Текст книги "Левиафан"
Автор книги: Хелен-Роуз Эндрюс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)
– Совершенно верно, – медленно произнес я, с трудом сдерживая гнев. – Я связан обещанием и не нарушу его, ради доброго имени моего отца!
Сидевший напротив меня Мэйнон коротко хохотнул. Его смех несколько разрядил напряженную атмосферу в столовой.
– Ну, что я тебе говорил, Вельмут! У тебя больше шансов научиться летать, чем убедить этого молодого человека отказаться от данного слова. Это как раз то качество в тебе, Том, которым я всегда восхищался! – Судья пригубил вино. – Верность и честность! – И он снова рассмеялся.
Однако Хаксли был настроен менее жизнерадостно.
– А вы понимаете, что у судьи есть право отправить констебля к вам на ферму и просто-напросто забрать мальчишку силой? – процедил он, опустив, впрочем, главное: «если я прикажу ему».
Я пожал плечами:
– Мировой судья имеет полное право арестовать мальчика по законному обвинению. А такового, насколько я понимаю, нет.
Хаксли медленно отвел взгляд. Казалось, воздух в комнате раскалился до предела.
Мэйнон снова вмешался, чтобы не допустить взрыва:
– А ведь парень совершенно прав. Полномочия мирового судьи не безграничны. Однако, как гласит пословица, не мытьем, так катаньем. Ну же, Вельмут, мы найдем способ, как решить нашу проблему. Теперь позволь отдать должное твоему великолепному десерту и, если не возражаешь, скажи, где находится моя комната. Я отправлюсь спать. Надеюсь, мне приснятся более соблазнительные вещи, чем ведьмы. Утром мы еще раз все обсудим.
Позже, когда мы поднимались по лестнице вслед за слугой, который шествовал впереди с канделябром, провожая нас в спальни, Мэйнон обернулся ко мне и едва слышно шепнул:
– Надеюсь, ты понимаешь, что, если мы не найдем другого способа утихомирить Хаксли и его приятелей, девушку придется подвергнуть пыткам?
Я молча кивнул.
Глава 15
Тяжелые, набухшие снегом тучи потянулись с востока. Первые крупные хлопья начали падать, когда мы с Мэйноном расстались на дороге. Судья, если и был опечален событиями минувшего вечера, не показывал виду. Он с обычной своей сердечностью попрощался и горячо пожал мне руку.
– Жду тебя сегодня после обеда, – напомнил он. – Нам предстоит непростая работенка – заставить молчунью заговорить.
Было тихое зимнее утро, холодало, но я не спешил, пустив Бена легкой рысцой. Резные, словно кружево, снежинки танцевали в воздухе; казалось, мир был окутан прозрачной вуалью. Снежная круговерть напомнила мне о прежних днях и о другом снегопаде, густом и тяжелом, когда мы с Эстер сидели в повозке, закутанные в теплые плащи, а отец вез нас в церковь на воскресную службу. Иногда мы просили сделать небольшую остановку, и он – в те времена церковное рвение еще не захватило его, заставляя хмуриться и ворчать, что не следует задерживаться на пути к Богу, – соглашался остановиться на обочине. Мои пальцы успевали посинеть от холода, прежде чем нам с сестрой надоедало забрасывать друг друга снежками, и тогда мы начинали лепить кособокого снеговика с непомерно большой уродливой головой.
Я гнал от себя мысль о предстоящей «работенке», слишком хорошо представляя, что именно они станут делать: Криссу Мур выволокут из камеры и заставят ходить босиком по заиндевелой траве, ее будут гонять до тех пор, пока она не рухнет без сил. А когда это случится, упавшую начнут стегать плеткой и швырять в нее комьями грязи, или что там еще держат наготове зеваки. Они вынудят несчастную подняться, и все начнется сначала. И так, пока она не заговорит. Бесспорно, это суровый метод дознания, и все же он считается менее жестоким, чем пытка на позорном стуле[37]37
Женщину, подозреваемую в ведовстве, сажали в деревянное кресло и стягивали железным обручем, чтобы она не могла выпасть. Затем кресло привязывали к длинной деревянной балке, прикрепленной к механизму наподобие качелей, и погружали кресло с женщиной в реку или пруд. В некоторых случаях наказание приводило к смерти подозреваемой. Эта практика сохранялась до начала XIX века: последние приговоры, включавшие наказание погружением, были вынесены в 1808 и 1817 годах.
