Текст книги "Левиафан"

Автор книги: Хелен-Роуз Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 18

Мир замер и погрузился в тишину. Пока я спускался в подземелье с бумагой, на которой Мэйнон с неохотой нацарапал свою подпись, небо очистилось от низких ватных облаков. Бледная луна освещала припорошенную снегом землю, бегущую под копытами коня. По обеим сторонам дороги тянулись бесконечные поля, пустые и унылые. Над головой в черном небе мерцали морозные звезды. Мир в эту ночь мог быть сотворен заново – такой свежестью и чистотой дышало все вокруг.

Теперь, когда Мэри сидела передо мной в седле, я ощущал давно забытое чувство умиротворения. Она не проронила ни слова с тех пор, как мы покинули тюрьму, даже после того, как я рассказал, каким образом удалось освободить ее. Казалось, она настолько привыкла находиться в компании собственных мыслей, что иного общества ей и не требовалось. Мэри мерно покачивалась в такт движениям лошади. На ней было тонкое платье, но теплый плащ, полами которого я закутал мою спутницу, согревал нас обоих. Мы миновали несколько мостиков над канавами, рощицу, где ветви деревьев были густо облеплены инеем, а Мэри по-прежнему молчала. Я искренне восхищался ее умением пребывать в тишине.

Возле пустоши Белая Лошадь мы повернули на юг. Поначалу я намеревался проехать еще милю к востоку и заглянуть в имение к Резерфорду, но затем передумал. Мысль об Эстер сводила меня с ума, хотелось как можно скорее оказаться на ферме. Однако наше путешествие домой занимало больше времени, чем дорога в Уолшем, поскольку теперь Бену приходилось нести двоих.

– А знаешь, я не отказался бы выслушать твою историю, – прервал я молчание, когда мы выехали к реке и двинулись вдоль берега, удаляясь от города в сторону моря. – После моего возвращения домой… у нас там полная неразбериха. Думаю, немного правды не помешает.

Я почувствовал, как напряглись ее спина и плечи. Затем она заговорила тихим голосом:

– Это история, в которую я и сама с трудом верю. Сомневаюсь, что ты поверишь в нее.

– Разве мои поступки не доказали обратное? Да, поначалу я вел себя как самоуверенный дурак, но сейчас, думаю, настало время начать доверять друг другу.

– Очень хорошо, – согласилась она. – И с чего же мне начать? – Слова Мэри звучали многообещающе, но на самом деле – я чувствовал это – она все еще не доверяла мне, ее тон был резким и настороженным.

– С самого начала. Кто ты и откуда?

– Из Лондона. Мой отец был кузнецом. Он считался искусным мастером, его работа пользовалась спросом. В то время моя семья жила в достатке.

– Как звали твоего отца?

– Эдвард Мур. Мы жили в Саутуарке[49]49
  Один из районов Лондона, расположен на юге города.


[Закрыть]. Помню, как у нас любили травлю быков[50]50
  Кровавая забава с использованием бульдогов, которых натравливали на быка. Была популярна в Англии до середины XIX века, затем запрещена.


[Закрыть]. Собаки вцепляются в животное мертвой хваткой… Ну ты знаешь. Я ненавидела это развлечение. Но вообще-то я немного помню из тех времен. Мне было девять, когда мы переехали в Клеркенуэлл[51]51
  Район в Центральном Лондоне.


[Закрыть], потому что отец боялся чумы[52]52
  Вероятно, речь идет об одной из крупных вспышек чумы, произошедшей в Лондоне в 1625 году, тогда от болезни умерло 35 тысяч человек.


[Закрыть]. И оказался прав. Примерно через год он заболел сам, а за ним и мать. Оба ушли в считанные дни. У меня на руках остался малютка Генри. Да я и сама была еще ребенком. А отец… он увлекся азартными играми и пустил на ветер почти все наши сбережения.

Мэри говорила ровным деловитым тоном, но за ее напускным спокойствием скрывалась боль.

– И как же вы жили?

Когда Мэри упомянула чуму, я вспомнил Элизабет, но воспоминание было коротким и быстро исчезло. Даже черты ее лица стерлись из моей памяти – то, что я считал любовью, оказалось мимолетным увлечением, которое схлынуло, как морской прилив.

– Я побиралась, – просто ответила она. – Держала на руках младенца и просила милостыню. Пока Генри был маленьким, мы справлялись, но потом он подрос и уже не вызывал прежней симпатии у прохожих. Подавать стали хуже, и мне пришлось искать другие способы, как прокормить его и себя. – Мэри пожала плечами. – И тогда я овладела кое-каким ремеслом.

– Каким ремеслом?

Она помолчала, затем набрала полную грудь воздуха, словно решившись быть честной до конца, и заговорила:

– Отец научил меня обращаться с металлом и разбираться в разных сложных механизмах: например, чинить часы. Ну а когда настала нужда, я поняла, что могу найти моим знаниям несколько иное применение.

