Текст книги "Левиафан"

Автор книги: Хелен-Роуз Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Далеко не на все мои вопросы нашлись ответы в письме. Но я продолжил читать. А еще десять минут спустя, оторвавшись от бумаг, я перевел дух и помассировал пальцами уставшие глаза. Невероятная история. Свидетельство безумия. Трудно поверить, что отец счел необходимым записать ее да еще потрудился заверить своей подписью и подписью Джона Мильтона.

Я вновь вернулся к тому месту, где рассказ стал… поистине фантастическим. Может, следует перечитать еще раз, повнимательнее?

Он потянулся ко мне всем телом. Доски под ногами ходили ходуном, нужно было как можно скорее выбираться отсюда. Но я не мог бросить это крошечное существо. Я рванулся вперед и выхватил его из корзины. Ручки младенца сомкнулись на моей шее, а маленькие пальчики впились в кожу. Ребенок не плакал, он просто цеплялся за меня, как рыбка-прилипала.

Корабль шел на дно.

Нас снова качнуло, как будто что-то большое налетело на судно и ударило в правый борт, затем раздался скрежет – казалось, по днищу провели огромным резцом – и оглушительный треск. Я едва не упал, но успел ухватиться одной рукой за дверной косяк, а другой покрепче прижать ребенка к груди. Мы с боцманом бросились наверх. Выбежав на палубу, я увидел, что там творится нас тоящая паника. Корабль снова качнуло, он еще сильнее завалился на бок, люди падали и скользили по доскам. Боцман выхватил кремневое ружье и прицелился во что-то. находящееся за бортом. Последовал еще один толчок. Боцман чудом устоял на ногах, схватившись за фок-мачту, но выронил ружье, и оно укатилось в сторону.

Моряки вокруг сыпали проклятиями и цеплялись кто за что мог. Держась за фальшборт, я продвигался к тому месту, где осталась висеть сооруженная нами веревочная лестница. Понимая, что не смогу одолеть ее с ребенком на руках, я расстегнул куртку, положил младенца за пазуху и потуже затянул пояс.

Тут я заметил моего рыжеволосого приятеля. Бедняга случайно выпустил канат, за который держался, и с воплем «помогите!» покатился по накренившейся палубе. Владелец «Гульдена», крепко обнимавший грот-мачту обеими руками, вполне мог бы дотянуться до парня и схватить его, но не сделал этого. Проводив мальчишку взглядом, он и боцман, все еще стоявший возле фока, отлепились от мачт и тоже поползли к лестнице. Я прибавил ходу, не собираясь отставать от них.

Именно тогда я увидел монстра. Его тело поднималось над водой футов на двадцать, а гигантская голова нависала над правым бортом. Она походила на голову гремучей змеи с приплюснутым, похожим на лошадиный храп носом, но только гораздо более массивным. Позади головы топорщилась густая иссиня-черная грива. Большая часть туловища была зеленой, но с одного бока виднелись лилово-красные пятна – след от удара о корпус судна, шершавую кожу покрывали известковые наросты. Я не осмелился взглянуть в глаза чудовищу. Оно повело головой, разинуло пасть и нацелилось на одну из мачт. Я не сумел сдержать крик, и мне не стыдно признаться в этом. Застыв от ужаса, я наблюдал, как левиафан, всплывший из морских пучин, вздымает свое мускулистое тело над полубаком. Когда он обрушился на судно, удар был такой невероятной силы, что меня подбросило в воздух, я перелетел через ограждение и вместе с младенцем, который все еще цеплялся за меня под курткой, рухнул в воду и ушел в глубину.

Обжигающий холод едва не добил меня. Это сейчас я превратился в дряблого старика, почти умирающего от голода, который последние месяцы пытается выжить и сохранить жизнь спасенному им ребенку. А в то время я был полон сил. Не знаю, каким образом, но мне удалось вынырнуть, доплыть до лодки и забраться в нее. Младенец наглотался морской воды. Я тряс и шлепал его до тех пор, пока он не зашелся в плаче. Рядом с лодкой бултыхался в волнах толстяк немец. Я подал ему руку и втащил в лодку. Когда корабль потряс новый сокрушительный удар, мы взялись за весла. Мы гребли и гребли, удаляясь от места трагедии, но не в силах отвести глаз от гибнущего судна. Мы молчали, потому что слов у нас не было.