[Закрыть], с помощью которой гораздо быстрее удается добиться нужного результата.
Мои мысли обратились к Резерфорду. Несомненно, в сегодняшней экзекуции ему отведена одна из главных ролей. Но почему охотник за ведьмами не явился к Хаксли? Я невольно усмехнулся: вероятно, Джону уже приходилось бывать у него на званых обедах, и он прекрасно знает, что в этом доме гости ложатся спать полуголодными. И все же поступок Резерфорда представляет его не в очень хорошем свете. Я решил поговорить с будущим зятем, хотя бы для того, чтобы укрепить наши семейные связи, которые в скором времени станут реальностью: нельзя, чтобы промахи Резерфорда отражались на репутации Эстер.
Я был удивлен, когда, подъезжая к дому, не увидел ни дыма, поднимающегося из трубы, ни огней в окнах. У начала тропинки, ведущей к воротам, Бен вдруг заржал и остановился. Мне пришлось подбодрить его шпорами, но даже после этого конь продолжал приплясывать, храпеть и не желал трогаться с места.
– Ну же, мальчик, давай, – бормотал я. – Не до фокусов теперь – слишком холодно.
Наконец, успокоенный звуком моего голоса, Бен согласился двигаться дальше. Я вновь обратил внимание на темные окна, а когда мы подъехали ближе, заметил, что они распахнуты настежь. Первая моя мысль была о грабителях – теперь, во время войны, по дорогам шатается немало разного сброда.
– Проклятье, – прошипел я, мысленно ругая себя за то, что вообще решился уехать из дома.
Но какому злоумышленнику вздумалось бы проветривать комнаты? Вор забрался бы в дом, прихватил все ценное – впрочем, у нас ему мало чем удалось бы поживиться – и был таков. Я чувствовал себя глупо, когда, спешившись, взялся за рукоятку шпаги и направился к крыльцу. И все же, переступив порог, я держал оружие наготове.
Я не стал звать Эстер. Если в доме есть кто-то из посторонних, не стоит предупреждать их о возвращении хозяина. Двигаясь бесшумно, как солдат, которого не раз отправляли на разведку в стан врага, я был сосредоточен, но мышцы держал расслабленными. Многие воины поплатились жизнью из-за того, что в момент опасности были излишне напряжены, в результате, когда следовало бросаться вперед и наносить удар, они в испуге отскакивали назад. Я был готов нанести удар в любой момент.
Я прокрался на кухню. Очаг был холодным, непохоже, что его сегодня вообще разжигали. Вместо ожидаемого аромата свежеиспеченного хлеба в кухне висел слабый запах гари, смешанный еще с какой-то вонью. Я не понял, что это был за запах, но что-то мерзкое, вроде останков птицы, недожеванных кошкой, которые я однажды обнаружил под кухонным столом.
Я не сразу заметил Эстер. Она сидела в отцовском кресле, скрытая тенью, падавшей от высокой резной спинки, неподвижная, словно фигура на картине. Длинные светлые волосы, обычно аккуратно заправленные под чепец, рассыпались по плечам, выделяясь ярким пятном на фоне блеклого темно-серого платья.
– Эстер, – осторожно позвал я, – почему ты здесь сидишь?
Когда она заговорила, голос ее, прозрачный и хрупкий, напоминал журчание ручья:
– Крещеный ребенок поселится в Кенте[38]38
Графство на юго-востоке Англии. Еще до времен Цезаря значительная территория на юге Британии, включающая Кент, была завоевана одним из племен, явившимся из Галлии. От этого периода остались памятники, принадлежащие культу друидов. Из эпохи Рима сохранились многочисленные остатки крепостей и вилл, также найдено громадное количество глиняной посуды, красной и черной. В 597 году Кентербери стал христианской митрополией острова. Из этого периода истории главными археологическими памятниками являются кладбища.
