Текст книги "Левиафан"
Автор книги: Хелен-Роуз Эндрюс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)
Часть вторая
Глава 16
Дни и недели идут своим чередом. Наш дом погружен в тишину. Ветер дремлет. Воздух холодный, прозрачный и яркий – кажется, будто кто-то невидимый плотно натянул ткань мира. Однако медленный танец зимы, неизменно переходящий в буйную пляску весны, словно замер на полушаге: почки на деревьях не набухают, ростки не поднимаются из земли, а птицы не желают возвращаться из теплых краев. Когда пару раз я пересекал границу наших владений, отправляясь за провизией, то чувствовал себя призраком; чужак во враждебной стране, проходящий мимо незнакомых деревушек: ни путника на дороге, ни случайного нищего, только захлопывающиеся двери домов, за которыми матери бранят перепуганных детей. Даже олень в поле – и тот шарахнулся от меня.
Однажды на закате, возвращаясь с огорода, я замечаю на дороге старьевщика, погоняющего ослика, запряженного в скрипучую тележку. Это первый человек, не считая Мэри, которого я вижу за последний месяц. Я иду ему навстречу, издали вглядываясь в лицо неожиданного гостя. У него коричневая обветренная кожа, густая клочковатая борода, а глаза сильно косят. Тележка покачивается и стонет под тяжестью всевозможного хлама, который старьевщик таскает с собой: от корзин с потрескавшимися глиняными горшками до порванных кожаных башмаков и сломанных карманных часов – словом, все, что он сумел выменять у воришек и уличных попрошаек.
Среди прочего я примечаю несколько бутылок, наполненных подозрительного вида темной жидкостью, и пару грязных, грубо вырезанных марионеток с перепутанными нитями – вероятно, куклы предназначены для развлечения детворы, чьи серебряные монетки – если они у них найдутся – могут перекочевать в карман старьевщика. А теперь он зовет меня и настойчиво спрашивает, не желает ли господин взглянуть на товар. В первый момент, увидев его щербатый рот и изрезанные морщинами щеки, я решаю, что этот человек стар, но, подойдя ближе, понимаю – он как минимум лет на двадцать моложе меня. Я говорю, что нам не нужны ни горшки, ни сковородки; и уж тем более мы вряд ли возьмем его прогорклые сыры – последнее, само собой, я не произношу вслух. И все же я готов заплатить ему. За новости. И – как ни больно мне в этом сознаваться – за несколько минут, проведенных в его компании.
Он раздраженно хмурится и обдумывает мое предложение, не переставая жевать кусок вяленого мяса – словно корова, перекатывающая во рту свою жвачку. На обдумывание уходит немало времени, гораздо больше, чем я ожидал. Возможно, он просто тугодум, или же у старьевщика возник законный вопрос: почему человек из дворянского сословия, пусть и оказавшийся в стесненном положении, готов платить бродячему торговцу лишь за то, чтобы тот задержался в его владениях и потратил время на пустую болтовню. В конце концов старьевщик кивает.
Я же вдруг понимаю, что почти разучился разговаривать с незнакомыми людьми.
– Как там, в деревне? – запинаясь, спрашиваю я.
– Так себе, – получаю лаконичный ответ.
– А хорошие новости есть?
– Их гораздо меньше.
– Не происходило ли за последнее время чего-нибудь… необычного?
Следует еще одна долгая пауза, старьевщик, видимо, думает над ответом и одновременно внимательно изучает меня и наш дом, возвышающийся за моей спиной. Неожиданно осел издает высокий протяжный вопль, и любопытство в глазах его хозяина сменяется холодной подозрительностью.
– A-а, понимаю, о чем вы, сэр. Да, было кое-что необычное… К примеру, в Долговой понедельник едва не затоптали насмерть подателя милостыней. А птенцы на старой голубятне собора Святого Лаврентия съели голубку.
Это совсем не то, что я надеялся услышать. Старьевщик всматривается в мое лицо, пока я слушаю его рассказ. Он не привык, чтобы к нему прислушивались люди вроде меня. Скорее, этот человек ожидает, что хозяин поместья набросится на него с руганью и оскорблениями и погонит прочь со своей земли. То, что я этого не делаю, похоже, не радует его, а тревожит. Да и само место ему не нравится. Старьевщик просит, чтобы я дал ему обещанные два пенса. Получив деньги, он спешит поскорее убраться прочь.