Тело левиафана обвило полубак тугим кольцом и продолжило наползать, охватывая корабль все новыми и новыми витками и понемногу сжимая мышцы. Раздался оглушительный треск – чудовище раскололо посудину, как ореховую скорлупку. Трудно было определить на глаз, каковы размеры морского зверя. Часть зеленого тела была видна над поверхностью, но сколько еще скрывалось под водой, я не знал. Круша судно, чудовище издавало поистине дьявольские вопли. Ничего подобного мне слышать не приходилось. И, надеюсь, никогда больше не придется. Корабль развалился пополам. Половина, вокруг которой обвивалось тело левиафана, ушла под воду вместе с ним, оставшаяся половина начала медленно погружаться и вскоре тоже исчезла в волнах.

Девочка, спрятанная у меня за пазухой, больше не плакала.

Голова раскалывалась. Я снова взглянул на подписи внизу страницы. Увидел имя отца и моего старого учителя. Боль стала невыносимой.

Левиафан. Кораблекрушение. Найденыш. Что это – нагромождение чудовищной лжи или нечто большее? Зачем отец вообще записал эту историю, не говоря уж о том, что хранил письмо столько лет?

1627 год. Самому свидетельству – если не событиям, в реальность которых я не мог поверить, – было шестнадцать лет. Девочка?

Девочка, спрятанная у меня за пазухой, больше не плакала…

Эстер было чуть меньше шестнадцати.

Зато загадок стало еще больше. Письмо отца только прибавило вопросов. О, как бы мне хотелось, чтобы отец сейчас оказался рядом. Хотя бы на несколько мгновений, чтобы осветить темные закоулки прошлого. Но паромщик никогда не сворачивает со своего пути, а мир никогда не поворачивает вспять. Мы остаемся один на один с его тайнами.

Паромщик! Ну конечно, вот он, путь к разгадке! В этом мире, где все перевернуто вверх тормашками, еще остался человек, которому я могу задавать вопросы и у которого нет ни малейшего желания давать мне ответы.

Джон Мильтон!

Глава 20

– Что ты помнишь из своего детства? – спросил я.

Я больше не привязывал Эстер к креслу. Веревка оставляла красные полосы на ее нежной коже, превращавшиеся затем в лиловые кровоподтеки. Видеть это было выше моих сил. Хотя самой Эстер, похоже, без разницы, связана она или нет. Вероятно, для существа, завладевшего ее сознанием, любые узы – сущие пустяки.

Глаза Эстер были закрыты, она не подавала виду, что слышала мой вопрос. Лучи предзакатного солнца освещали ее лицо, подкрашивая щеки розоватым светом. Виду Эстер был свежий, словно после хорошего, здорового сна. Я же, напротив, чувствовал себя усталым и разбитым. Порой мне казалось, что я вовсе не сплю, а порой, что все происходящее – один дурной сон. Вот я открою глаза и обнаружу себя в лагере накануне сражения при Ньюбери. Впереди меня ждет кошмар кровавой битвы, но, по крайней мере, я знаю, кто мой враг, и могу с ним сражаться.

– У меня сохранились смутные воспоминания о нашем детстве, – продолжил я. – Помню тебя девочкой пяти-шести лет, а вот младенцем – нет. А ты помнишь что-нибудь о себе, что могло бы показаться… необычным?

Бесполезно. Разговаривать с ней – все равно что пытаться достучаться до мраморной статуи. Любые вопросы, обращенные к самой Эстер, а не к поселившемуся в ней существу, оставались без ответа.

Но разговаривать с этим я не желал. Его слова были сплошной ложью. Его речи звучали как проклятие. Разбудить монстра означало заранее проиграть.

Я окинул мысленным взором прошедший день. Утром я проснулся с ощущением невыполненного дела, которое нельзя больше откладывать. Покончив с обычной работой на ферме, я оседлал Бена, попрощался с Мэри и Генри, выехал за ворота и свернул на восток, туда, где за деревьями поблескивало зимнее солнце. Путешествие через поля по схваченной морозом земле приносило покой и умиротворение. Над головой кружила парочка ястребов, а между изгородями мелькали хвосты удирающих зайцев. В блекло-голубом небе висели редкие неподвижные облака.