[Закрыть], он будет ученым. Он станет Хранителем великой сокровищницы знаний. Люди будут гадать – были ли кости, найденные в земле, принесены наводнением, землетрясением или Богом. Он познает тайны мира и того, что живет в человеческом сердце. Он исследует остров и его скалистые берега. И найдет огромную кость, древнюю и окаменевшую. Вначале он подумает, что это кость боевого слона – память об эпохе правления Рима. А затем поймет, что это бедренная кость великана – мужчины или женщины, – которая лежала здесь с незапамятных времен. Но и в этом он ошибется – невежественный, как и все люди, включая ученых. Через двести лет люди найдут челюсть гигантской рептилии, дадут ей имя и выставят на всеобщее обозрение, чтобы зеваки могли подивиться. Но им и дальше суждено жить во тьме невежества. А затем настанет срок, тьма рассеется, и мир будет озарен вечным негаснущим светом. Как ты думаешь, Томас, им понравится?
Я лишился дара речи и с ужасом уставился на бледное как мел лицо сестры. Мое имя, слетевшее с ее губ, прозвучало словно чужое. Поток этой странной речи лился и лился, а немигающие глаза остановились на мне. Я с трудом сопротивлялся желанию попятиться, выскочить из кухни и выбежать на свежий воздух.
– А позже, много позже, когда память о монстрах, обитающих в морях, исчезнет – о ничтожный и жалкий род людской! – настанет время расплаты. Так было и так будет. Придут времена, когда боги уснут. Эпоха пепла. Ни солнца, ни огня, ни землетрясений. Время Иуды. Время Каина. Бесконечная зима. Чудовища восстанут и вновь поднимутся из бездонной пучины.
– Эстер, перестань! Прекрати болтать!
И Эстер прекратила. Но я видел: она могла бы говорить и говорить без остановки. Плечи сестры расслабились, она приподняла лежавшие на коленях руки, и они плавно легли на подлокотники кресла.
Приблизившись к ней, я опустился на колени возле кресла, осторожно взял ее пальцы в свои и ахнул: руки Эстер были ледяными. Сколько же она здесь просидела?
– Сестра, почему ты сидишь без огня и с открытыми окнами? Ты не заболела?
Я не мог разобрать, что она бормочет. Казалось, Эстер говорит сразу на нескольких незнакомых языках. Но едва слова достигали моего слуха, воспаленный разум мгновенно стирал их, оставляя лишь смутный отпечаток непонятных слов.
Я поднялся, подошел к окну и закрыл его. Но Эстер встала вслед за мной и попыталась снова распахнуть створку. Она тянула и дергала раму, оттесняя меня. Мы боролись, наше дыхание смешивалось и оседало туманным пятном на стекле.
– Эстер, что ты делаешь?! – взмолился я. – Остановись! Это какое-то безумие!
Я схватил ее за плечи и сам, плохо соображая, что делаю, поволок обратно к креслу. Она не сопротивлялась. Я немного ослабил хватку. И вдруг Эстер начала смеяться – высокий пронзительный смех, от которого мурашки бежали по коже. Мне захотелось хорошенько встряхнуть ее и заставить замолчать. Я отступил в сторону, а она продолжала хохотать:
– Эстер, ты нездорова. Тебе нужен доктор.
– О, доктор стал бы неплохим дополнением к общей картине! – разражаясь новым приступом смеха, воскликнула она.
Я окинул взглядом кухню и понял, что здесь не убирали с прошлого вечера. На столе в тарелке лежал недоеденный кусок мяса в застывшем маслянистом соусе.
– Ты завтракала? – растерянно спросил я. – Сейчас приготовлю тебе поесть.
– Я хорошо поела, – заявила Эстер.
Она больше не хохотала, но на словах о еде у нее вырвался короткий смешок, похожий на икоту.
Грызущая меня изнутри неприязнь нарастала. Я больше не мог игнорировать это чувство, каждая клеточка моего существа кричала: отойди от нее, оставь, уходи, уходи! Желание держаться подальше от сестры становилось все более настойчивым. И одновременно я начал понимать кое-что.
«Это… – Я не знал, каким образом, но слова сами всплывали у меня в голове и барабанной дробью стучали под черепом: – Это не Эстер».
Милые черты моей сестры не изменились: ясные голубые глаза, узкий заостренный подбородок, тонкий изгиб губ – все как прежде. Но это не Эстер.