– Передайте хозяйке, что в следующий раз привезу ей безделушку, о которой она просила, – оборачиваясь через плечо, кричит он уже на ходу.
Я готов броситься вдогонку, чтобы узнать, о какой безделушке просила его Мэри. Но старьевщик погоняет ослика, и дребезжащая повозка скрывается за поворотом.
Мэри избегает меня. Все больше и больше по мере того, как дни становятся длиннее и теплее. Либо она возится в саду, либо предпочитает оставаться в спальне. В тех случаях, когда встреча со мной оказывается неизбежной, Мэри принимается говорить без умолку, она болтает и болтает о разных пустяках: о посадках в саду, о полке в кладовке, которая рассохлась и треснула, о проржавевшей лопате. Этот поток прерывается лишь тогда, когда я ухожу в кабинет или наверх, в мансарду. Перестав говорить, она начинает грызть ногти, обгрызает их до мяса, а потом смазывает кровоточащие пальцы настоем розмарина.
Каждый день я понемногу читаю Эстер, стараясь брать разные книги. Я обращался к Драйдену[40]40
Джон Драйден (1631–1700) – английский поэт, драматург, баснописец.
[Закрыть] и Гревиллу[41]41
Лорд Фулк-Гревилл Брук (1554–1628) – английский поэт и драматург.
[Закрыть], чаще прибегаю к Пипсу[42]42
Сэмюэль Пипс (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого «Дневника», рассказывающего о повседневной жизни лондонцев в период Реставрации.
[Закрыть], не забывая, однако, и о незатейливом благочестии моей сестры с ее любовью к библейским историям, где действует Бог. Сегодня мы читаем Мильтона[43]43
Известные поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай» и «Возвращенный рай».
[Закрыть], но не о потерянном рае, а наоборот – об обретенном.
Мое чтение, кажется, не беспокоит существо, которое я зову не-Эстер. Имя странное, но поскольку то, что живет в облике сестры, отказывается называть себя, мне приходится пользоваться придуманным мной. За долгие годы я дал ему много разных имен, но существо не откликается ни на одно из них.
Не-Эстер… Моя подопечная, за которой я присматриваю уже шестой десяток лет, отчаянно цепляясь за надежду, что сестра все еще здесь, со мной, и что сама ее сущность, душа Эстер, выжила и сохранилась в том безумии, которое обрушилось на нас более полувека назад. Я знаю, надежда моя хрупка – глупая мечта глупого старика, – но это все, что у меня осталось.
Сегодня сидящее передо мной существо говорит о войне. Не о боли и страдании войны, но о ее масштабах.
– Царицын. Волгоград. Сталинград. Более миллиона душ. Беспрецедентная битва в истории человечества. Многие из них скатились до уровня животных. Они ели человеческую плоть. Потому что, когда надежда померкла, они все еще не хотели умирать. Они не желали погружаться в бездну из бездн. И кто осмелится винить их за это?
Сегодня она говорит о войне. Вчера – о совокуплении человека с животными. И так постоянно – смесь сердитых нравоучений и загадочных предсказаний. Не-Эстер – неутомимая пророчица. Мне неизвестно, есть ли хоть толика правды в ее речах, поэтому я стараюсь пропускать их мимо ушей. Но сегодня все же опускаю книгу и смотрю на нее поверх страницы.
– Дорогая, думаю, наше чтение пойдет быстрее, если ты перестанешь постоянно вставлять свои комментарии.
Едва ли не впервые ответная реплика звучит устало:
– Наше чтение пошло бы быстрее, если бы за него взялся искореженный артритом гиббон. Но, как ни жаль, мы не всегда можем позволить себе то, чего нам хочется.
– Да, действительно, – соглашаюсь я, предпочитая выслушивать саркастические высказывания, нежели устрашающие пророчества.
– На самом деле я не возражаю. Неплохое занятие, помогает провести время, его ведь всегда приходится как-то проводить, – продолжает она, а затем добавляет с лукавой усмешкой, наблюдая, как я ищу потерянную строчку: – Читай, Эстер нравится.
