Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Но внук королей не знал древней пословицы, согласно которой воин не должен бояться смерти, а раб – навоза. И, верно, забыл, что сам стал рабом.

Как-то во время завтрака Хаген взял свою миску овсянки и настроился подкрепиться, но тут перед ним возник дремучий Торд. Он сказал:

– Слышь, дай сюда миску! Ну куда тебе столько? А мне надо много есть, видишь, какой я!

Тогда Хаген опрокинул кашу ему на башмаки:

– Ой, прости. Экий я неловкий!

Торд занёс кулак, но Хаген пригнулся, и удар пришёлся точно в челюсть Альстига Лысого, который шёл мимо. Альстиг был крепкий муж средних лет, он полжизни рубил деревья. Хотя и ходил в рабах, но не привык сносить побои. Короче – Лысый слегка покалечил Торда.

Надо заметить, что в зимнюю пору жителей хуторов донимали вши и блохи. Прежде всего, конечно, рабов. Поэтому Торфи настаивал, чтобы все мылись в бане да не жалели мыла. Вот однажды все дружно отправились на помывку. Вдруг Хаген заметил, что его обступили товарищи по несчастью во главе с Ассуром. Ассур протянул ему длинную острую щепу:

– Ну, Лемминг? Давай на выбор: щепку в глаз или в жопу раз.

Вот тут Хаген облился холодным потом, несмотря на жарко натопленную баню. Все глазели: кто с нетерпением, кто с презрительными ухмылками, кто с отстранённым любопытством. Все ждали потехи. Хаген медленно взял щепку, попробовал остроту. Да, такой можно выколоть око – если повезёт, будет не очень болезненно. Всё лучше, чем быть женой этакому табуну жеребцов, из которых кое-кто уже был явно готов оприходовать ладную попку. «Эрлинг ас отдал око в обмен на глоток мудрости, – подумал Хаген, – я отдам око, чтобы не уподобиться Локи».

Глубоко вздохнул несколько раз.

Прицелился.

Замахнулся…

…и почувствовал, что ему в руку вцепилась когтистая орлиная лапа.

То Афи в последний миг перехватил запястье Хагена. Щепа была на волосинку от глаза.

Не говоря ни слова, рабы разошлись одеваться, а Хаген присел на пол, стараясь унять дрожь в руках и в сердце. Рядом Афи скинул сорочку и полез в горячую воду, фыркая от удовольствия.

– Спасибо тебе, Афи, – непослушными губами произнёс юноша.

– Чего? – не расслышал Афи.

– Говорю, спа…

Да так и замолк, во все глаза глядя на старика.

На теле у старого раба синели рисунки, которых не положено носить невольнику. Да и не каждый свободный осмелиться на подобное! Левое плечо украшали якорь и хищный нос драккара, на груди же – орлы и волки терзали барана. По правому плечу вилась рунная надпись: «АРНУЛЬФ СЕДОЙ ИВАРСОН». Явно не имя раба.

– Теперь я понял, отчего ты всегда моешься отдельно, – прошептал Хаген.

– Теперь я узнаю, – эхом ответил «Афи», – способен ли ты хранить тайны.

И ворчливо добавил:

– Тролль тебя задери.

Надобно сказать, что после того случая в бане Хагена перестали травить. Тот, кто готов лишиться глаза ради чести, не всегда достоин презрения, пусть он и говорит странные слова вроде «спасибо» или «пожалуйста». Даже Торд махнул рукой – ладно, живи уж, крысёнок! Ассур тоже вроде бы перестал обращать на него внимание, но Хаген кожей чуял его недобрый взгляд.

Позже он проклинал Моховую Долину, мороз и вшей, но с благодарностью вспоминал ту жестокую зиму, когда ему довелось познакомиться со старым викингом.

5

Вот прошёл месяц Торри, за ним – Гекья. Настал Бьёркен, Берёзовый месяц, иначе называемый Одиночным. Стало чуть-чуть теплее. На море разыгрались весенние шторма, и люди говорили, что даже в Грённхафне вскрылся лёд. Лето стало на полшага ближе. Звери чуяли приближение весны, стали беспокойны: мычала скотина в стойлах, орали коты, собаки принимались ни с того ни с сего выть и скулить. Рабы – человечье стадо – чувствовали весну не менее остро.

Как раз тогда их вернули в землянки. Афи куда-то исчез. Его никто не видел. Ни одна псина не могла взять его след. Видать, переходил ручей вброд. Верного Хаки послали на поиски в Эрвингард. Впрочем, без особой надежды: старик сдуру сбежал, и поделом.