Мой путь лежал в Хонинг, где рядом с кузней стоял небольшой дом Джона Резерфорда. Спешившись, я постучал в дверь и стал ждать. Ответа не последовало. Обогнув дом, я подошел к заднему крыльцу и обнаружил, что дверь не заперта. Помешкав секунду, я вошел и громко позвал Резерфорда.

Несколькими часами позже я устало тронулся в обратный путь. Теперь я знал, почему Резерфорд не явился на обед к Хаксли и почему его не было в Уолшеме в тот день, когда Мэри гоняли по площади перед собором Святого Николаса. Мне хотелось бы стереть из памяти это знание, выплюнуть, как прокисшее вино, потому что оно было отравленной чашей.

По дороге я заехал в церковь.

Приближаясь к часовне – приземистой квадратной башне – и небольшому кладбищу, примостившемуся под одной из ее стен, я подумал, что всегда предпочитал это место пышным соборам в Уорстеде и Уолшеме. Моя любовь никак не была связана с верой. Но мне нравились мир и покой.

Церковь эта никогда не отапливалась. В окнах не было витражей, сделанные в форме квадрифолий[58]58
  Мотив декоративного обрамления в виде двух квадратов, наложенных друг на друга под углом 45°; углы одного квадрата скруглялись, и получался четырехлистник. Квадрифолии широко использовались в европейской архитектуре, скульптуре, книжной миниатюре.


[Закрыть], они пропускали совсем немного света, и поэтому внутри всегда царил полумрак. Когда я открыл дверь, на меня пахнуло холодом, но этот холод был ничто по сравнению с той мертвенной стужей, которая сковала мое сердце после визита в Хонинг. Я опустился на колени перед алтарем в крошечном боковом приделе, посвященном Деве Марии. Самой статуи Марии здесь больше не было. Хотя, по словам отца, раньше в часовне находились и скульптуры, и роскошный алтарь, замененный теперь деревянным престолом[59]59
  Английская Реформация началась в XVI веке и частично совпала с европейской Реформацией. Разрыв Церкви Англии с Римско-католической церковью был законодательно оформлен актом 1534 года, который провозгласил короля Генриха VIII главой Англиканской церкви. Религиозная реформа затронула многие сферы, в том числе и вопросы, касающиеся убранства церквей и поклонения святым, статуи, иконы, пышные алтари были убраны из храмового пространства, а культ святых упразднен.


[Закрыть], на котором была высечена позолоченная надпись, гласившая, что любой желающий может причаститься Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа.

Я никогда не чувствовал себя особенно религиозным, несмотря неустанные напоминания отца о том, что все мы живем милостью Создателя, и на настойчивые попытки Эстер приобщить меня к вере. Правда, Мильтону удалось внушить мне кое-какие истины – путем бесконечного изучения Библии и механического повторения одних и тех же текстов, так что они помимо моей воли сами всплывали в памяти. Иногда мне в голову приходил вопрос: родись я столетием раньше, когда каждое воскресенье мы слушали бы мелодичные песнопения на латыни и молитвы, возносимые Деве Марии и сонмам святых, которые обеспечивают нам доступ к Божьей благодати, стал бы я более ревностным христианином? Я так не думал.

Но сейчас, опустившись на колени перед деревянным престолом и закрыв глаза, почувствовал, как совершенно необъяснимым образом ноша, лежавшая на моих плечах, исчезает. Я смог распрямить спину, напряжение, сковывавшее мышцы, исчезло. Мне было известно о существовании молитвы, обращенной к Пресвятой Деве[60]60
  Имеется в виду традиционная в Католической церкви молитва Розария, запрещенная во времена английской Реформации.


[Закрыть], – просьба о заступничестве, – которую католики по-прежнему втайне читают про себя, но слов я не знал. Вместо этого я просто позволил тишине и первозданному покою этого места омыть меня, чувствуя, как тяжесть греха отступает и на душе становится легче. Силы вернулись ко мне.

Покидая церковь, я знал, что нужно делать.

Теперь, когда день остался позади и я вновь сидел у постели сестры, с моих губ слетело:

– Прости, Эстер, я не сумел защитить тебя. Я сам стал причиной обрушившихся на меня бед, а отныне – и твоей беды тоже. Мне очень жаль.

Я поднялся, собираясь выйти из комнаты.

– Ты видел, – произнесла не-Эстер, – и тебе страшно.