– Что за применение?

– Отмычки.

Когда я, потеряв от изумления дар речи, не ответил, Мэри рассмеялась:

– Ну да, я стала воровкой. Но заниматься таким ремеслом в Лондоне было бы слишком рискованно. Поэтому мы с Генри переезжали из города в город. Я присматривала богатые имения или дома зажиточных фермеров, вроде твоего, и обчищала их. Так мы добрались до Нориджа. Однако таскать за собой Генри становилось неудобно. Я решила поискать место, где мы могли бы поселиться. Люси предложила нам крышу над головой. Само собой, она хотела, чтобы я работала на нее, но раздвигать ноги для вонючих мужланов, которых она называла «клиентами», я не желала. И мы договорились: я отдаю ей половину своей выручки, а она в мое отсутствие присматривает за Генри. Я назвалась вымышленным именем: не хотела, чтобы дурная слава борделя Люси Беннетт тянулась за нами, поскольку все еще надеялась, что однажды мы с братом уйдем оттуда и начнем новую жизнь.

– Люси держала слово?

– По большей части да. Хотя Люси не переставала твердить, как сильно ее клиенты интересуются мной и что такая «чистая» девушка, как я, могла бы удовлетворить запросы таких развратных дураков вроде Мэйнона, которые не могут отказать себе в удовольствии посетить бордель, но при этом опасаются оспы и французской болезни[53]53
  Сифилис.


[Закрыть]. Но я не собиралась становиться игрушкой для ее клиентов. Я видела, что они делают с девочками и сколько лекарств потом уходит на то, чтобы лечить их. Видела и младенцев, появляющихся на свет слабыми и больными, которые умирали через несколько дней после рождения. Нет, такая жизнь была не по мне.

– И ты предпочла воровать? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

– Предпочла? – Мэри откинула голову и расхохоталась. – Предпочла пробираться в дома богатеев, задабривая их сторожевых псов кусками мяса, и улепетывать от ночных сторожей, которым случалось набрести на незапертую дверь и заподозрить неладное? Постоянно рисковать, зная, что если однажды меня схватят, то вздернут на виселице. Да, предпочла это грязным объятиям мужчин, один за другим приходящих в мою комнату, и ранней нищенской смерти – да, я предпочла воровать. А кто выбрал бы иное? Подумай, прежде чем судить меня. К тому же я хотела другой, лучшей жизни для Генри, и я откладывала, сколько могла. Я с радостью бросила бы свое ремесло, но сперва нужно было накопить достаточно для нас обоих.

Уже тогда Мэри умела пристыдить меня так, что я чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, хотя за годы, что мы прожили вместе, она не часто пользовалась этой своей удивительной способностью.

– Да, конечно, Мэри, прости. – Я залился краской. – Я не вправе судить. Твой выбор – это твое дело.

– Нет, и твое тоже, – снова усмехнулась Мэри. – Я планировала ограбить твой дом, а кончилось тем, что поселилась в нем.

– Ах вот оно что. Итак, в твоей истории появляется мой отец. – Упоминание об отце болью отозвалось в сердце, мой голос дрогнул.

– Да, он поймал меня, – чуть тише сказала Мэри, словно чувствуя горечь моей утраты.

– Каким образом?

– Обычно я дожидалась, когда обитатели дома отправятся спать. Люди в деревне ложатся рано и спят крепко. Поэтому достаточно затаиться где-нибудь неподалеку от намеченного особняка, а когда стемнеет, приниматься за дело. У твоего отца на дверях надежные замки, и все же одна из моих отмычек подошла.

– У тебя много отмычек? – спросил я. Мне всегда было интересно, каким образом воришки управляются с замками.

Мэри пожала плечами.

– О, в этом и состоит хитрость. Разновидностей замков не так уж и много. Носи с собой достаточное количество ключей, и можно не сомневаться – один из них непременно подойдет. Ну так или иначе, я вошла в дом, обыскала нижний этаж, но ничего ценного не нашла, и также – ничего похожего на денежный ящик. Известно, что многие фермеры хранят денежные ящики в спальне под кроватью. И я отправилась на второй этаж. Это риск. Но я и так уже слишком далеко зашла, и отступать было поздно.

Я вспомнил связку ключей, обнаруженную в спальне под отцовской кроватью. Тогда находка привела меня в замешательство. Но теперь-то понятно, что это были за ключи.

– Трудно поверить, что можно войти в спальню к человеку, а он этого не заметит, – с сомнением заметил я.

– Ничего сложного, – возразила Мэри. – Если мужчина громко храпит, значит, сон его крепок.

– Но ты все же разбудила отца?

– Нет. Я с самого начала допустила ошибку – решила, что он уже лег в постель. Но, войдя в комнату, поняла, что там пусто. Я хотела убежать, и вот тут-то он меня и сцапал.

– И что он сделал?

Мэри помолчала. Затем сказала с тяжелым вздохом:

– Это самая постыдная часть истории.