– Жаль дедушку, – заметил Торфи, – помрёт ведь.

«Этот помрёт, как же», – подумал Хаген. Ему было обидно, что Афи ушёл без него.

В тот вечер сын Альвара выпил больше травяного чаю с брагой, чем требовалось, заливая хмелем горечь обиды. Ну, не рассчитал свои силы – то может случиться со всяким. Поднялся заполночь, повинуясь жгучему природному позыву. Вылез из уютной землянки, прошёлся, пошатываясь, до Мокрого Камня, где, наконец, блаженно зажурчал. Но не успел он подтянуть штаны, как горла его коснулась холодная и острая сталь.

– Попался, сучонок, – Ассур торжествующе дохнул в затылок перегаром.

– А ты, верно, и яму выкопал, – предположил Хаген. Умереть с голым задом – вот так вырастил судьбу! Тунд Отшельник славно бы посмеялся.

– Яму? – икнул Ассур. – Для трупа, что ли? – рассмеялся, крепко прижимаясь передом к голому заду Хагена. – Нет, я не стану тебя убивать. Я тебя поимею. Как маленькую сучку. И все будут знать. А ты стерпишь, презренный. Теперь-то я с тобою сочтусь!

– Да что я тебе, в пиво, что ли, нассал?! – отчаянно воскликнул Хаген, понимая, однако, что от криков и речей толку будет маловато.

– Тихо, ублюдок, – нож взрезал кожу на подбородке, – не дёргайся и расслабь жопу. Я ненавижу таких, как ты. Ты же нас всех презираешь, да? Брезгуешь, морду крысиную воротишь, я ж вижу! Ты – благородный, да? Ты – родич королей? Да будь ты хоть сыном Аса-Тэора, здесь ты такое же говно, как и прочие.

– Думалось мне, – сказал Хаген, пытаясь придумать, как бы вывернуться из-под ножа, – что сочная вдовушка Руна Медные Волосы, дочь Армода, тебе больше по нраву, чем мужи.

– Ты не муж, – осклабился Ассур, – ты мелкая сучонка. Мало мне радости пачкать хер в твоём дерьме, но да кто-то же должен тебя проучить…

Однако не успел Ассур осуществить задуманное, а Хаген – броситься на нож, как раздался знакомый старческий голос.

– А чем это вы двое тут занимаетесь? – наивно полюбопытствовал Афи.

Ассур на миг обернулся, Хаген опустил голову и укусил руку с ножом. Ассур вскрикнул и повалил Хагена крепкой оплеухой. Однако нож выпал, Хаген подхватил его, вскочил и, не раздумывая, схватил Ассура за гордо дыбящийся член, да и отрезал его.

Визгу было – куда там свиньям. Кровь хлестала мощной струёй, забрызгав Хагена. Сын Альвара отбросил бесполезный кусок плоти, обронил кухонный тесак, отвернулся и начал блевать.

Афи же перерезал горло белобрысому надсмотрщику, вглядываясь во мглу. Ночь была безлунная, тучи перекрывали звёзды, но Белый перед смертью так орал, что его слышали не то что рабы, а и, пожалуй, мертвецы в Хель.

– Идём, Хаген, потом доблюёшь.

Юноша сплюнул, отёр губы рукавом и наконец-то подтянул штаны.

– Перепил я, – с напускной грубостью пояснил он, – прости, Афи. Или звать тебя иначе?

– Пока зови, как звал. Я вызнал, что хотел, и нас тут больше ничего не держит.

– Нас? – уточнил Хаген. – Я думал, ты уже у тролля меж ушей!

– Седой не бросает своих, – гордо заявил Афи, – кроме того, сам я не выберусь. Это не такое уж простое дело по нынешней погоде. Нужен помощник. Идёшь?

Афи протянул руку. Хаген пожал её – холодную и липкую. По локоть в крови.

– У тебя красные руки, – с опаской сказал юноша.

– Ты заметил? – усмехнулся хмуро старик. – Это Хаки… Нашёл-таки меня. В Эрвингарде.

– Ты… ты убил Хаки?!

– Не по своей воле. Так вышло. Бедный дурак! Испортил мне всё дело. Взял бы его в долю. Нет, не просто так его прозвали Верным! Теперь убийцу ищут по хуторам, и самое позднее к утру будут в Грённстаде. Здорово я наследил…

– Жаль, – проронил Хаген.

– И мне жаль, – эхом отозвался Седой.