Я застыл на месте и прикрыл глаза, пытаясь избавиться от навязчивого воспоминания, но, как я и ожидал, образ невозможно было стереть из памяти. Резерфорд висел на потолочной балке посреди собственной гостиной: шея и нижняя челюсть вздулись, искаженное лицо почернело, глаза вылезли из орбит, а вывалившийся язык напоминал прилипшего к подбородку серого жирного слизня. В своем предсмертном танце Джон Резерфорд потерял башмаки, его распухшие босые ступни были похожи на куски протухшего мяса.

– Страшно, – признался я. – Как тебе удалось заставить его совершить такое?

– Я говорила о его сыне. Описала крики младенца, требующего материнского молока. И его вздутый от голода живот, вспухшие коленные суставы, казавшиеся огромными по сравнению с тонкими ножками. Рассказала, как кожа ребенка постепенно приобретала желтовато-восковой оттенок, а глаза наполнялись ужасом. Передала жалкие стоны малыша, когда он, пытаясь хоть как-то утолить голод, начал грызть собственные кулачки. Нарисовать красочную картину оказалось несложно. Горе этого человека было похоже на тяжелый плащ, сотканный из тончайших нитей, который окутывал его с головы до ног и который ему никогда не удалось бы сбросить со своих плеч.

Мне захотелось ударить ее, заткнуть ей глотку, чтобы больше не слышать этот ужасный голос. Ярость и отвращение затопили меня, казалось, они завладели мною точно так же, как адская тварь завладела Эстер. Я понял, что готов совершить насилие, а голос все не смолкал.

– Ну, и каково это было – похоронить Резерфорда, чтобы скрыть мои делишки? – поинтересовалась сестра.

«Это не Эстер. Это не Эстер».

Я вышел из комнаты.

* * *

Моей основной заботой была безопасность Мэри и Генри. Я не мог никуда отлучиться, оставив их одних в доме, пока не найду способ укротить это злобное существо. И конечно же, нельзя допустить, чтобы оно сбежало.

– Мы ведь не можем вечно держать ее взаперти.

– Не можем, – согласилась Мэри, хмурясь и меряя шагами кухню.

Она на миг остановилась, набрала воздуху в легкие, словно намереваясь что-то сказать, но передумала.

– Что, Мэри?

– Да нет, ничего.

Но у нее явно было что-то на уме.

– Ну же, о чем ты подумала?

Мэри опустилась рядом со мной на лавку, налила себе кружку эля и сделала большой глоток.

– Что, если бы нам удалось найти какое-нибудь снадобье… лекарство, чтобы погрузить ее в сон? Тогда ты мог бы… – Мэри снова сделала паузу, – у тебя было бы время съездить в Чалфонт к Мильтону и расспросить его о письме. А мы с Генри присмотрели бы за домом. И не пришлось бы связывать ее, достаточно просто держать дверь на замке.

В теплице у Эстер было полно растений. Мы с Мэри внимательно осмотрели каждый горшок, выяснив, что именно в них растет: наперстянка, бриония, белена, алоэ, шафран, – а также изучили ярлыки на бутылках, пузырьках и банках в кладовой, благо сестра тщательно подписывала все свои микстуры и смеси. А в кабинете у отца нашлось достаточно книг по ботанике, которые помогли нам разобраться с названиями и понять, как действуют лекарственные травы.

– Смотри… – Мэри отодвинула в сторону очередной пузырек, позади которого лежала маленькая записная книжечка в черном переплете.

– Почерк Эстер, – сказал я, наскоро просмотрев страницы.

Мы забрали находку, вернулись на кухню и взялись за чтение. В книжке были собраны рецепты различных настоев. Ошибок в этих записях было гораздо меньше, чем в письмах, которые я получал в армии. Эстер внимательно выводила названия растений, которые знала и любила, и все же нам потребовалось время, что разобрать неровный почерк сестры. Наконец мы нашли то, что искали, – рецепт с пометкой «сонная дурь». Мэри была уверена, что этот настой погрузит Эстер в глубокий и долгий сон. Я вздрогнул, увидев ингредиенты. Рядом с такими безобидными веществами, как свиная желчь, уксус и чеснок, стояли зловещие названия: сок болиголова, белена и белый мак.

– Вот, гляди-ка, – сказала Мэри, водя пальцем по странице, – нужно смешать с вином и дать выпить. А для того чтобы после разбудить человека, следует натереть ему виски уксусом с солью. Тут даже указана пропорция. Да, полагаю, с помощью этого средства мы заставим ее уснуть.