– Почему?

– Твой отец знал, что, если отдаст меня констеблю, виселицы мне не миновать. И он этого не сделал. Но зажег лампу, согрел сидр, отрезал ломоть хлеба и, усадив за стол, рассказал о милосердии Бога, о месте и важности всякого творения в Его мире. – Голос Мэри дрогнул, я и сам был охвачен эмоциями. К горлу подкатил тугой ком, что-то горячее нестерпимо давило на веки изнутри, внезапно из глаз моих хлынул неудержимый поток слез. Я попытался сдержать их, но Мэри услышала, как я хлюпаю носом, и обернулась. Я извинился.

– Он был самым добрым человеком на свете, – мягко сказала она. – Неудивительно, что ты скучаешь по нему.

– И что было дальше? – спросил я, вскидывая глаза к ночному небу и фокусируя взгляд на луне.

– Он предложил честную работу и крышу над головой. Поначалу я отказывалась, потому что не верила, что кто-то может просто так позаботиться обо мне, не желая ничего получить взамен. Но твой отец снова заговорил о служении Богу и о Его воле. Он сказал, что Бог любит меня. А еще сказал, что это не случайность – ему захотелось пить, он встал, чтобы принести кружку воды, и нашел меня. И если я сейчас откажусь, то, возможно, буду действовать против воли Боги и того плана, который у Него есть на мой счет.

– Однако Генри ты оставила у Люси?

– Я не могла злоупотреблять щедростью твоего отца. Он и так был слишком добр ко мне. Хорошо платил за работу и никому не сказал, даже твоей сестре, при каких обстоятельствах познакомился со мной. Часть денег я отсылала Люси на содержание Генри и понемногу откладывала. Надеялась со временем забрать брата и найти место для нас.

Мэри упомянула сестру, и я осмелился наконец задать тревоживший меня вопрос:

– А что Эстер?

– Я и пытаюсь рассказать о твоей сестре, но… это не так-то легко сделать.

– Думаю, настала пора выложить все начистоту. Итак, что с ней?

– Да, конечно. – Мэри кивнула. – Эстер не делала мне ничего плохого, во всяком случае поначалу. Я видела, что мое присутствие в доме ей не по душе, что, в общем, и понятно. Она тревожилась за отца, боялась, что я каким-то образом обману его, и, думаю, была просто сбита с толку. Эстер спрашивала меня, кто я и откуда. Я ответила, что из Лондона, приехала в поисках работы – в каком-то смысле так и было. Но, кажется, она не поверила. А внимательное отношение твоего отца ко мне вызвало у Эстер ревность.

– Она плохо с тобой обращалась? – спросил я, вспомнив тот ужасный голос, которым разговаривало со мной чудовище.

На самом деле в течение всего дня я ни на секунду не забывал о нем. Интересно, Мэри тоже слышала этот голос?

– Я бы так не сказала. Эстер вела себя крайне сдержанно. И благочестиво. Но вскоре я почувствовала что-то неладное в ее поведении.

– Что именно?

– Разные мелочи. Например, она следила за мной. Находясь в доме, я часто ловила на себе ее пристальный взгляд. А иногда, наоборот, казалась отсутствующей. Даже не сразу реагировала, когда обращаешься к ней. Однажды я зашла в ее спальню и отчетливо почувствовала запах подгнивших морских водорослей. Я обыскала всю комнату – и ничего. И животные в ее присутствии вели себя странно – собаки и лошади просто шарахались от Эстер. Джоан, кстати, тоже сторонилась твоей сестры.

– Джоан объяснила почему?

– Сначала нет. Она была робкой девушкой. Но потом призналась, что рядом с Эстер ей становится холодно. А в голову лезут мысли обо всех дурных поступках, которые она совершила. Джоан посоветовала заглянуть к Эстер ночью, когда та спит. Дескать, я увижу кое-что необычное.

– Что именно?

– Джоан отказалась давать какие-либо пояснения, просто сказала – загляни к ней. Я так и сделала. Прошла неслышно по коридору и приоткрыла дверь в спальню. И… прости…

– Что?

Мэри сделала глубокий вдох.

– Ладно, думаю, ты должен знать правду… Я заглянула в комнату и увидела, что Эстер находится в каком-то припадке – она билась в судорогах, изгибаясь всем телом. С губ слетали слова на каком-то непонятном языке. И смех… ужасный хохот, будто из самой адской бездны.

Я сам был свидетелем припадка, который описала Мэри, но старательно убеждал себя, что сестре просто приснился кошмарный сон.

– Да, – кивнул я, – мне тоже довелось видеть этот… припадок. Ты рассказала отцу?

– Нет! Как я могла?! – возмутилась Мэри.

– Понимаю, – пробормотал я. Действительно, Ричард Тредуотер приютил Мэри, а она вдруг начнет обвинять его дочь бог знает в чем. – Но кто-то ведь должен был… Джоан могла бы сказать матери, а та – моему отцу.