Слова производят желаемый эффект. Я откладываю книгу и пристально вглядываюсь в ее лицо – я все еще думаю о нем как о лице моей сестры, хотя это существо уже давно живет в теле Эстер. Проходит несколько мгновений, прежде чем мне удается сформулировать вопрос.
– Она все еще здесь? – медленно начинаю я. Существо делает едва уловимое движение – пожатие плечами? – но это может означать и кивок. – Моя сестра жива? – Я подаюсь вперед. Прошло больше месяца с тех пор, как не-Эстер пришла в себя после шестидесяти лет пребывания в состоянии, которое иначе как спячкой не назовешь. Но впервые с момента своего пробуждения она произносит нечто вразумительное, а не болтает жуткую чепуху. – Могу я поговорить с Эстер?
– Она далеко отсюда, – с притворным сожалением заявляет существо.
– И где же?
– А где мы все? Там и она.
– Все, больше никаких загадок, демон! Отвечай, где она?
Существо вздыхает.
– Здесь. Где-то здесь. Я осознаю ее присутствие, а она – мое. Но Эстер не может выйти из заключения, пока я живу в этой оболочке. И точно так же я не могу покинуть это… – существо окидывает взглядом иссохшее тело моей сестры, – это разрушенное жилище. Полагаю, мы застряли друг в друге. И ты тоже прикован к нам, – с косой ухмылкой добавляет не-Эстер.
У меня перехватывает дыхание, словно кто-то тяжелый опустился на грудь. Существо разом ответило на все мои невысказанные вопросы, которые я и составить-то толком не умел.
– Почему ты не можешь покинуть ее тело?
– Она не позволит.
Я ошарашенно откидываюсь на спинку стула. А затем снова подаюсь вперед. Пока у не-Эстер не пропало желание вести осмысленный разговор, надо выудить из нее как можно больше.
– Каким образом не позволит? Она держит тебя? – Давящая боль в груди становится острее, теперь кажется, что в сердце вонзили с десяток ножей. Мне нельзя волноваться. Я делаю несколько медленных глубоких вдохов.
– У нее есть некоторая власть надо мной. Необычная сила, которой она обладает. Нужно признать, я не до конца понимаю, как именно действует твоя сестра. Но эта же сила сдерживает меня, не позволяя причинить вред тебе. Эстер бдительна, и она оказалась крепче, чем можно было ожидать.
Мысли в голове скачут. До сих пор у меня были догадки, откуда это существо появилось и каким образом вошло в Эстер, но это всего лишь мои предположения.
– Но если тебе с самого начала было известно, что такое может произойти – что вы с Эстер окажетесь прикованными друг к другу и ты не сможешь покинуть ее тело, – зачем же было овладевать ею?
– А почему первая женщина взяла яблоко? Почему она впилась зубами в его душистую плоть?
– Любопытно, – хмыкаю я. – Жажда знаний?
Существо молчит, напевая вполголоса мотив озорной матросской песенки.
– И что же соблазнило тебя в моей сестре?
Пение продолжается, и я понимаю, что на этот раз ответа не будет.
Тогда я пробую задать новый вопрос:
– Почему все эти годы у тебя прошли в спячке?
– В спячке?
Я встряхиваю головой. Ладно, глупый вопрос. Неважно.
– Ну тогда скажи, почему теперь наступило пробуждение? Что разбудило тебя?
– Твоя смерть, – отвечает не-Эстер. – Нынче она спешит к тебе.
Существо вечно болтает разную несуразицу, ему нельзя верить. Однако сейчас была сказана правда. Старость отнимает у меня последние силы, я чувствую, как быстро слабеет тело. Мое время действительно близко.
– И что будет, когда я умру? Что случится с Эстер? И с тобой?
– Прежде ты совершишь поступок.
– Какой поступок?
Существо вновь принимается напевать и прикрывает глаза, словно отгораживаясь от меня. За стенами дома, хотя я пока этого не знаю, начинается буря.
Глава 17
Я принялся изо всех сил растирать побелевшие щеки Генри. Затем сгреб его в охапку и прижал к себе, надеясь согреть теплом своего тела. Он лежал, свернувшись клубочком, под нижними ветвями живой изгороди. Несколько красных ягод калины запутались у него в волосах, словно капельки крови. Генри удалось спрятаться так, что его никто не сумел бы найти, но мне повезло – я приметил мальчишку, выволок из-под кустов и, подхватив на руки, побежал в конюшню.