– Или убьем, – в отчаянии простонал я. – Нет, у меня рука не поднимется напоить этим сестру.

Мэри захлопнула книгу. Я видел – ее раздирают противоречивые чувства. Но через несколько мгновений она справилась с собой и произнесла спокойным тоном:

– Томас, в конеце концов, она твоя сестра. И я не могу советовать тебе, как поступить.

Я взглянул за окно. Там во дворе Генри играл с собакой. Он догонял Гуппи и дергал за хвост, затем наступала очередь мастифа бежать за мальчишкой. Пес настиг Генри, тот повис у него на шее, и оба повалились в снег.

– А если бы это был Генри, что бы ты посоветовала? – спросил я.

Мэри отвернулась.

– Ты поверишь мне, если я отвечу?

– Если ты ответишь – поверю.

Мэри молчала, кусая ноготь на большом пальце.

– Я воспользовалась бы сонным средством, – оставив палец, сказала Мэри. – Даже учитывая опасность. Ведь ты сам говорил, что, если Эстер обнаружат в таком состоянии… они сожгут ее. А теперь риск стал гораздо больше, после того, что случилось с Резерфордом. Если тело найдут, Эстер обвинят еще и в убийстве.

– Резерфорда не найдут, – мрачно сказал я.

Мне не нравился Резерфорд, он был лживым и тщеславным человеком. Но когда я опускал его окоченевшее тело, наспех завернутое в кусок холстины, в неглубокую яму и закидывал сверху комьями смерзшейся земли, мою душу грызла тоска. Я оплакивал Джона Резерфорда, который упокоился не там, где ему следовало лежать – в церковной ограде на освященной земле, – а навсегда исчез в безвестной могиле на краю березовой рощи.

И я оплакивал Эстер. Ту Эстер, которая спасла птенца из разоренного гнезда, потому что не могла вынести мучений крошечного беззащитного существа. Я рыдал по моей сестре.

– Даже если Резерфорда не найдут, на Эстер могут пасть подозрения, – сказала Мэри. – Многим было известно, что они помолвлены. За последнее время четыре человека, так и иначе связанные с Эстер, умерли либо бесследно исчезли. Я понимаю твое нежелание рисковать – мне и самой жутко становится при мысли, что мы можем причинить ей вред, но мы должны держать Эстер вдали от посторонних глаз, пока ты не выяснишь, что произошло шестнадцать лет назад. Возможно, это лучший способ сохранить жизнь твоей сестре.

Я смотрел на Мэри – на ее гладкую кожу, правильный овал лица, большие темные глаза, в которых не было ни капли лукавства. Я не сомневался – несмотря на все пережитое, Мэри не держит зла на Эстер. Внезапно я понял, что Мэри заметила, как я рассматриваю ее.

– Мэри, я…

Она покраснела и поднялась с лавки. Этого было достаточно, чтобы заставить меня замолчать.

– Надо подбросить дров в печку, – проговорила Мэри.

– Да, – кивнул я, – становится холодно.

Глава 21

Прошло несколько дней, прежде чем нам удалось собрать все необходимые ингредиенты и приготовить настойку. Эстер не выказывала ни малейших признаков недоверия, когда я подал ей вино, и спокойно выпила бокал до дна. В течение нескольких минут ничего не происходило, затем речь ее сделалась замедленной, а слова начали путаться.

– Древние египтяне, – начала она, – поклонялись Апепу, олицетворяющему Хаос. Апеп был смертельным врагом Ра, бога Солнца. Но поскольку Ра превосходил его по силе и мощи, он победил Апепа, и тому пришлось прятаться. Однако полностью изгнать его невозможно. С наступлением ночи Апеп нападает на корабль бога Солнца, пытаясь обвить его кольцами своего тела и вернуть былую власть. Поклонники Апепа считают, что именно он вызывает штормы, землетрясения и солнечные затмения.

Я привык к её нескончаемому повествованию и давно научился не обращать на него внимания, уходя в свои размышления. Сегодня мне виделось милое лицо Мэри. Я вернулся к реальности, когда тело Эстер обмякло, взгляд затуманился, а губы, бормочущие имена богов, драконов и демонов, перестали слушаться. Еще миг – голова Эстер упала на грудь. Она уснула.