– Нет, она боялась. Мы обе боялись. Тебе, наверное, трудно понять: когда кто-то выдвигает обвинения против женщины, вроде меня или Джоан – бедной девушки, которая не может постоять за себя, – это одно. И совершенно другое – выступить против человека из более высокого круга. Да никто бы нам и не поверил.

– Да, с этим не поспоришь, – мрачно буркнул я.

– Мы сами предприняли меры: закопали обереги в четырех углах сада и вырезали «ромашки»[54]54
  Так называемые ведьмины знаки часто вырезали на стенах домов, чтобы уберечь жилище от злых духов. Они могли быть буквенными или графическими; самый распространенный символ – цепочка сцепленных друг с другом кругов – напоминает цветок ромашки.


[Закрыть] в нижней части дверных косяков, чтобы твой отец не заметил.

– Ведьмины знаки?

– Да.

– Боюсь, они бесполезны, – вздохнул я. – Эстер не ведьма. Зло, завладевшее ее разумом, имеет иную природу.

– Я просто хотела спасти твоего отца, как он спас меня, – с грустью проговорила Мэри. – Я стала больше времени проводить с ним. Да, признаюсь, я сыграла на его добрых чувствах и позволила мистеру Тредуотеру видеть во мне старшую дочь. Я старалась не оставлять его одного, чтобы зло, исходящее от Эстер, не причинило ему вреда. И это было моей ошибкой: недоверие Эстер превратилось в ненависть.

– И что она сделала?

– Она следовала за мной неотступно, как тень. Однажды обвинила в краже, будто бы я стащила какие-то безделушки у нее со стола. А в другой раз назвала меня ведьмой. Вот тогда-то я и поняла: впереди нас ждут большие неприятности. Я велела Джоан сделать вид, что она на стороне Эстер и верит ее наветам. Нельзя было допустить, чтобы Джоан лишилась места.

– А потом они пришли за тобой? – закончил я.

Мэри кивнула.

– Мой отец на тот момент был еще здоров?

– Да. Когда они явились, он поссорился с Эстер. Сказал, что обвинения были сделаны из зависти и что она больше не дочь ему. Эстер была в полном смятении. Но я верю, что… – Мэри сделала паузу, подыскивая слова, – верю, что она искренне считала меня ведьмой.

– Ты рассказывала эту историю Мэйнону?

– Нет, – твердо заявила Мэри. – Ничего хорошего из этого не вышло бы. Нас обеих приняли бы за ведьм. К тому же я не могла допустить, чтобы кто-нибудь заинтересовался моим прошлым. Вся моя надежда была на то, что обвинения Эстер рассыплются из-за отсутствия доказательств.

– В результате так и произошло. Но сперва тебе пришлось пострадать из-за интриг Мэйнона. – Я подумал об израненных в кровь ногах девушки, о ее синяках и ссадинах. Сердце мое заныло, я с трудом подавил искушение покрепче закутать ее в плащ и прижать к груди. – Мне очень жаль.

– Мне тоже. Но, боюсь, впереди нас ждут гораздо более серьезные проблемы.

– Это мои проблемы. Тебе нет нужды думать о них, – тяжело вздохнул я. – Сейчас моя задача – вернуть тебе брата, а затем… найти способ, как помочь сестре. А ты, куда ты пойдешь?

Голова Мэри поникла.

– Не знаю, – тихо ответила она.

Я колебался, прежде чем снова заговорить: не смел надеяться, что Мэри согласится.

– Если вы, ты и Генри, в состоянии оставаться под одной крышей с Эстер, можете пожить на ферме столько, сколько захотите.

– Давай сначала доберемся до фермы, – грустно улыбнулась Мэри, – а там посмотрим.

Глава 19

Я боялся, что она уйдет. Боялся остаться один. Но Мэри не ушла.

Теперь, когда не было отца, чтобы управлять нашими финансами и собирать плату с арендаторов, а Эстер больше не занималась домашним хозяйством – цыплята, огород, теплица, приготовление пищи, уборка… – я понял, сколько вещей в этой жизни молодой человек из обеспеченной семьи принимает как должное. Дела, которые отныне легли на мои плечи, не давали покоя ни днем, ни ночью.

Через несколько дней после возвращения из Уолшема стало ясно, что Мэри окончательно поселилась на ферме. Мы словно бы пришли к молчаливому соглашению: она больше не была здесь ни гостем, ни служанкой. И хотя я не раз задавался вопросом, в качестве кого Мэри живет в моем доме и как мне следует относиться к ее присутствию, она избегала разговоров на эту тему, предпочитая не заглядывать слишком далеко в будущее.

Мэри охотно бралась за любую работу, которую необходимо было выполнить, однако она обладала тем, что мой отец назвал бы «идеями равноправия». Как бы там ни было, а уже на следующий день Мэри распределила обязанности по приготовлению пищи между нами. А еще через день она стояла в кабинете у меня за плечом и, заглядывая в бухгалтерские книги, задавала вопросы и давала советы. Мне нравилось это неожиданное и решительное вмешательство.