Мысли вихрем неслись в голове. Письма Эстер которые я получал все эти месяцы, полные тоски и отчаяния. Смерть отца. Доброе имя нашей семьи того и гляди превратится в посмешище. Лицо Криссы Мур, прижатое к прутьям решетки, ее сверкающие в полумраке глаза и слетевшие с губ слова. Генри, бегущий без оглядки при одном взгляде на Эстер; мальчика преследует ужас, которого я не мог понять. И наконец, внезапная и загадочная смерть Джоан Гедж и ее матери: две отравленные женщины лежат, скорчившись на полу тюремной камеры.
Я застыл на месте как вкопанный, не в силах отвести глаз от того существа, что сидело теперь в отцовском кресле. А она спокойно смотрела на меня, но обычное робкое выражение девочки, ищущей одобрения старшего брата, которое я так часто видел на ее лице, исчезло.
Когда я заговорил, мой голос звучал не громче шепота:
– Где она?
Ответа не последовало.
Я повысил голос:
– Где она?!
– Нет никаких «где», – все тем же мертвенно-ровным тоном произнесла Эстер или то, что больше не было Эстер.
Меня била крупная дрожь. Этот голос – ничего ужаснее в жизни не слышал. Я попытался задать другой вопрос, но онемевший язык не слушался.
– Что ты такое?! – наконец прохрипел я.
В голове всплыли строки из письма Эстер: «…Наш Дом… мы атакованы ужасным злом, сам ад обрушился на нас».
«Глупости! Нет никакого ада».
Существо с обликом Эстер цепко следило за мной. Я вспомнил, как в детстве, когда мы с отцом ездили на побережье, мне нравилось играть на мелководье. Я собирал маленьких рачков, устриц и крабов, сажал их в лужу и наблюдал за ними. Точно так же сейчас за мной наблюдало это существо, словно я был диковиной, которую интересно изучать.
Следующие два вопроса – целая круговерть вопросов, главный из которых «что ты такое?», одолевала меня – я как раз и не мог произнести вслух: «Что с Генри? Где он?»
– Он сын девяти матерей. Он известен под многими именами. Он – защита от ветра. Его рог поднят до звезд. Он видел меня. Где он? – Существо говорило нараспев, складывая эти непонятные и мрачные слова в неблагозвучную мелодию, которая то взмывала вверх, то скользила вниз.
– Прекрати! – вдруг по-детски заскулил я. Мне хотелось, чтобы сейчас рядом с нами оказался отец. Мне хотелось закрыть глаза и бежать прочь. – Перестань немедленно! – беспомощно выкрикнул я, видя, как ее губы начинают кривиться, чтобы взорваться новым приступом смеха.
Я был охвачен смятением и страхом, но нужно было отыскать Генри.
«Змея», – вспомнил я слова мальчика, когда тот прятался в стойле у Бена. Что он имел в виду?
Я отступил к двери, но, помедлив на пороге, обернулся и взглянул на фигуру в кресле отца. Уставившись пустым взглядом на стену прямо перед собой, это существо больше не смотрело в мою сторону. Куда же подевалась Эстер? И если в ее теле теперь обитает нечто, не причинит ли оно боль сестре?
Я знал, что мне следует делать. В холле стоял большой дубовый комод, набитый всякой всячиной: поношенные плащи, рваные шляпы, одежные щетки. И веревка. Я подошел к комоду, выдвинул верхний ящик и принялся рыться в ворохе старых вещей. Веревка должна быть где-то здесь. Наконец я отыскал ее на самом дне и, вытянув, подергал, проверяя на прочность. Но затем руки мои опустились. Мысль о том, чтобы применить силу, стянуть тонкие запястья Эстер, поранить веревкой ее нежную кожу, казалась мне невыносимой. Даже будучи солдатом, я старался избегать ненужной жестокости. Нет, это совершенно невозможно!
«То существо – не Эстер, – голос внутри был тихим, но настойчивым. – Твоей сестры больше нет».
Эстер мертва? Я стоял, сжимая в кулаке веревку, а из груди рвался крик. Нет, она не могла так просто взять и исчезнуть! Я потерял слишком многих: мама, отец, а теперь сестра…
Я тряхнул головой: сейчас не время предаваться жалости к самому себе! Я должен сражаться. Сражаться за Эстер. Но как же мне было страшно. Вернуться туда, на кухню, где находится это чудовище, труднее, чем ринуться в самый жестокий и кровавый бой.