Я поднял ее со стула, отнес на кровать и осторожно уложил на подушки. Помешкав немного, передвинул кровать ближе к окну, хотя глупо было бы думать, что Эстер захочется видеть солнечный свет. Я плотно укутал ее одеялом, как будто сестре все еще лет пять-шесть и она ждет, чтобы ей принесли чашку теплого молока перед сном. Усевшись рядом, я отвел прядь льняных волос с ее лба. Затем раскрыл катехизис, с которым Эстер не расставалась, и принялся читать.

Откуда ты знаешь, что у тебя есть душа?

Об этом говорит мне Библия.

Какими Бог создал Адама и Еву?

Он создал их свободными и счастливыми.

Что такое завет?

Соглашение между двумя или более людьми.

Какой завет Бог заключил с Адамом?

Соглашение о послушании.

Что Адам был обязан делать по этому завету?

Беспрекословно повиноваться воле Бога.

Какую награду Бог обещал Адаму?

Даровать ему вечную жизнь, если Адам будет послушен завету.

Какое наказание угрожало Адаму за неисполнение завета?

Если Адам нарушит завет, он умрет.

Адам соблюдал завет с Богом?

Нет, он согрешил против Бога.

Что такое грех?

Грех – это любое несоблюдение или нарушение законов Бога.

Что значит несоблюдение законов Бога?

Не делать того, что требует Бог.

Что значит нарушение законов Бога?

Делать то, что Бог запрещает делать.

В чем состоял грех наших прародителей?

Они съели запретный плод.

Кто соблазнил их на этот грех?

Дьявол искусил Еву, а она дала плод Адаму.

За спиной у меня послышался шорох. Я обернулся. В дверях стояла Мэри. Прислонившись к косяку, она сложила руки на груди и слушала мою декламацию, ожидая, пока я закончу чтение.

– Тебе нравилось читать катехизис? – спросил я.

– Моя семья не была религиозной, – пожала плечами Мэри. – Нет, конечно, мы ходили в церковь, но отец скорее придерживался традиции, нежели вникал в смысл. А потом, когда родителей не стало, мы и вовсе перестали бывать в храме. Она спит? – Мэри показала глазами на Эстер.

– Да.

Мэри осторожно подошла к кровати и взглянула на спящую.

– Она выглядит такой маленькой, как кукла. И дышит вроде бы нормально?

Мы прислушались: дыхание Эстер было ровным, грудь ритмично поднималась и опускалась. Мэри отошла к изножью кровати. Я заметил усталость у нее на лице и глубокие тени под глазами. Я понимал, сколько тревог пришлось пережить Мэри и как умело она научилась скрывать свое беспокойство.

– Мэри, ты хорошо себя чувствуешь?

– Бывали времена, когда я чувствовала себя намного бодрее. Но теперь она спит, и мне стало спокойнее. – Мэри помолчала, а затем добавила, понизив голос: – Как думаешь, сон принесет ей облегчение? Эстер, я имею в виду… Или все станет еще…

– Еще хуже? Оказаться запертой в собственной голове, как в ловушке? – Я произнес вслух то, о чем раньше даже думать боялся.

Мэри кивнула.

– Не знаю, – пожал плечами я. – Мы можем только надеяться, что сама Эстер находится в безопасном месте.

В комнате было холодно. Теперь здесь всегда было холодно. Казалось, сам воздух наполнен стужей, которая пронизывает насквозь. Мэри поежилась и обхватила себя руками.

– Как думаешь, что это? Что за существо?

Я подумал о способности существа узнавать прошлое и проникать в будущее, о его пристрастии к описанию различного рода жестокостей, которыми оно прямо-таки упивалось.

– Полагаю, это какая-то низшая примитивная сила. Демон? Дух? Или что-то, считающее себя таковым.

– Но не дьявол? – Когда Мэри сказала это, голос ее дрогнул.

Для людей, оказавшихся в нашем положении, произнести его имя не так-то просто. Было время, когда я без тени сомнения заявил бы, что не верю в дьявола. Но сейчас мне оставалось только еще раз пожать плечами.

– Не знаю.

– Ну, в любом случае это нечто злое, – уверенно добавила Мэри.

– Трудно сказать. – Я замялся. – По-моему, существо злится. Потому что оно оказалось в ловушке.

– Ты так говоришь, как будто тебе его жалко.