Но, конечно, вначале состоялась встреча Мэри и Генри – момент, который навсегда останется в моей памяти. Мальчик спал, свернувшись калачиком под грудой одеял, когда его сестра поднялась наверх и беззвучно вошла в комнату. Она не хотела будить брата и осторожно присела на краю постели, но Генри распахнул глаза в тот самый миг, когда пальцы Мэри коснулись его волос. В течение нескольких минут он плакал на плече у сестры и говорил, что поначалу решил, будто видит ее во сне, а не наяву. Мэри прижимала мальчика к груди и уверяла, что она не снится ему. Я потихоньку выскользнул из комнаты, оставив их вдвоем.

Однажды вечером мы – я, Генри и Мэри – сидели в кабинете моего отца. Полагаю, теперь его следовало считать моим кабинетом, однако я все еще не мог думать о себе как о единственном хозяине фермы. Но сначала мы приготовили ужин на кухне и теперь, расположившись за столом, ели картофель с соленой рыбой и запивали домашним пивом. Наш тесный кружок был похож на группу заговорщиков. Я даже пошутил, что в любой момент может раздаться стук в дверь и люди короля ввалятся в дом, чтобы арестовать нас и доставить в Тауэр.

– Как умерла твоя мать? – спросила Мэри.

Иногда она могла задавать настолько откровенные вопросы, что в первый момент можно было почувствовать себя обескураженным. Более прямолинейной женщины я еще не встречал. Однако я понял, что и эта черта ее характера мне по душе.

– Отец сказал, что внутри у нее выросла язва и мама умерла. Но я тогда был слишком мал и ничего толком не понял.

– Странно, – заметила Мэри, кивнув на портрет мамы, который висел напротив стола. Портрет был написан в ту пору, когда мать была невестой, – у твоей сестры такие светлые волосы и бледная кожа, тогда как оба ваших родителя темноволосые и смуглолицые.

Я никогда не задумывался об этом. Что касается портрета – он мне не нравился. Образ на картине производил унылое впечатление, гораздо больше я любил более поздние миниатюры с мамой, где художник изобразил ее веселой и жизнерадостной. Девушка на картине была одета в простое платье серовато-землистого цвета с белым отложным воротником, а ее высоко зачесанные черные волосы открывали изящную длинную шею. Глаза у мамы были темно-карими, нос короткий и слегка вздернутый, а тонкие губы сжаты в плотную линию. В жизни мама выглядела милой, но девушка на портрете не была привлекательной. Действительно, я унаследовал от родителей темные глаза и волосы, в то время как Эстер не имела с ними ничего общего. Помню, в детстве я даже шутил, называя ее «моя саксонская сестричка».

Камин плохо разгорался и дымил. Я поднялся из-за стола и подошел к окну.

– Ничего странного, – сказал я, распахивая створки, – есть немало семей, где братья и сестры совершенно не похожи друг на друга.

Мэри обвела комнату своим невозмутимым взглядом, так похожим на взгляд брата, по которому никогда не угадаешь, что думает твой собеседник, – стены, картины, книжные шкафы – и остановилась на ящиках письменного стола.

– Твой отец хранил свои бумаги здесь? – спросила она.

Я кивнул. Мысль, что рано или поздно придется собраться с духом и разобрать отцовские вещи, не покидала меня, но я все откладывал и откладывал этот момент. Страшась того, что часть из них неизбежно придется выкинуть как ненужный хлам, и того, что среди них наверняка найдутся дорогие моему сердцу предметы, один вид которых вновь разбередит незажившую рану.

– Да, – ответил я Мэри. – Как раз на днях собирался их просмотреть.

– Почему бы не заняться этим прямо сейчас, – предложила Мэри. – А мы с Генри пока сделаем нашу часть работы по дому.

– Спасибо, но…

– К тому же это поможет тебе отвлечься, – твердо заявила Мэри.

Не было нужды уточнять, от чего именно мне следует отвлечься – мы оба, не сговариваясь, вскинули глаза к потолку.

Я кивнул, не имея ни малейшего желания браться за дело, но одновременно понимая, что с ним необходимо покончить.

Генри с интересом наблюдал, как я достаю из кармана ключ и принимаюсь один за другим отпирать ящики, извлекая из них пергаментные свитки, бухгалтерские книги, письма, листовки и брошюры. Все бумаги были аккуратно рассортированы по годам, и каждая лежала на своем месте. Я с грустью и нежностью думал о том, сколько вечеров провел здесь отец, погруженный в изучение трактатов, которые друзья присылали ему с континента, из стран и городов, где политическая жизнь была более оживленной, чем в Англии. Я застыл на мгновение, когда в руках у меня оказался том по истории философии Древней Греции, вспомнив какой интерес – точнее, подлинную страсть – питал отец к знаниям подобного рода, и с горечью подумал, насколько мало значения я сам придавал науке. Отложив книгу, я потянул следующий ящик, но понял, что он застрял. Я стал раскачивать его из стороны в сторону, чтобы выровнять и освободить.

