умным человеком. Он не желал способствовать развитию взяточничества и мелкого подкупа на своей территории, которые неизбежно возникнут, если возложить исполнение предписаний закона на человека с пустыми карманами. Всем в городе было известно, что судья платит Диллону из собственных средств.
Под ноги нам метнулась быстрая серая тень.