– А тебе нет?

Она качнула головой.

– Возможно, чтобы почувствовать жалость к нему, мне нужно отыскать этого демона где-то в глубине моего сердца. А так – нет. Мне жалко нас.

Я наконец собрался с духом и сказал то, что давно следовало сказать:

– Мэри, послушай, это ведь не твоя война. Вы с Генри всегда можете уйти. Я, конечно, не отпущу вас без гроша в кармане, однако вам действительно незачем оставаться здесь. Вы имеете право покинуть дом в любой момент, как только пожелаете.

– Да, в любой момент, – ответила Мэри. И в животе у меня разверзлась черная дыра. – Мы можем уйти. Но не сделаем этого.

– Почему ты остаешься? – спросил я, разглаживая невидимую складку на одеяле Эстер и не решаясь поднять глаза на Мэри.

Мэри оторвалась от спинки кровати, подошла и накрыла мою руку своей. Прикосновение согрело меня. Мы оба молчали, глядя на наши сомкнутые руки.

* * *

Я погонял Бена, заставляя бежать бодрой рысью. Как бы мне ни не хотелось рисковать лошадью, но другого выхода не было. Каждый день моего отсутствия увеличивал опасность, которой подвергались и Мэри, и Генри, и Эстер. Вместо больших проезжих дорог приходилось пробираться глухими тропами, извилистыми и каменистыми, кроме того, они кишели разного рода бродягами и грабителями. Устраиваясь на ночлег в зарослях кустов и живых изгородей, я всегда держал шпагу при себе. Однако я не мог допустить, чтобы меня остановил военный патруль. Бумага, которую выдал Мэйнон, с его подписью и печатью, лежала у меня за пазухой, но я знал – ее может оказаться недостаточно, если какой-нибудь чрезмерно рьяный офицер начнет выяснять, почему молодой и здоровый парень не служит в армии, или того хуже – сочтет меня шпионом роялистов и прикажет расстрелять.

Мне повезло – наступила оттепель, небо очистилось от облаков, днем пригревало солнце, а ночами я почти не дрожал от холода. К концу четвертого дня я въехал в Чалфонт через северные ворота, грязный, голодный и усталый.

При этом шанс, что я не застану моего бывшего наставника дома, был достаточно велик. В наши неспокойные времена судьба частенько срывала людей с насиженных мест и уносила в разные уголки страны, словно ветер сухую осеннюю листву. Мильтон мог уехать в Лондон или даже на континент, как сейчас поступали многие.

Но мне вновь повезло. Дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина, которую я хорошо знал. Она, судя по выражению лица, тоже узнала меня. И выражение это не было приветливым. Крупная, с маленькими глазками, косматыми бровями и седыми волосами, аккуратно забранными подбелоснежный чепец, кухарка Мильтона смерила меня взглядом, полным удивления, сменившимся затем презрением такой силы, что ее мясистые щеки сделались багровыми. Я почувствовал, что тоже заливаюсь краской.

– Добрый вечер, миссис Берн, – произнес я с напускным спокойствием, – какая приятная встреча. Скажите, ваш хозяин дома?

Она продолжала молча изучать меня, отметив мой измятый костюм, забрызганный дорожный плащ и заляпанные грязью сапоги. К тому же, я был уверен, от меня дурно пахло. Я пожалел, что не умылся, прежде чем явиться сюда. Хотя, с другой стороны, миссис Берн никогда не любила меня, даже в те времена, когда я ходил опрятный и жил с ней под одной крышей. Трудно было винить ее за это. За три года, проведенные в Чалфонте, я столько раз воровал ее пироги, нарушал установленный ею комендантский час и беспрерывно насмехался над ней. Сейчас я искренне сожалел обо всех моих проделках, но времени на ведение мирных переговоров не было.

– Дома, – с неохотой выдавила она.

– Не могли бы вы доложить ему о моем визите? – добавил я, видя, что миссис Берн по-прежнему стоит на пороге, не приглашая меня войти.

Кухарка с хмурым видом захлопнула дверь и отправилась выполнять мою просьбу. Я устало прислонился плечом к дверному косяку, позволив себе на секунду перевести дух. Когда дверь снова открылась, я поспешно выпрямился.

– Он не примет тебя, – буркнула миссис Берн.

Но что это, неужели нечто похожее на сожаление промелькнуло на ее грубом лице?