Мэри тем временем принялась собирать пустые тарелки и передавать их Генри.

– Идем на кухню, – сказала она брату, – займемся посудой и дадим мистеру Тредуотеру возможность спокойно разобраться с делами.

– Генри может называть меня Томасом, – сказал я, просовывая руку под дно ящика.

Мои пальцы нащупали какой-то предмет, застрявший в щели между задней стенкой стола и самим ящиком. Потянув за уголок, я вытащил скомканные листы. Шесть листов пергаментной бумаги, скрепленные вместе и сложенные пополам. Развернув их, я увидел, что все они исписаны убористым почерком отца. Я положил письмо на стол и придвинул свечу поближе. Мэри и Генри уже были у порога.

– Подождите! – позвал я их и склонился над пергаментом.

Оба остались стоять в дверях, видимо чувствуя себя неловко.

– Идите сюда, – снова поманил я их. – Думаю, тут кое-что есть…

Я заглянул на последнюю страницу. Внизу стояла подпись отца, а чуть выше приписка: «Записано собственноручно 16 августа 1627 года от Рождества Христова в присутствии Йоханеса Янсена, бывшего моряка на судне „Гульден“, а также моего родственника Джона Мильтона».

Джон Мильтон! Сердце мое учащенно забилось. Я вернулся к первой странице и начал читать вслух.

Плавание было долгим. «Гульден» находился в море почти пять недель. Мы давно потеряли остальной караван. Ветер и волны швыряли наш корабль, словно скорлупку. Менее искушенные путешественники, измученные морской болезнью, с жалобными стонами выблевывали за борт содержимое своих желудков. Была поздняя зима, когда небо над головой затянуло сплошной серой завесой. Мы вошли в пролив Каттегат, неподалеку от Анхольта – острова, принадлежащего Дании, – здесь полно рифов и отмелей, достаточно коварных, чтобы всякий раз, когда приходилось браться за весла, мы со страхом, словно неопытные юнцы, погружали их в воду. Нам необходимо как можно ближе подойти к побережью, прорезанному множеством скалистых бухт, где мы могли бы укрыться и переждать шторм. Однако не слишком близко, чтобы нас не расплющило о скалы. Каждый из находящихся на борту понимал: стоит допустить малейшую оплошность, и мы присоединимся к тем сотням и сотням моряков, чьи жалкие останки покоятся на дне моря. Капитан обзывал нас паршивыми псами, а мы его – сукиным сыном. Капитан орал: «Гребите, черти! Гребите!» А я закрывал глаза и вспоминал мою Лизбет, ее веснушки на носу и ямочки на щеках, и мое обещание вернуться…

Я поднял глаза и взглянул на Генри.

– Может, мальчику все же не стоит слушать это? – предположил я.

– Нет, я без Мэри никуда не пойду, – пролепетал Генри.

Его и без того бледное лицо совсем побелело от страха.

– Конечно, брат, – успокоила его Мэри, – мы пойдем с тобой на кухню, а Томас, когда закончит, спустится к нам.

Они вышли, и Мэри тихо притворила за собой дверь. Я откинулся на спинку кресла и, запрокинув голову, посмотрел в потолок. Она была там, наверху. Мы слышим ее медленную размеренную поступь, при каждом шаге половицы печально поскрипывают. Этот скрип действует всем нам на нервы. Наши нервы натянуты, как струны, которые вот-вот лопнут. Я сделал глубокий вдох и вернулся к чтению.

Когда перед нами возник разбитый корабль, боцман сказал, что мы не станем спешить. В ответ раздались недовольные голоса матросов. Некоторые говорили что-то о золотых и серебряных монетах, другие, среди них был и я, – о товарах, которыми забиты трюмы: шелка, специи, вино, – на обреченном судне могут быть несметные сокровища. По морским законам мы имеем право[55]55
  Согласно морскому нраву, при спасении груза на покинутом судне, который в противном случае был бы утрачен, он переходит в собственность спасателя. В дальнейшем владелец может вернуть свое имущество, выплатив установленную законом компенсацию.


[Закрыть]… Но боцман рявкнул, что ни один человек не покинет «Гульден». Любого, кто осмелится нарушить запрет, сначала протащат под килем, затем колесуют, после отрубят правую руку и вздернут на рее. Да, наш боцман любил поговорить.

Мы встали на якорь. С наступлением темноты разразилась буря. Нас нещадно качало и швыряло из стороны в строну, деревянные переборки жалобно скрипели. Люди лежали, скорчившись на койках в душном, пропахшем испарениями многих человеческих тел трюме, глядя в пространство невидящим взглядом и борясь с приступами морской болезни. Молодой парень, лет восемнадцати, с рыжей вихрастой головой и печальными глазами теленка, бормотал что-то о дурных предзнаменовениях, утверждая, что видел кружившего в небе альбатроса. Толстый неповоротливый немец проворчал на своем наречии (я понял его слова, поскольку моя мать была родом из Саксонии): «Ни в Каттегате, ни в Скагерраке[56]56
  Проливы между полуостровом Ютландия и Скандинавским полуостровом.