– Гуппи, ко мне! Иди сюда, дружок!
Мастиф отца резвился во дворе, словно щенок, охваченный восторгом от летящих с неба белых хлопьев. Но, едва заслышав мой зов, пес скачками понесся в конюшню и протиснулся всей своей огромной тушей в стойло. Я подсунул Генри под теплый бок собаки, а с другой стороны навалился на него собственным телом. Гуппи высунул мясистый язык и радостно облизал лицо мальчика.
Дыхание Генри было слабым, но ровным. Я принялся тормошить его. Постепенно сознание возвращалось к нему, а когда он совсем очнулся, то начал дрожать как осиновый лист.
Как долго Генри пролежал там, в снегу под изгородью, и что заставило его сбежать даже из конюшни? Я содрогнулся, представив, какой ужас, должно быть, пережил мальчик. С самого первого дня, как только Генри переступил порог нашего дома, он видел что-то, чего не видели мои глаза. Я проклинал себя за то, что притащил его на ферму. Лучше было бы оставить ребенка под одной крышей со шлюхами, чем заставить жить в этом аду.
– Где… – прошептал он посиневшими губами. Я наклонился ближе, чтобы расслышать. – Где… Мэри?
– А? Какая Мэри? – Я решил, что ребенок бредит.
Но Генри окончательно пришел в себя.
– Где Мэри?
– Кто это? Кого ты ищешь, Генри?
– Мэри. Мою сестру.
* * *
Толпа все росла. Снег, припорошивший шпиль собора Святого Николаса, тень которого лежала на площади, куда стекались горожане и обитатели соседних деревень, прекратился, но заметно похолодало. Чем ярче разгорался день, тем сильнее становился мороз. Здесь собрались те, кого особенно захватил призыв преподобного Хейла – портные и плотники, цирюльники и лавочники, горничные и чинные лакеи, служившие в респектабельных домах, вроде дома Хаксли, мелкие фермеры-арендаторы, старики и люди среднего возраста, – все они, закутанные в теплые одежды, с нетерпением ожидали начала процедуры дознания.
Внешность преподобного Хейла[44]44
Hale (англ.) – крепкий, массивный, плотный.
[Закрыть] как нельзя лучше соответствовала его фамилии: плотно сбитый, налитой, с мясистым красным лицом, он почти не уступал в росте констеблю Диллону. Наблюдая за тем, как констебль выводит Криссу Мур – или Мэри, как теперь мне было известно, – из ворот тюрьмы, священник бормотал что-то себе под нос о губительном влиянии развратных женщин. Я был удивлен, что Хейл не осенил себя крестным знамением, когда Мэри приблизилась к нам.
Священник пристроился рядом с Мэйноном. Вынужденный дать свое официальное разрешение на пытку, судья с хмурым видом следил за шагающей по снегу процессией. По другую сторону от преподобного стоял Вельмут Хаксли. Хейл прихватил с собой флягу с подогретым вином и пару раз успел приложиться к ней. Этих двоих можно было принять за старых школьных приятелей, которые собрались вместе, как в былые времена, чтобы устроить хорошую пирушку и вволю повеселиться. Я же, благодаря моему статусу помощника судьи и продолжающемуся до сих пор совершенно необъяснимому отсутствию Резерфорда, который мог бы оттеснить меня, оказался ближе всех к Мэйнону и, в отличие от остальных зевак, получил возможность слышать разговор между ним и остальными участниками дознания.
Когда Диллон подвел свою подопечную к судье и заставил ее опуститься на колени, я навострил уши. Но, не желая показать, что подслушиваю, наклонился и сделал вид, будто поправляю застежку на башмаке.
– Итак, она по-прежнему не желает разговаривать с нами? – спросил Хейл, словно отец, опечаленный строптивостью своего чада.
При этом в голосе священника проскакивало плохо скрываемое нетерпение родителя, получившего право наказать непослушного ребенка. Мэйнон кивнул, буркнув что-то нечленораздельное.
– Неужели так и не произнесла ни слова с момента ареста? – не унимался Хейл.