– Сестра… – начал я, переступая порог кухни.
Она повернула голову, и ее леденящий душу взгляд снова остановился на мне. Больше всего на свете мне хотелось бежать без оглядки. Она увидела веревку, но не проявила ни малейшего беспокойства.
– Сестра, я делаю это для твоей безопасности.
Она не сопротивлялась. Но скорее с интересом наблюдала, как я стягиваю ее запястья надежным морским узлом и прикручиваю веревкой к подлокотникам кресла. Каждое прикосновение к ее коже отзывалось во мне мучительным чувством отвращения и страха. Закончив, я отступил на пару шагов, почти уверенный, что моя пленница сейчас шевельнется и узлы распустятся сами собой. Но вместо этого она снова заговорила:
– Убив впервые, ты был настолько потрясен, что впал в неистовство.
Я вздрогнул. Образы сами начали всплывать в памяти.
– Ты сшиб человека на землю; падая, он выронил шпагу. А ты бил его ногами, пока он снова не поднялся. Свою шпагу ты тоже уронил, поэтому схватил оружие противника – отличный прусский клинок с рифленой, как чешуя, рукояткой. Впрочем, это была не его шпага. Он забрал клинок у офицера, убитого чуть ранее выстрелом из кремневого ружья. Пуля снесла офицеру нос, оставив на лице зияющую рану. Из-за этой шпаги ты и решил, что сражаешься с офицером, хотя он им не был. Ты нанес первый удар, но попал в металлический нагрудник, второй удар оказался точнее – ты вонзил острие ему под мышку. А когда выдернул клинок, кровь брызнула фонтаном, жирные капли попали тебе на лицо. Ты почувствовал во рту металлический привкус, а по твоим ногам побежала горячая струя мочи. Хм, разве «Сам Господь не идет перед тобою?»[39]39
Цитата из Библии. Книга Судей (Суд. 4: 14).
[Закрыть]
Меня вырвало. Скудный завтрак, которым угощал нас Хаксли, оказался на полу. Когда я распрямился, вытирая ладонью запачканный подбородок, ее смех звенел у меня в ушах. Покачиваясь на ослабевших ногах, я вышел из кухни.
Оказавшись во дворе, я громко позвал Генри. Снег теперь валил густыми хлопьями. Оставленный на морозе Бен приплясывал, сердито всхрапывая, и дрожал всем телом. Он так сильно тянул поводья, что едва не вырвал крюк коновязи.
– Тише, мальчик, тише. – Я погладил рукой его бархатный нос.
Конь дернул головой и закатил глаза, сверкнув голубоватыми белками.
– Пойдем. – Я отвязал повод.
Бен заржал и попятился, так что мне пришлось удерживать его, но затем сдался и послушно двинулся следом за мной.
Продолжая звать Генри, я завел Бена в стойло. Меня успокаивало присутствие коня, исходящее от него тепло и острый запах. Счищая снег с заиндевевшей шкуры, я прижался щекой к его жесткой коричневой гриве.
– Мне бы так хотелось остаться рядом с тобой, мальчик, – прошептал я.
Окидывая взглядом конюшню, я надеялся увидеть среди соломы копну темных взлохмаченных волос. Увы, напрасно. Я припомнил все места во дворе, куда мог бы спрятаться Генри, но в такую стужу вряд ли он просидел бы там долго. Однако в дом мальчишка тоже не пойдет, ни при каких условиях. Значит, если его нет в конюшне, скорее всего, следует искать в теплице, где отец когда-то держал рассаду, а теперь сестра выращивает в горшках целебные травы.
Мысль о том, что нежные руки Эстер с тонкими пальчиками, которыми она бережно перебирает свои растения, сейчас связаны грубой веревкой, ножом полоснула по сердцу. Я пересек двор, оставляя на свежевыпавшем снегу неровную цепочку следов. Красота зимнего утра не трогала меня, я даже не замечал ее. Вместо этого перед глазами стояла отвратительная сцена на кухне, а в ушах звенел раскатистый смех чудовища.
– Генри! – то и дело выкрикивал я. – Генри, где ты? Выходи, парень!