[Закрыть], ни во всем Балтийском море нет альбатросов. Да и в любом случае альбатрос – это доброе предзнаменование, ты, рыжий огрызок». Понимавшие язык матросы рассмеялись, и я вместе с ними. Мальчишка насупился и замолчал.

Меж тем неподалеку от нас находилось судно, которое медленно и верно шло на дно, унося с собой дорогой груз. Мы с друзьями решили, что дело стоит риска. Если боцман, сыпавший угрозами, действительно намерен привести их в исполнение – а мы были уверены, что утром этот пройдоха вместе с несколькими ближайшими дружками отправится на корабль и заберет все, что только сможет унести, – мы сами свернем ему шею. Если только они не согласятся разделить добычу и держать рты на замке. И если нам придется пойти на это, мы запрем офицеров в каютах, а сами возьмем шлюпку и направимся в Гренаа[57]57
  Городи порт на восточном побережье Ютландии. В настоящее время – территория Дании.


[Закрыть], а оттуда – в Гамбург или даже в Лондон. Правда, это означало бы, что мне придется навсегда покинуть мою милую Лизбет. Но также это значило, что я стану богат и у меня будет еще немало женщин. Я уже четыре года служил в корабельной компании, и единственное, чем мог похвастаться, так это тем, что зубов у меня стало чуть меньше, а шрамов на теле – чуть больше. Всю ночь, пока над головой у нас бушевал шторм, мы с товарищами перешептывались, обсуждая детали нашего плана.

К утру буря стихла и море успокоилось. Выбравшись на палубу, мы были немало удивлены, увидев, что корабль все еще на плаву. Сегодня боцман был настроен куда более решительно. Он отобрал небольшую команду, которая должна будет подняться на судно, проверить, нет ли выживших, забрать из трюмов товары, какие только найдем, и доставить их на «Гульден». Он снова предупредил: любой, кто утаит хотя бы рисовое зернышко, окажется в кандалах и под замком до самого возвращения в порт. Боцману и в голову не могло прийти, что мы задумали. В то время я был мускулистым и сильным – совсем не похожим на того, каким вы видите меня сегодня, – и, несмотря на скудный корабельный рацион, довольно упитанным малым. Поэтому меня тоже включили в команду.

Нас было двенадцать: сам боцман и его дружок, владелец «Гульдена», – эта парочка ни за что не упустит возможности набить карманы, – и еще десять простых матросов. Все мы были из разных стран – Германии, Польши, Скандинавии, России – и плохо понимали друг друга, но утро выдалось такое промозглое и холодное, что ни у кого не было ни малейшего желания вести беседы. Неподалеку от меня сидел вчерашний рыжеволосый парнишка и насмехавшийся над ним толстяк немец. Боцман приказал сперва заняться грузом, потом – поиском людей. Он раздал мушкеты тем, кто умел ими пользоваться, остальные были вооружены дубинками. Мы приготовили веревки и крючья. Шлюпка приближалась к кораблю. Море, усеянное после шторма клочьями белой пены, было спокойным и гладким как зеркало.

Забраться на палубу оказалось несложно. Соорудив лестницу из крюков и привязанных к ним веревок, мы вскарабкались наверх и, перевалив через борт, огляделись, чтобы понять, сколько воды успело набрать судно и сколько времени осталось в нашем распоряжении.

Я не суеверный человек, во всяком случае, гораздо менее суеверный, чем большинство матросов. Эпидемии чумы и оспы не представляются мне результатом Божественного возмездия, а за черными грозовыми облаками, поднимающимися над горизонтом, не видится дьявольского оскала. Не стану утверждать, что понимаю, откуда берется то и другое, но я абсолютно убежден: причина этих явлений лежит в нашем мире. Поэтому я первым двинулся вдоль палубы, пока мои оробевшие товарищи стояли на месте, все еще не решаясь оторваться от планширя. Нас окутала тишина, более глубокая, чем способен вообразить человеческий ум, и более плотная, чем тишина пустой церкви. Непроницаемое молчание – ни шороха, ни скрипа, ни случайного крика пролетающего над головой баклана. Мои спутники по-прежнему топтались возле борта. И даже боцман выглядел испуганным. Но затем он собрался с духом – ничего другого ему не оставалось – и высказал предположение, что команда, должно быть, покинула судно. Это звучало правдоподобно, однако не успокоило людей.

«Обыскать корабль, – чуть более уверенно скомандовал он. – Вы двое, – боцман показал на меня и рыжеволосого парнишку, – на корму».