– Не совсем так, преподобный. Если помните, она утверждала, что беременна. Однако сегодня вопрос разъяснился.
– Что вы имеете в виду?
– Девушка не беременна.
Я поднял голову, чтобы взглянуть на пленницу, стоявшую на коленях в снегу, скованные кандалами руки она держала перед собой. К моему удивлению, я встретил ответный взгляд Мэри. Несчастную трясло от холода, она была грязная, длинные спутанные волосы облепили голову и висели сосульками по плечам. Но даже в таком виде Мэри поражала своей красотой. Я слышал, как мужчины в толпе перешептывались, а несколько женских голосов стали выкрикивать:
– Какой позор! Поднимите ее на ноги!
Но точно так же красота Мэри вводила в заблуждение. С самого начала я ни секунды не сомневался, что она никакая не ведьма – просто потому, что не верю в существование ведьм, – но в то, что взятая отцом служанка – шлюха, поверил без труда. Будь она сложена чуть менее изящно, не обладай таким идеальным профилем, а ее глаза – будь они хотя бы вполовину менее яркими, я сумел бы удержаться от поспешных выводов. И, возможно, скорей бы разглядел истину.
Но что толку оглядываться на непройденные дороги. Каким бы слепым я ни был тогда, сейчас нужно двигаться вперед по тому пути, который лежал передо мной, туда, куда он вел меня.
* * *
Я перенес Генри в свою спальню и положил на кровать, закутав во все одеяла и пледы, какие только сумел отыскать в доме. Он продолжал трястись в ознобе, но когда я начинал расспрашивать, что произошло прошлой ночью, почему он сбежал из конюшни и спрятался под изгородью, мальчик только закатывал глаза и молчал. Однако мое воображение заполнило пробелы. Я с содроганием представил, как Эстер, обнаружив убежище Генри в стойле Бена, надвигалась на ребенка, ее требовательный голос звучал у него в ушах. Но по иронии судьбы ребенок оказался сообразительнее взрослых: Генри сделал то, чего не сумели сделать ни мой отец, ни Джоан, ни миссис Гедж, – он нашел в себе силы сопротивляться голосу и просто убежал.
Эстер осталась на кухне, привязанная к стулу. Перед тем как уйти, я приготовил для нее куриный бульон с яйцом и сливками. Она улыбалась и послушно разевала рот, когда я подносил ложку, и продолжала говорить между глотками. Я предпочел выкинуть ее слова из головы.
Я рисковал, вновь покидая ферму, но выбирать не приходилось: мне нужно поехать в город. В суде меня дожидался Мэйнон, хотя дело было вовсе не в нем. Я мог бы с легкостью найти предлог – болезнь, несчастный случай, нападение грабителей – и отказаться от участия в дознании. И все же я прибыл в Уолшем. Потому что девушка, которую Диллон подхватил под локти и рывком поставил на ноги, была единственной, кто знал правду. Мэри было известно, что произошло у нас в доме, и я должен выяснить это.
Самую очевидную мысль – пойти и рассказать Мэйнону, или Хейлу, или любому, кто захочет выслушать меня, о «преображении» сестры – я отбросил сразу. Любой, кто увидит Эстер в теперешнем ее состоянии, захочет убить бесноватую. Нет, конечно, сперва они прибегнут к обряду экзорцизма, точнее, сделают вид, будто пытаются изгнать злой дух, а потом казнят – повесят или сожгут. Этого я допустить не мог. Единственный шанс сохранить жизнь сестры – сделать вид, что у нас все в порядке, и тем временем постараться самому найти способ помочь ей. Беда лишь в том, что я понятия не имел, что это за способ и где его искать.
Судья и священник продолжали разговор:
– Если женщина не раскаивается в своем распутстве и совершенных злодеяниях, у нас не остается выбора. Хотя она могла бы избежать подобной участи, проявив готовность подчиниться закону и уповать на милосердие Божие. – Глубоко посаженные глаза Хейла были прикованы к Мэри (мне приходилось напоминать себе, что ее зовут именно так).
Я не сумел добиться от Генри толкового ответа по поводу имени его сестры. Мальчик упорно твердил, глядя на меня глазами, полными слез, что у него нет никакой сестры по имени Крисса, а ту, которая всегда заботилась о нем, зовут Мэри.