Они шли споро, но не бежали. Бесшумно. Подальше от землянок, где просыпались рабы и батраки, разжигали огни, выходили поглядеть, кто там орал. Подальше от Мёсендаля, от валунов и рытвин, от грязи, нищеты и каменных жаб. Прочь из Моховой Долины.

Ручей переходили вброд: на мосту держали стражу. Лёд потрескивал под ногами. К хутору приблизились украдкой с северо-запада: ограда там была ниже. Действовали слаженно, понимая друг друга с полуслова. Хаген перелез во двор – совершить набег на кладовую за припасами, а старик обещал ждать у южной калитки. Туда выходила тропа на причал.

Кладовые в Грённстаде запирали, как и во всяком порядочном хозяйстве, на ключ. Ключи висели на поясе у фру Хладгюд, супруги Торфи. Лезть к ним в опочивальню Хаген решил делом опрометчивым, а потому прокрался к кузне, подобрал кочергу, которую часто оставляли снаружи, да и сбил замок на кладовой. Освободил от муки мешок, набросал туда сухарей, вялёной трески, прошлогодних яблок, горсть орехов и сушёных ягод. Потом сунул туда же потёртый мех для воды. Хотел было убираться восвояси, но послышались близкие шаги. Хаген бросил добычу и кочергу на пол, а сам вытянулся за дверью, держа наготове нож.

Он был готов убивать. Кто бы там ни был. Пусть даже сама Хладгюд хозяйка или её милая дочурка. Этой ночью Хагену было всё равно. Морской ветер, запах свободы, сводил с ума.

К счастью, то была не Хладгюд, а просто кто-то из челяди. Ворча, хусман наклонился подобрать мешок, и Хаген хладнокровно перерезал ему горло. То было юноше в новинку, но он быстро учился. Подобрал добычу, кочергу и зашагал через двор к южной калитке.

И понял, что забыл про собак.

Теперь пришлось бежать, сквозь ночь, рык и лай, отбиваясь от особо наглых кочергой. Хорошо ещё, что Грённстад сторожили не волкодавы, не овчарки и не гончие, а какие-то дворняги. Жаль, конечно, было бить по зубам животину, но да что поделать.

Казалось, боги решили подшутить над старым и молодым беглецами: с юга шла буря. Весенний шторм застил звёзды, но ветер так ревел, что скрипели все деревья и ставни, словно мертвецам не лежалось в курганах. Тут уж лают собаки, не лают – не до сна.

– Эй! – окликнул Хагена один из хозяйских помощников. – Ты чего тут забыл? Идём со мной!

– Идём, – сказал Хаген – и превратил ударом кочерги лицо хусмана в кровавую кашу.

Зажигались огни. Домочадцы выходили из стабюра, из жилых сараев, оглядывались. Сновали сторожа. Хаген отбросил кочергу, закинул мешок за плечо и бросился к выходу.

– Стой! Стоять! Э, за ним!!!

Между тем Афи проковылял к южной калитке, кряхтя и покашливая. Сторож, который погрузился было в блаженный сон, разом подобрался, поднял факел:

– Кто тут бродит? А, это ты, старик? Вернулся? Тебя обыскались!

Афи только развёл руками:

– Пьяный я был, пива напился у мудрого Фьялара! Пусти меня, а?

– Ну тебе Торфи покажет, – посочувствовал страж, отмыкая калитку, – проходи.

Вдруг Афи нахмурился, наклонился к привратнику:

– Глянь-ка, только осторожно, за мной никто не идёт?

Хусман присмотрелся, пытаясь что-то разглядеть во мраке, и получил от смешного старикашки ребром ладони в горло. Афи разбил ему кадык. Затем подхватил бедолагу под мышки, опустил наземь, отобрал факел и атгейр – короткое толстое копьё с широким рубящим остриём.

Заглянул во двор.

И едва не проколол остриём подельника.

– Что это ты за переполох устроил? – спросил Афи, когда они неслись к лодочному сараю.

– Собаки, – буркнул Хаген.

– Воды набрал? Нет? Ладно, снега натопим. Держи ключи, отмыкай!

Хаген принял наследие Хаки, тыкая впотьмах мимо замка. Старик же сунул факел в кольцо на стене сарая, перехватил поудобнее атгейр и вышел против тех, с кем зимовал, с кем ел и пил за одним столом, с кем делил тяготы и невзгоды рабской жизни. Страшный орлиный клёкот вспорол ночь, буря подхватила боевой клич, и широкий косой удар положил сразу трёх челядинцев. Четвёртый зашёл справа, занося дубину, но в последний миг опешил, а старик полоснул его по шее. Пятого, ринувшегося слева с копьём наперевес, коротко ткнул под сердце. Прочие столпились, обходя беглецов с двух сторон, но нападать не спешили. Никто не ожидал подобной прыти от дряхлого деда.