Я набрал воздуху в легкие, подыскивая слова, которые могли бы тронуть эту женщину.

– Скажите… скажите ему, что Ричард Тредуотер умер и что я пришел по делу… По богоугодному делу. Пожалуйста.

В первую секунду мне показалось, что она готова отказать, но потом тяжело вздохнула и чуть шире приоткрыла дверь.

– Ладно. Тебе лучше войти. Подожди на кухне. Я поговорю с ним, но ты ведь знаешь, какой у него характер.

Я почувствовал облегчение, от которого ослабели колени. Идя по коридору вслед за миссис Берн, я мысленно ругал себя последними словами за то, что так часто доставлял неприятности этой доброй женщине.

– Спасибо, – пробормотал я.

Миссис Берн рассмеялась и обернулась ко мне:

– Подожди, парень, не благодари раньше времени. Тебя все еще могут вышвырнуть пинком под зад. Он не очень-то любит возиться с дураками.

Все кухни на свете одинаковы, и каждая из них неповторима. На этой кухне царил идеальный порядок – такой я ее и запомнил. Все здесь было продумано до последней мелочи: глиняные горшки, оловянные ковшики, деревянные лопатки, медные сковородки, металлические кружки – стояли и висли на своих местах, начищенные до блеска и готовые к работе. Пол был чисто выметен – ни соринки, ни случайного комка пуха или паутины на козлах массивного дубового стола, где сейчас миссис Берн отбивала куски баранины, методично орудуя молотком для мяса.

– Он сейчас пишет, – сообщила кухарка, сделав паузу, прежде чем нанести очередной сокрушительный удар по отбивной. – Ну, ты помнишь, как это с ним бывает.

Я помнил: случалось, наш наставник по нескольку дней не выходил из библиотеки. Время от времени раздавался звонок колокольчика, и миссис Берн или еще кто-нибудь из слуг спешили на зов. Иногда, если у Мильтона не хватало терпения дождаться, раздавался скрип двери, и мы слышали голос учителя, требовавшего подать чернила или свечи.

– Еще бы, характер не переделаешь, – рассмеялся я.

Миссис Берн качнула головой:

– Это как посмотреть. В прошлом году хозяин женился.

– Мильтон взял жену?

– Да, можно и так сказать. Но она ушла.

В первый момент мне показалось, что кухарка говорит о смерти новоиспеченной миссис Мильтон.

– Умерла?

– Нет. Просто ушла.

– Ушла? Куда?

Миссис Берн пожала могучими плечами:

– Вернулась к своей родне. С тех пор он стал злой, как медведь, которого разбудили посреди зимы.

На мой взгляд, это трудно было назвать переменой в характере учителя, однако я решил воздержаться от неосторожных высказываний.

– А что он сказал, когда вы сообщили ему о моем отце?

Кухарка вскинула обсыпанную мукой руку.

– Пробормотал что-то о сухой траве и увядших цветах. Я особенно не вслушивалась.

– «Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего пребудет вечно»[61]61
  Ис. 40: 8.


[Закрыть]. – Цитата сама собой всплыла в голове.

Моя слушательница вопросительно нахмурила брови.

– Это из пророка Исайи, – пояснил я.

– А, ну тебе видней, – бросила миссис Берн, припечатывая последнюю отбивную. – Выпьешь стаканчик эля? Или, может, съешь хлеба с сыром?

– Спасибо, эля не надо. А вот от сыра и хлеба не откажусь, путь был неблизкий. Вы не против, если я умоюсь на заднем дворе?

– Пожалуйста. Дорогу сам найдешь, не забыл, поди. – Миссис Берн сделала широкий жест рукой.

Ее щедрость и ласковое обращение приводили меня в некоторое замешательство: неужели я так сильно изменился с тех пор, как мы виделись с ней в последний раз?

Вода в бочке была покрыта тонким слоем льда. Разбив его, я ополоснул разгоряченное лицо и шею, позволив холодным струйкам сбегать за шиворот. Стоя в дальнем углу знакомого двора, в тени, которую отбрасывала стена дома, я снова почувствовал себя восемнадцатилетним мальчишкой. Но если в те времена мое пребывание здесь выглядело как заключение, то сейчас возвращение в эти стены дарило ощущение свободы: если закрыть глаза и ни о чем не думать, можно даже избавиться от чудовищ, населивших мой разум.