Приблизившись к теплице, я понял, что дверь заперта. Странно, я не знал, что там вообще есть замок. Теплица была старой и ветхой, она находилась за домом в глубине двора и едва ли могла привлечь внимание злоумышленников. Я попытался заглянуть внутрь, но не смог ничего рассмотреть сквозь запотевшие стекла.
– Генри! – позвал я, прежде чем сообразил, что мальчик не мог попасть в теплицу, раз дверь на замке.
Чувствуя новый укол беспокойства, я развернулся, собираясь уходить, как вдруг взгляд мой упал на большой глиняный горшок, который стоял вплотную к прозрачной стенке теплицы. Сложив ладони домиком, чтобы защититься от солнца, я припал к стеклу.
Сверху над горшком была сооружена импровизированная крыша из двух дощечек. Сидевшее в нем растение напоминало ботву моркови – множество тонко прорезанных листьев собраны в пучок, – только размером немного больше. Никогда прежде я не видел у нас в огороде такого растения. Неприятное ноющее чувство в животе подсказало, что следует рассмотреть его поближе.
Я подобрал камень и после секундного колебания ударил им по замку. Потребовалось пять или шесть ударов, прежде чем удалось сбить его. Распахнув дверь, я пригнулся и шагнул в тесное помещение с низким потолком. Я пробрался к растению и несколько мгновений рассматривал тонкие листья и гладкий стебель с проступающими на нем темно-фиолетовыми пятнами. Затем отщипнул половинку листа, растер в пальцах и поднес к носу. Запах был едкий и отдаленно напоминал запах мочи.
Я слишком резко распрямился и ударился головой о потолок. Не обращая внимания на боль, попятился к выходу, выскочил наружу и со всех ног припустил к пруду. Плавающая на поверхности бурая илистая пленка разошлась под моими ладонями, я погрузил руки в ледяную воду.
Ядовитое растение, с помощью которого убили Джоан и ее мать, было выращено в нашей теплице. И оно явно не вчера здесь появилось. Как такое возможно?! Я вытащил горящие от холода руки из воды и вытер о штаны. И вырастила его Эстер. Теперь все встало на свои места: обман, кругом сплошной обман, начало которому положили ее жалобные письма. Все было подстроено таким образом, чтобы я поверил, будто в смерти отца и гибели женщин виновата Крисса Мур, в то время как…
Я зажмурился.
Эстер – убийца? Или, точнее, убивает то, что завладело ею. Когда в тюремной камере сестра молилась вместе с двумя несчастными женщинами, увещевая их, как все полагали, словами Писания, что на самом деле она нашептывала им в уши? Тем же ужасным голосом, который сегодня слышал я? И главное – для чего? Возникшая в моем воображении картина заставила содрогнуться: Эстер просовывает семена смертоносного растения между прутьями решетки, ссыпает им в ладони, заставляет жевать и глотать, а затем спокойно наблюдает, как женщины оседают на пол, наступает паралич и сердце перестает биться. К горлу подступила тошнота, я почувствовал кисловатый привкус на языке.
А отец? Что стало причиной случившегося с ним удара – возможно, он увидел то же, что несколько минут назад видел я? Но в любом случае его убила не ведьма. Да и не существует никакой ведьмы. Криссу Мур попросту оклеветали. Поняла ли она, что происходило в нашем доме? Похоже на то. В таком случае арест девушки как нежелательного свидетеля был вполне оправдан.
Я проклинал себя за те слова, которые наговорил Криссе. Меня, так гордившегося своей рассудительностью и умением мыслить логически, обвели вокруг пальца, как деревенского простачка. Я, считавший себя человеком светским, отвергающим любого рода суеверия, включая чуть ли не само существование Бога, с ужасом смотрел в бездну собственной ограниченности.
Меня охватило смятение, казалось, я тону в непроглядном тумане, таком же густом, как завеса сыпавшего с небес снега. И только осознание лежащей на мне ответственности возвращало к реальности. Я понимал, что должен действовать, но минуты бежали за минутами, а я так и сидел, скорчившись на берегу пруда и глядя в холодную черную воду, не в силах заставить себя подняться.
А затем я увидел его: копна темных взлохмаченных волос и худенькое неподвижное тело под кустами калины, составлявшими живую изгородь между садом и пастбищем. Я обежал пруд и рухнул на колени возле мальчика.