Хаген обхватил за корму шестивёсельный фискебот, потянул, дерево со скрипом двинулось по сходням и скользнуло на прибрежный лёд, едва не пришибив парня. Беглецы бросились к лодке, развернули, принялись толкать от берега. Лёд не выдержал, проломился с хрустом, Афи с Хагеном искупались, но прытко влезли на борт. Их настигали по ломким льдинам, швыряли вдогон камни и копья, пускали стрелы, но всё без толку. Некий герой прыгнул на фискебот, вцепился в борт, но Афи отрубил ему обе руки разом. Затем оттолкнулся копьём от льдины:

– Садись на вёсла! Справишься?

– Выбор небогат, – пожал плечами Хаген. – Куда править?

– Сперва на Киль, – Афи шумно сплюнул за борт, – потом на Сурднес. А там уже разберёмся!

6

Рыбацкая лодка летела на юг. Против ветра, волны и льдин. Днём и ночью, сквозь шторма и туманы. Гребли в четыре руки: ни мачты, ни паруса на борту не оказалось. Отдыхали попарно. Работали вёслами размеренно, упорно и молча: берегли силы. Еды хватало, с водой было хуже. Вездесущие блохи заели: гадинам даже морская вода, холодная и солёная, была нипочём.

К вечеру третьего дня старик вдруг переменился в лице, прикрыл глаза ладонью от закатных отсветов, вгляделся в небокрай:

– Ага, знакомые места! Вороны вьются над Хергенесом. Не сильно сбились мы с пути! Теперь правим на юго-восток до Лингсхорна, потом – до Риксхорна, а там уже Хединсфьорд.

– Вечереет, – устало заметил Хаген, – не собьёмся?

– Ночь весело встретит, кто добрые сделал припасы, – бодро сказал мореход, – там есть шхеры, там и заночуем. Не грусти, морячок! Налегай на вёсла: раз-два, раз…

Скалистые мысы были видны даже в сумерках. С наступлением темноты старик и юнец уже вытащили лодку на пустынную шхеру, собрали плавник и развели костёр. Влажное дерево горело скверно и больше чадило, чем грело, но всё лучше, чем сидеть впотьмах.

– Эх, всё бы отдал за глоток акавиты[46]46
  Акавита – водка, спирт; в Исландии водку по сей день называют ákavíti, от лат. aqua vita; ср. укр. оковита.


[Закрыть] или горячего вина! – старик вздохнул и потянулся. Потом уставился на Хагена, склонив голову набок, словно орёл-рыболов, озирающий со скалы море, и кивнул, – ну, говори, кто ты да откуда родом. Только не надо рассказывать, – добавил викинг, – что ты с Дальних островов, что там, мол, голодно и холодно… Эту сагу оставь сердобольным девицам. Я знаю, какие люди живут на Фарейяр. Ты вовсе на них непохож, уж поверь. У тебя и выговор другой, и имя твоё больше похоже на те, что носят в Западных Фьордах или в Алмаре. Ты алмарец или из вестафритов? А может, из митфольдингов?

Хаген долго молчал, собираясь с мыслями. Не хотелось говорить всей правды, но и лгать было невозможно. Суровый старец трижды выручил юношу и не заслуживал в оплату лжи. Пусть бы он задумал коварство и предал бы доверие – что же, такова судьба.

– Ты слышал о скверной истории, которая случилась без малого пятнадцать зим назад в Сторборге с дочкой Арнкеля конунга и неким заезжим двергом?

– Краем уха. Вроде бы он сделал ей ребёнка, но самого дверга изгнали с большим позором, а ублюдка снесли на скалу.

– Я и есть тот ублюдок.

И рассказал онемевшему старику короткую сагу своей жизни. Рассказал нелживо, кроме одного лишь того, что Альвар из двергов, его отец, был сыном конунга под Круглой Горой. Этим Хаген хвастать уж никак не собирался. Сказал – мол, Альвар, мой батюшка, работал златокузнецом при дворе, был благородным человеком, а потому меня тоже воспитывали как этелинга.

Когда Хаген охрип и замолчал, глядя в огонь, старый мореход лишь покачал головой.

– Так ты, стало быть, желаешь ходить в викинги, Хаген сын Альвара?

Тот молча кивнул.