«Мэри Мур?» – строго спросил я.
Генри утвердительно кивнул. Я подробно описал внешность Криссы. Генри снова подтвердил – да, она выглядит именно так. У меня не было повода усомниться в словах ребенка или считать, что девушка, которую он называл сестрой, не была той же самой, которая теперь стояла перед нами. Ну что же, раз брат зовет ее Мэри, я тоже буду звать ее этим именем.
Итак, дознание началось. По правилам, Мэйнону, как судье, следовало отдать приказ констеблю, но именно Хейл подал знак Диллону, и тот взялся за свою дубинку из ясеня. Однако действовал он без особого рвения. Оно и понятно: констебль Диллон был добрым человеком, а та работа, которую ему сегодня поручили, явно не относилась к разряду добрых дел. Собравшиеся зрители наблюдали, как он шепчет что-то на ухо Мэри, которая, к моему удивлению, с готовностью кивала на каждое его слово. Затем констебль развернул подозреваемую спиной к себе и подтолкнул дубинкой. Мэри качнулась и сделала несколько быстрых шагов вперед. Подол ее коричневого засаленного платья волочился по снегу, а из-под него были видны покрытые ссадинами и покрасневшие от холода босые ноги.
Резкий голос Хаксли взметнулся над сдержанным гулом толпы:
– Существует множество способов, которыми слуги преисподней заманивают нас в свои сети. Им ведомы тайные заклинания и губительные проклятия. Ведьма готова питать собственной грудью сатанинское отродье, но сперва она впускает самого дьявола в свою постель. Мне приходилось наблюдать несколько случаев беснования в Ипсвиче[45]45
Город и порт в Восточной Англии.
[Закрыть]. Довелись вам увидеть этот кошмар, у вас волосы встали бы дыбом. Мы не можем допустить, чтобы подобное произошло в нашем городе. К огромному нашему облегчению, мать и дочь Гедж, вступившие в сговор со злыми духами, покончили с собой в тюремной камере – за это они, несомненно, будут гореть в аду. У нас осталось только это отвратительное создание. И мы выбьем из нее правду.
– Несомненно, выбьем, – пробурчал Мэйнон, наблюдая, как Диллон гонит Мэри по снегу, то и дело подталкивая дубинкой в спину.
Хотя необходимости в этом не было – девушка и так шла достаточно уверенно, что, надо признать, немало удивило меня. Я ожидал, что констеблю придется волоком тащить ее из камеры и применить силу, чтобы заставить подчиниться.
Пока Хаксли говорил свою речь, преподобный Хейл склонился к судье и тихо спросил, так тихо, что мне пришлось напрячь слух:
– Вы говорили с ней о ее брате?
– Да. – Мэйнон уголком глаза покосился в мою сторону. – Она знает, где он сейчас находится.
Теперь понятно, почему Мэри так пристально посмотрела на меня.
– Но она не согласилась принять наше предложение?
– Нет. Но в любом случае, как я уже говорил Хаксли – и мой помощник, который изо всех сил делает вид, что не слушает нас, подтвердит это, – не в моей власти отправить ребенка обратно в бордель, поскольку он находится под покровительством мистера Тредуотера.
В любой другой ситуации, застукай кто-нибудь меня за подслушиванием, я сгорел бы со стыда, но сегодня упрек Мэйнона показался сущим пустяком.
– Прошу прощения, сэр, – бросил я.
– Ничего-ничего. Как поживает малыш Генри?
На языке уже начала складываться какая-то незатейливая ложь, но мысль, неожиданно пришедшая мне в голову, заставила позабыть обо все остальном. Поначалу, когда выяснилось, что судья знает о существовании брата Мэри и о том, что я забрал его у Люси Беннетт, я не обратил внимания на одну вещь: откуда ему известно имя мальчика?
– Неплохо, сэр. Учится работать на конюшне.
События минувшего утра затуманили мой разум. Меня не покидало чувство, будто я бреду по колено в воде.
«Он преградил мне дорогу, и не могу пройти, и на стези мои положил тьму»[46]46
Иов 19: 8.
[Закрыть].
Тьма на моем пути стала намного гуще, чем в те времена, когда я был неверующим.