Зловоние – первое, что мы почувствовали. Мальчишка шел позади меня, когда я начал спускаться в капитанскую каюту, низко пригибая голову, чтобы не стукнуться о притолоку. Каюта была обставлена добротной мебелью, подушки, ковры, шкуры животных – все это украшало жилище капитана. На столе среди морских карт и таблиц я заметил дорогие навигационные приборы – латунную астролябию и деревянную подзорную трубу. Но прежде всего в нос мне ударил удушливый смрад, жирный и сладковатый одновременно, – запах разложения. Едва я открыл дверь в каюту, как откуда-то из-под стола с протяжным мяуканьем вылетел кот – скелет, обтянутый клочковатой черно-белой шерстью, – прошмыгнув мимо меня, узник метнулся на палубу, где, вероятно, попал кому-то под ноги и, получив пинок, разразился новым истошным воплем.

Однако в каюте, кроме кота, были еще обитатели: за столом, из-под которого он выбежал, расположились двое мужчин. Один полулежал на стуле, уронив голову на грудь. Второй, с изрытым оспой лицом, остался сидеть ровно и смотрел прямо на меня. Оба были закутаны в меховые шубы поверх камзолов. Они напоминали собравшихся на промысел зверобоев. Интересно, чего они ждали, на что надеялись? Корабль получил пробоину, но шанс покинуть судно у них оставался. Или оба были мертвы еще до того, как произошло крушение?

Появившийся у меня за спиной рыжеволосый парнишка охнул и начал давиться кашлем, от которого выворачивало внутренности. Он испуганно дергал меня за рукав и бормотал что-то о заразных испарениях и чуме. Не обращая внимания на его скулеж, я смотрел на дверь, находившуюся в задней части каюты. Дверь была плотно закрыта, но внутри у меня зрела уверенность, что туда непременно нужно заглянуть. Я сделал шаг вперед. И тут воздух прорезал тонкий писк, но такой высокий, что его едва можно было уловить на слух. Мальчишка опять завел свою шарманку о дурных предзнаменованиях, но воротник куртки, которым он прикрывал нос и рот, опасаясь заразы, приглушал слова. Я сделал еще шаг. Рыжеволосый отпустил мой рукав, выпалил что-то нечленораздельное – кажется, обозвал меня безумцем, – развернулся и одним гибким движением, словно белка, выскользнул из каюты.

Я приблизился к сидевшим за столом морякам. Никаких повреждений на телах я не заметил. Возможно, они и умерли от какой-то болезни, но не раньше чем сутки назад, от силы двое. Подавив желание порыться в карманах у мертвецов – как бы там ни было, не стоило дергать судьбу за усы, – я двинулся дальше.

Странный звук нарастал. Неужели там, за дверью, заперта еще одна кошка? Однако я никогда не слышал, чтобы моряки держали на судне больше одного крысолова. Я почти добрался до цели, когда неожиданно все вокруг зашаталось – корабль дрогнул и начал заваливаться на левый борт. Предметы сдвинулись со своих мест, карты и навигационные приборы посыпались на пол. Трупы тоже упали и покатились в мою сторону. Я одним скачком преодолел оставшееся расстояние и распахнул дверь в темное и холодное помещение. В нос мне ударил резкий запах мочи. Тем временем странный звук прекратился.

Корабль накренился так сильно, что теперь приходилось идти под горку. Внезапно богатство, деньги, трюмы, набитые сокровищами, – все превратилось в фантом, блуждающие огоньки в далеком море: здесь, передо мной, находилось нечто совсем иное – живое. Какое-то существо, которое дышало, двигалось, хныкало и звало. Я навострил уши, словно гончая. И, как слепец, шаря в темноте вытянутыми вперед руками, сделал еще шаг.

«Эй, парни! Вы где?!» – раздался сверху голос боцмана.

«Здесь! – крикнул я. – Свет! Принесите сюда свет!»

«Мы уходим! Эта посудина полна мертвецов. Давай, поднимайся…»

Крик, вновь прорезавший воздух, заглушил слова боцмана.

«Что тут у тебя?» – в дверном проеме возникла его массивная фигура.

Он поднял повыше лампу, и кромешная тьма сменилась мерцающим янтарным светом. В этом помещении не было ни мебели, ни ковров – лишь голые деревянные стены и дощатый пол. На полу в дальнем углу стояла большая овальная корзина, а в ней лежал ребенок.

Он приподнялся в корзине, так что я мог видеть макушку, покрытую редкими волосиками, и пухлые пальцы, которыми младенец цеплялся за края своей колыбели. Я мало что смыслю в младенцах, поскольку был последним из шестерых детей, выживших у нашей матери, но, на мой взгляд, ребенку было около восьми месяцев…

Я опустил письмо и попытался представить эту сцену: ребенок, один, на тонущем корабле в компании мертвецов, дышащий воздухом, отравленным смертью и разложением, и в таком холоде, который мог запросто убить малыша. Как он выжил? Кем была его мать и что с ней случилось?