– Даже после того, как на твоих глазах люди Атли Ястреба разграбили тот хутор, а тебя продали в рабство?

Хаген пожал плечами:

– Трудно их винить. Срежь дуба верхушку – вырастет снова: всяк ищет себе.

– Ты тоже хочешь, – допытывался старик, – убивать, грабить, насиловать и брать людей в неволю? Хочешь быть таким, как Атли Ястреб?

– Я хочу ходить по морю, – невозмутимо пояснил Хаген, – а коли для этого надобно будет время от времени пустить кому-то брагу жизни иль красного петуха – что за беда. Все смертны. Но, думается мне, не все, кто ходит в викинги, суть одно. Хочу ли я быть таким, как Атли? Нет. Я хотел бы походить на тебя, Арнульф Седой, сын Ивара, коль доживу до твоих годов.

Старик сощурился и проворчал:

– Ты ещё больший недоумок, чем кажешься. Хочешь походить на человека, которого вовсе не знаешь. Впрочем, это твоё дело. Слушай совет, коль он тебе нужен: забудь свою дурацкую легенду о Дальних островах, от неё добра не будет. Тебе лучше называться, ну, скажем, Хагеном из Равенсфьорда. Ты спросишь: почему из Равенсфьорда? Я же отвечу: а почему бы и нет? Это длинный залив и тянется к самому Свартмарку. Там и не такие чудаки живут, и никто друг друга толком не знает. А ты, мол, жил в лесу. В дремучем лесу с волками да медведями. Тебя ж не просто так Леммингом прозвали? Вчера, мол, из чащи вышел, поглядел хоть, как люди живут!

Выдумка показалась Хагену дельной. Что же – Равенсфьорд так Равенсфьорд!

– А что, позволь спросить, ты делал в Эрвингарде? – с невинным видом спросил он.

Арнульф нахмурился:

– А вот об этом – помалкивай до поры. Лучше живётся тому, чьи знанья не слишком обширны! Теперь спи давай, потом сменишь.

Сквозь дрёму до Хагена донеслось бурчание Седого:

– И откуда в мире столько полудурков? Скоро, скоро Рагнарёк…

Вышли на рассвете, огибая рифы и плавучие льдины. Спешить было некуда. Хаген любовался отвесными скалами по обе стороны фьорда, вслушивался в шум фоссов – горных водопадов, изливавших в море серебристую пыль. Гранитные утёсы постепенно сменялись пологими склонами, под которыми на узкой полоске земли ютились хутора. Кое-где люди уже осмеливались выходить во фьорд на рыбный промысел. Жизнь на этих суровых берегах между горами и морем сбрасывала зимнее оцепенение, возрождалась из-под снега робкими эдельвейсами, но чаще – бессмертными мхами и лишайником.

Солнце стояло в зените, когда морестранники добрались до места, где Хединсфьорд резко изгибался к востоку. Здесь берега ещё были закованы во льды, тёплое дыхание Альвстрёма сюда не доставало. Пришлось править к восточному берегу и тащить лодку по льду в поселение.

– Не понравился мне этот фискебот, – проворчал Арнульф, – тяжеловат. Продадим.

И – да, продали. Заплатили им медью и снедью, но от похода в баню и в корчму старик отказался, к немалому неудовольствию Хагена. Викинг посоветовал юноше засунуть неудовольствие псу под хвост и живее шевелить ногами, не заглядываясь на местных девчонок. Хаген пожал плечами и ускорил шаг.

Арнульф, кажется, неплохо знал как Нижний Хедингард, так и Верхний. Миновав улицы и дворы на берегу, путники направились в гору. Там, на склоне, среди скал и пещер, высилось над фьордом каменное гнездо здешнего орла сражений, Эйлифа конунга, и других орлов, ястребов, медведей, волков и вепрей. Это простые люди жили внизу. Наверху же, за кольцом стен и башен, обитали герои в звериных шкурах, защитники Хедингарда и Хединсфьорда.

«Уж тут-то Атли вряд ли посмел бы грабить», – подумал Хаген, а вслух спросил:

– У тебя здесь друзья, Арнульф Иварсон?

– Хотелось бы надеяться, – процедил старик.

Не дойдя до крепости, свернули направо, где в тени утёса виднелась каменная хижина в два яруса: корчма «Под свиной головой». Хозяин, крепкий щетинистый мужик с ранней залысиной, как раз вышел на крыльцо покурить. Завидев Арнульфа, поперхнулся дымом, едва не выронив трубку, а мелкие поросячьи глазки вмиг округлились. Арнульф спросил:

– Хакон здесь?