Я задумался. Разве сейчас я перестал быть неверующим? В конце концов, Бог не дал мне никаких особых знаков, никак не проявил Себя: ни голубя, спустившегося с небес, ни раскатов грома, ни грозного сверкания молнии среди туч. Наличие зла – демона, с которым я столкнулся, – едва ли можно рассматривать как доказательство существования добра. Я тряхнул головой: не самый подходящий момент, чтобы предаваться философствованию.
Секунды бежали за секундами, складываясь в минуты, минуты превратились в час, а Мэри все шагала и шагала кругами перед зданием тюрьмы. Констебль по-прежнему подталкивал ее дубинкой, но его движения сделались какими-то рассеянными. Толпа, которая поначалу выкрикивала оскорбления, а кое-кто даже держал наготове комья мерзлой земли, чтобы в любой момент забросать ими ведьму, заскучала. Им не хватало зрелищности публичной порки, или повешения, или хотя бы погружения в воду на позорном стуле. Люди отвлеклись на разговоры, гадая, как долго еще продержится мороз и много ли выпадет снега. Однако Диллон задал довольно высокий темп ходьбы. И вскоре Мэри начала уставать. Шаги ее становились неуверенными, она все чаще замедляла ход, вынуждая констебля подгонять ее грубыми окриками и пинками. И наконец, повернув на очередной круг, Мэри споткнулась и упала. Диллон потянулся за дубинкой, чтобы хорошенько огреть пленницу и заставить подняться, а я, в свою очередь, подался вперед, чтобы помочь ей. Но судья ухватил меня за плечо.
– Стой! – скомандовал он. – Диллон, подними ее. Продолжайте ходить. Прошу тебя, Том, – все еще придерживая меня за рукав, добавил он тихим голосом, который предназначался только для моих ушей, – прошу, доверься мне.
Я повернулся к судье. Что он задумал?
Пытка продолжалась. Диллон, который уже и сам начал замерзать – зубы у констебля отбивали мелкую дробь, а дубинка едва держалась в закоченевших руках, – делался все более раздражительным. Пару раз он даже прикрикнул на Мэри:
– Ну же, девочка! Сознайся в своих преступлениях, и покончим с этим.
Но она молчала.
До заката оставалось не больше часа, хотя солнца и так не было видно из-за плотных снеговых облаков, затянувших небо. А Мэри тем временем все шагала и шагала.
Затем она опять упала. Диллон снова поднял ее. Лицо Мэри превратилось в безвольную маску, уголки губ опустились, казалось, она близка к обмороку. Я вспомнил Генри, лежащего в снегу под изгородью, бледного как смерть, с посиневшими губами. И подумал, что сейчас, когда горделивое выражение на лице Мэри исчезло, их с братом сходство стало гораздо заметнее. Сердце мое разрывалось, стоило несчастной споткнуться. Она спотыкалась все чаще, а круги, которые Мэри делала по площади, становились все уже. Я чувствовал, что не остается ничего другого, кроме как честно рассказать судье обо всем, что на самом деле произошло у нас на ферме. Совесть не позволяла мне и дальше хранить молчание. Но как это сделать, не подвергая опасности жизнь сестры? Я не знал.
Я угрюмо косился в сторону и вдруг заметил, что толпа зрителей поредела. Надвигающиеся сумерки и низкие тучи, обещавшие сильный снегопад, заставили собравшихся поспешить по домам, к своим жарко натопленным очагам. Даже Хаксли и тот буркнул недовольным голосом, что пора бы позвать ожидавшую его повозку. Теперь-то я начал понимать, что задумал судья Мэйнон.
К тому моменту, когда Мэри рухнула в третий раз, ее падение видели всего несколько человек, остававшихся на площади. После короткого совещания с Хейлом судья сделал шаг вперед и объявил, обращаясь к немногочисленным зрителям:
– На сегодня хватит. Приближается ночь. Возвращайтесь по домам. Мы продолжим завтра, если, конечно, девушка не пожелает заговорить сегодня вечером.