– Наверху, – закивал хозяин, – я могу быть чем-то тебе услужить, Иварсон?

– А то! – буркнул старик. – Истопи баню да приготовь обед. И горло промочить. Ещё пошли слугу в город – купить нам пристойной одежды, а то ходим в лохмотьях, тьфу, стыдоба…

– Только одежды? – уточнил корчмарь. – Оружие или коней не требуется?

– Только одежды, – заверил Арнульф, заходя в полумрак корчмы. В дверях остановился и добавил, – и не болтай. Пусть слуга потом снимет мерку с этого малого, а мои вкусы ты знаешь.

Уверенно пройдя зал, Арнульф кивнул жене хозяина и ступил на лестницу. Половицы натужно скрипели под башмаками. Хаген, озираясь, шёл следом. Ступени сворачивались бараньим рогом. Наверху, в узком переходе, было ещё темнее, чем в зале. Седой прошествовал в самый конец и постучал в обшарпанную дверь. Особым, ритмичным стуком.

– Открыто! – басовито прогудело в ответ.

В прокуренной, хотя и добротно убранной комнате, за широким столом, сидели трое. Когда Арнульф и Хаген вошли, притворив дверь, они медленно встали, причём один, самый молодой, положил руку на меч у пояса. Седой даже не глянул в его сторону. Стоял и смотрел в глаза грузному пожилому мужчине. Тот огладил роскошные пшеничные усы, не отводя взора. Так они и застыли, скрестив холодные клинки взглядов, а молчание обволакивало их тяжкой пеленой дыма. Тишину нарушил молодой викинг, что схватился было за меч.

– Э! – усмехнулся, тряхнул бритой головой, рыжая прядь на темени мелькнула огненным языком. – Что это за оборванные бродяги тут объявились! Думается, морской король побывал в рабах и привёл к нам корабельную обезьянку? А может, этот юноша грел тебе постель?

Арнульф небрежно махнул рукой, по прежнему глядя в глаза старшему из троицы. Болтливый викинг охнул и завалился на пол, хватаясь за грудь. Никто не шелохнулся.

– Говорили, ты мёртв, Арнульф Седой, – пробасил наконец усач, – видно, врали.

Мужи двинулись навстречу. Третий из троицы, хранивший молчание, встал на левое колено и с уважением склонил голову. Арнульф положил ладонь ему на темя, скупо улыбаясь, принимая дань почтения. А затем суровые бородатые викинги крепко пожали руки и обнялись.

Обед им принесли в покои, на пятерых, не забыли и бочонок можжевеловой акавиты. Хаген набросился на рыбную похлёбку, не чинясь, Арнульф не отставал. Потом настал черёд бобов со свиными рёбрышками, яичницы с сыром, луком, жареным картофелем и ветчиной, а крепкую брагу запивали скиром, закусывали мочёными яблоками, грибами и клюквой, копчёной треской и сушёными кальмарами. Акавиту хлебали по кругу из липовой братины: за встречу и за знакомство. Рыжий весельчак пришёл в себя и лишь икал от удивления: Седой пощадил его. За ним, говорили, водилось великодушие к тем, кого боги обделили разумом.

– Я гляжу, разнесло тебя за зиму, Хакон Большой Драккар, – заметил ехидно Арнульф.

– А ты заметно похудел, – невесело усмехнулся тот, оглаживая бороду, заплетённую в две косы, похожие на толстые пшеничные колосья. – Как так получилось, что ты попал в плен? Я слышал, тебя убили, а твой «Бергельмир» пошёл ко дну…

– Кьятви Мясо, – выплюнул имя Седой, а в глазах его клубилась ледяная тьма. – Он предал меня. Сбежал, когда мы рубились при Хьёрсее. Мы возвращались из набега на Ронадаль, с хорошей добычей… Харальд Белый Волк подстерёг нас в Хьёрвике. Мы попались, как глухари. Но надежда была. Пока Кьятви не поднял белый щит вместо красного и его «Трудгельмир» не покинул строй. Он перешёл на сторону Харальда, и вот тогда-то надежды не стало… Что уж ему там посулил Белый Волк, я не знаю. Но знаю одно: только раб мстит сразу, а трус – никогда. Поверь, Хакон, я хотел бы умереть, и если бы всё решил честный бой, то Арнульф сэконунг не попал бы в плен! Однако меня предал старинный побратим, и вот за это я не могу не расплатиться. Нельзя умирать, оставляя такие долги. Как бы ни хотелось. Мне было выгодно, чтобы меня приняли за старого раба на Эрсее. Там я провёл несколько месяцев. И узнал много любопытного. На этом острове есть чем поживиться – надо лишь выбрать подходящее время.

– Думаешь отомстить Кьятви и заодно разграбить Эрсей? – недоверчиво прищурился Хакон.

– И приглашаю вас, морские короли, на эту славную охоту, – кивнул Арнульф.

Лихая троица молчала, обдумывая предложение. Хакон покачал головой, огладил бороду:

– Нет. Уж это, пожалуй, без меня. Я хоть и Большой Драккар, но не настолько. Думается, не настолько сильны мои фюльгъи да хамингьи, чтобы спорить с ланд-веттером Эрсея. Да и тебе, Арнульф Иварсон, я посоветовал бы лишний раз подумать!

– У меня было предостаточно времени на раздумья, пока я гостил на Эрсее, – сказал Арнульф, ковыряя щепкой в зубах. – А что скажете вы, молодые герои?

Темноволосый, тот, что склонился перед Арнульфом, задумчиво раскурил трубку, прищурился, выпустил пару клубов дыма. Коснулся оберега – бирюзовой бусины, вплетённой в сальную, похожую на конский хвост косу, переброшенную через плечо. Улыбнулся:

– А я, верно, приму такое приглашение!

– Сколько человек на твоей снеке, Бьёлан Тёмный? – спросил Арнульф.

– Нынче – две дюжины, но, быть может, найду ещё кого-то.

– Славно, – кивнул Седой, – летом делай, что считаешь нужным, а к осени собирай своих и жди меня на Хаугенбрекке в последние дни месяца Гильдир.

– А не поздно? – недоверчиво изогнул бровь Бьёлан.

– Уверяю тебя, для нашего дела – самое время.

Тут подал голос рыжий остроумец:

– У тебя ведь, кажется, нет ни корабля, ни людей, Арнульф сэконунг? Как же ты думаешь…

– Легко и просто, – перебил морской король, – скажи-ка, Хакон, а где моя доля?

– Рэфкель! – бросил Хакон рыжему. – Займись.

Тот исчез, через пару минут вернулся и почтительно положил перед Арнульфом пузатый мешочек. Арнульф развязал мошну, насыпал на равнине стола золотую сопку, принялся считать.

– Здесь пятьсот гульденов, – сообщил Хакон, вальяжно откинувшись в кресле, – помимо побрякушек. Этого вполне хватит, чтобы купить хутор и землю, осесть и доживать свой век…

Арнульф лишь отмахнулся от этих слов, как от назойливой мухи. Выбрал перстенёк с печаткой, бросил Хагену:

– Держи, заработал! – и объяснил остальным: – Этот сукин сын здорово мне помог, когда мы бежали с Эрсея. Мы там положили с десяток!

– Я положил двух, – справедливости ради заметил Хаген.

– Ого! – вскинул брови Хакон. – Думается, выйдет из него толк, коли не убьют раньше срока!

– Толк выйдет, – осклабился рыжий Рэфкель, – а дурь останется.

– Это обязательно, – бросил Бьёлан, – а не останется, так ты своей поделишься. У тебя ведь в избытке дури, а, Лосось?

– Не меньше, чем у тебя, геладец! – рассмеялся Рэфкель.

Хаген же разглядывал первую плату от конунга. Золото было настоящее, не золочёная медяха, на печати красовалась чернёная руна «Хагаль» в обрамлении четырёх крохотных самоцветов. Хаген попросил огниво, запалил огарок, поднёс кольцо к огню. Камешки оказались не стекляшками, как юноша опасался, но и не алмазами, как надеялся.

– Ну? – с ехидством полюбопытствовал Рэфкель. – Хороши бриллианты?

– Это не бриллианты, – пояснил Хаген, – это киркестейны. Вероятно.

И гордо надел кольцо на указательный палец правой руки.

– Ты смыслишь в камнях? – недоверчиво повёл бровью Хакон. – Откуда бы?

– Отец обучил, – честно сказал юноша, – он был мастером-ювелиром.

– Был? – уточнил Хакон.

– Может, и нынче работает, – уклончиво проговорил Хаген, – я давно его не видел.

– А чего из дома ушёл?

– А пришлось, вот и ушёл, – ледяным голосом прервал расспросы Арнульф, и Хаген едва заметно улыбнулся уголком рта: мол, спасибо. Арнульф же сгрёб золото в мешок и обернулся к парню, – а скажи-ка, сын Альвара, сколько тебе обещали заплатить на том хуторе?