Люди с готовностью поспешили исполнить приказ судьи. Вскоре площадь опустела. Мэйнон и Хейл обменялись рукопожатиями, преподобный запахнул поплотнее плащ на своем выпирающем животе и зашагал в сторону церкви. Хаксли и Мэйнон о чем-то разговаривали, а я направился к лежащей на снегу темной фигуре. Диллон наклонился к Мэри, намереваясь поднять свою подопечную, но я остановил его:
– Не беспокойтесь, констебль. Лучше идите в таверну, погрейтесь. Думаю, хорошая кружка эля вам сейчас не помешает. Я сам доставлю ее в камеру.
– Ты добрый парень, – сказал констебль, с чувством пожимая мне руку. Он долго возился со связкой ключей, отцепляя ее от пояса и с трудом шевеля своими толстыми закоченевшими пальцами. – На' вот, держи. Обычно я так не делаю, но сегодня… боюсь, еще немного, и у меня яйца отвалятся.
Я расхохотался и забрал у него ключи. Стянув с себя плащ, я закутал в него Мэри и поднял ее с земли, а затем почти машинально подхватил на руки. Девушка была невесомой, даже легче, чем я ожидал. Я взглянул ей в лицо, готовый увидеть ту же мертвенную бледность и посинелые губы, какие этим утром видел у ее брата. Но тело, которое я прижимал к себе, оказалось на удивление теплым, а открытые глаза Мэри смотрели на меня ясно и прямо.
Я понятия не имел, что сказать; со стыдом вспомнив, что наговорил ей при последней нашей встрече в тюрьме, и вовсе лишился дара речи.
Зато Мэри не молчала. И, судя по всему, силы ее отнюдь не были на исходе. Пальцы девушки, пусть и холодные, весьма крепко сдавили мне плечо.
– Они утверждают, что мой брат у тебя?
– Да, он в безопасности, – кивнул я, чувствуя себя неловко, потому что это было не совсем так. – Нам нужно поговорить.
– И как можно скорее, – проговорила она.
За спиной у меня возник Мэйнон. Хаксли поспешил забраться в свою повозку и уехать, пока не начался снегопад. На лице судьи играла довольная ухмылка.
– Давайте пойдем в тепло, пока мы тут все не перемерзли насмерть.
– У меня такое ощущение, сэр, что я пропустил нечто важное, – заметил я, все еще прижимая к себе хрупкое тело Мэри.
– Отпусти меня, – попросила она. – Мне не нужен носильщик, я сама прекрасно умею ходить.
Я опустил девушку на землю.
* * *
– Люди вроде Хейла и Хаксли не успокоятся, пока не получат свой кусок мяса, – сказал Мэйнон, наклоняясь вперед, чтобы наполнить вином стоящие перед ним бокалы. Судья сиял от удовольствия – еще бы, сегодня ему удалось провести и своего молодого помощника, и двух старинных приятелей. – Я знал: у нас нет достаточных оснований, чтобы осудить эту девушку, – Мэйнон кивнул на Мэри, которая сидела в кресле слева от меня, закутанная в теплый плед. – Но также я не сомневался, что рано или поздно Джон, и этот напыщенный индюк Хейли, и безумец Хаксли найдут способ вырвать у нее признание. – Судья протянул бокал Мэри. – И поэтому сегодня утром я один, без провожатых, спустился в камеры, не так ли, Крисса?
Мэри кивнула. Она приняла бокал, но пить не стала.
Упоминание имени Резерфорда кольнуло меня бессильной злобой: куда, черт подери, он запропастился?! Однако я отогнал эту мысль: сейчас были дела поважнее, чем поиски пропавшего охотника за ведьмами.
– Понятно, сэр, – тоном сыновнего почтения произнес я.
Но Мэйнон еще не закончил:
– Спустился вниз, и мы с Криссой договорились устроить небольшое представление: сделать вид, что она ужасно страдает и вот-вот лишится последних сил. Это все, что требовалось собравшимся, – они простые люди, им хочется увидеть ее сломленной и почувствовать, что справедливость восторжествовала. Итак, толпа получила свое. Теперь нам остается еще немного подержать нашу пленницу в камере, а после без лишнего шума отпустить под предлогом, что мы якобы подвергли обвиняемую в колдовстве соответствующим испытаниям и они ничего не дали.
Я взглянул на Мэри, но выражение ее лица невозможно было прочесть. Девушка сидела ко мне в профиль, неподвижная, как статуя, глядя прямо перед собой. К вину она так и не прикоснулась.