– Сорок марок. За четыре месяца…

– Здесь, как было сказано, больше полутысячи гульденов, – Арнульф потряс мешочек, набитый так туго, что металл даже не звенел. – В марках – где-то пять тысяч. За лето на море. Это, конечно, доля морского короля, но я своих людей не обижаю, да и Хакон Большой Драккар – тоже. Это тебе для сравнения.

Помолчал – и бесстрастно добавил:

– Впрочем, надобно помнить, что это – кровавые деньги.

– Это – огонь прибоя, – ответил Хаген кённингом, – МОРСКОГО прибоя. За всех не скажу, а для меня это, пожалуй, важнее прочего.

– Воистину, сукин ты сын, – усмехнулся Хакон, – а сходи-ка, будь добр, к хозяину, скажи, пусть принесут ещё выпить, да закусить, да ту арфу, что висит у него в зале без дела, да, коли желаете, юноши, пускай найдут вам девок в баню. Ты сыграешь нам, Бьёлан, сын Сумарлиди?

– Большая честь – потешить струнной игрой морских королей, – кивнул геладец.

7

Арнульф и Хаген не задержались в Хедингарде.

На утро, приведя себя в порядок и приодевшись, Арнульф обратился к Хакону:

– Скажи, кто нынче сидит в Гравике? Кто держит Скёлльгард?

– Известно кто, – прогудел Большой Драккар, – Виндрек Торгаутсон, годи Трёх Асов.

– Жив, старый пёс, хвала богам, – усмехнулся Седой, – а что Крак сын Траусти? Водит ещё корабли, или вернулся на хутор?

– Этот вернётся! – покачал головой Хакон. – Он ищет работу. Коли он тебе нужен, так ты найдёшь его здесь, в корчме «Пузырь», в Нижнем Хедингарде.

– Радуют меня твои слова! А сам-то что думаешь делать?

– Посижу тут ещё пару недель, пока льды не растают, – пожал могучими плечами Хакон, – потом соберу своих и двинем на Сторвег. Или ещё куда.

– Моё предложение насчёт Эрсея в силе, – напомнил Арнульф.

– Я, конечно, подумаю, – покачал головой Хакон, – но не слишком на меня рассчитывай.

– А ты, Рэфкель Рориксон?

– Эээ… – глубокомысленно выразился Рэфкель, прикладываясь ко грибочному рассолу – попойка не прошла для него даром, – я по… пойду, коли дядька отпустит… Отпустишь, Хакон?

– Поглядим, – махнул рукой сэконунг.

– Что же, – поклонился Арнульф, – рад был вас всех повидать, и тысяча благодарностей, что не прогуляли мою долю. Свидимся. Удачи вам на лебединой дороге!

– И тебе всяческого счастья, Седой, и твоему волчонку.

Друзья обнялись на прощание, Хаген с чувством пожал протянутые руки Бьёлана и Рэфкеля, поклонился Хакону. Тот похлопал его по плечу:

– Береги нам Седого, Лемминг! Не сбережёшь – найду и почки вырву.

– Учту, – просто сказал Хаген.

Прежде чем отправиться искать Крака, Хаген обратился к Арнульфу:

– Тут есть какой-нибудь храм?

– Даже два, – кивнул тот, – а тебе зачем?

– Я хотел бы принести тебе клятву верности на этом кольце.

– Для этого храм не нужен, – отмахнулся Седой, – и клятва твоя не нужна…

– Ты не примешь мою службу? – обиделся Хаген.

Арнульф улыбнулся – тепло, по-отечески. Положил руку на голову юноши, взъерошил медные волосы:

– Ну куда же мне деваться? Приму, конечно! Но пойми, глупый ты лемминг: дорога волков бури секир – это не та дорога, с которой всегда можно свернуть. Это не просто «лебединая дорога», как говорят скальды. Я сам с тринадцати годков – на море. Не нашёл я на китовой тропе ни любви, ни страсти, нет у меня ни детей, ни своего угла. Гибли мои братья, предавали побратимы. Но я – сэконунг, морской король, и владения мои – бескрайняя равнина волн, а стены моего замка – борта кораблей! Никогда я не спал две зимы подряд под одной закопчённой крышей! И ни разу не был ранен в спину.

Гордо звучали те слова, но Хаген уловил горечь – она резала хриплую речь старого викинга, как крики чаек режут величественный голос прибоя. Не хотел Арнульф Иварсон такой судьбы юному Хагену. Не знал могучий старик, что иной судьбы сам Хаген не желал.