Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Викинги молча переглядывались. Опускали взоры. Стыд и тревога леденили сердца.

Наконец Унферт Алмарец отвесил Орму звонкую плюху.

– Спасибо, – сказал Белый, потирая щёку и вытирая лицо.

– Идём и погибнем, – решительно заявил Рагнвальд, – затем и приехали…

– Нет нужды, – возразил Унферт, – они не знают, где мы и сколько нас. Это первое. Второе – нас ведь больше семнадцати. Ну, на острове.

– Думаешь позвать на помощь девиц да Бьёлана? – с сомнением проговорил Орм. – Ударить с трёх сторон одновременно, хм… Рати, Самар – бегите обратно, скажите…

– Не гони оленей, – бросил Дрогвар Хмурый, – Арнульф запретил Бьёлану бросать ворота без присмотра, и не думаю, что он ослушается, пусть бы даже ты ему повелел, Орм Эриксон.

– Никто не говорит, чтобы бросать ворота, – заметил Унферт, – пусть оставит там пару человек – много ли надобно, чтобы напугать горожан? Решай, Эриксон!

– Чего там решать, – махнул рукой Орм. – Бегите, парни, да поживее! Скажите старшим, чтобы двигались на хольд, но пока не дам особый знак рогом – в битву не лезли. Ну, ходу…

…Бьёлан долго упирался, но Рэфкель обвинил его в нерешительности – мол, вы, геладцы, больше похожи на покорных собак, чем на бесстрашных волков, и мало цените соратников, но слишком боитесь гнева вожака! На это Тёмный пробормотал нечто ругательное на своём языке, выставил стражу на воротах и двинулся с остальными на юг.

Орм же дождался возвращения гонцов и приказал изготовиться к бою.

– Эти скотоложцы стали вокруг башни да в окрестных домах. Наше дело – выманить их на площадь, чтобы прочие могли ударить им в спину. Также следует поджечь крышу вон того дворца, – Белый указал на Радасаллир. – Свегдир, займись этим, у тебя и прозвище подходящее.

Свегдир Ожог удивился:

– А как?

– А штевнем об косяк, – усмехнулся Орм. – Сам знаешь, как. Сумел в Арильоне – и тут сумеешь. Хродгар, Лейкнир, Рагнвальд, Утред – striП ok bakki, сможете? Щиты за спину! Остальным – сомкнуть скельдборг! Спьоты – на плечо! Fram!

«Fram» – значит «fram»: вперёд на врага, и будь что будет.

Между тем Арнульф со своими добрался до каменного сарая, ветхого и убогого, как вся наша жизнь. Там поработали люди Бьёлана: кругом валялись трупы. В сарае обнаружился люк, а за люком – вход в подземелье.

– Кетиль, вот тебе два факела. Иди вперёд, будешь у нас человек-маяк!

Кетиль неуверенно оглянулся на вождя, вздохнул и полез во тьму.

– Так вот где ты пропадал весной, – догадался Хаген.

– Я больше года ждал случая пошарить в здешних подземельях, – усмехнулся сэконунг, – и это не улучшило ни мой нрав, ни моё здоровье. Проход выведет нас в подвалы под хольдом и Радсаллиром, полные золота и серебра, а оттуда – в цитадель. Там, друзья мои, придётся туго. Первым пойдёт Бьярки, за ним – Хравен и Слагфид. Есть ли у тебя, герре сейдман, какие-нибудь неожиданности на такой случай? Чтобы устроить переполох и отвлечь внимание?

– Есть заготовка, но действовать придётся без промедления.

– Хорошо. Хаген и Торкель – у вас самое трудное дело: когда заварится пиво, бегите и отоприте ворота – там засов и хлипкий замок, выбьете без труда. Прочие – прикроете. Потом распахните створки, а ты, Хравен, подашь знак нашим снаружи. Всё ясно?

– Коли ты уже побывал тут, Арнульф Иварсон, – невпопад спросил Торкель, – то почему тогда же и не разграбил здешнюю сокровищницу?

– Трудно мне было бы в одиночку вынести тридцать тысяч гульденов, знаешь ли…

– ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ!!! – воскликнул Торкель, эхо ударило по ушам, а Седой – по затылку.

Вот они прошли первую сотню фадмов, и вторую, и третью. На четвёртой повеяло сквозняком. На пятой ход стал понемногу расширяться, пока не превратился в настоящий подземный зал. Под ногами что-то заскрипело и захрустело. Парни наклонили факела, пригляделись…

– Кости! – воскликнул Кетиль. – Человечьи кости да черепа!

– Не только человечьи, – заверил Арнульф и предупредил, – здесь идите осторожно и тихо.

Но было поздно.

Во тьме сверкнули два янтарных огонька. Послышался металлический шелест. Затем с шипением и присвистом Кетиля обдало с ног до головы едкой вонючей струёй. Парень выронил факела. Закричал. О, как он кричал! У Хагена едва не разорвалось сердце. Тягучая гадость стремительно разъедала кожу и плоть. Кетиля скорчило на полу от боли, и в тот же миг над ним разверзлась драконья пасть.

Но захлопнуться чудовищным челюстям было не суждено: Арнульф ткнул меж зубов атгейром, подцепил нёбо, навалился. Кьярваль первым пришёл на помощь, ударил туда же копьём, а потом опомнились и прочие. Слагфид выпустил стрелу твари в пасть, Торкель и Хаген подскочили слева и справа, рубанули под горло, пока Кьярваль и Арнульф удерживали змея. Чудовище дёрнулось, из пасти брызнула новая струя, но никого не задела. Чешуйчатое тело металось штормовыми волнами, Торкеля отбросило на стену и здорово приложило затылком, а Хаген получил в живот когтистой лапой, но, поскольку предусмотрительно разжился новенькой кольчугой, то отделался синяком и тошнотой, как после хорошего пинка.

Потом страж сокровищ перестал дёргаться и тихо скончался.

Кетиль Плоский Зад скулил в углу. Он был ещё жив. Он дрожал и тоже хотел умереть.

Но даже не мог об этом сказать.

– Паскудное дело – желудочный сок, – Арнульф милосердно добил своего человека ударом в шею, – тут бы и Форни не помог, и даже наши колдуны. Да, Хравен?

– Ну, я мог бы его оживить, сделать из него драугр… – начал было Хравен, но даже того скудного света, что давали факела, хватило, чтобы прочитать неодобрение в глазах волчат, – хотя, воистину, исцелить такую рану не смог бы даже я, – словно извиняясь, закончил чародей.

– Надо же, ландорм! – Слагфид хотел было сунуть руку в оскаленную пасть, вырвать стрелу, да передумал. – Ты знал, что он здесь, сэконунг?

– Знал, – бестрепетно кивнул Арнульф.

– И послал Кетиля первым, не так ли? – подмигнул Кьярваль. – Плоский Зад не жалко. Что ж, мудрое решение, Седой!

– Скажу первый и последний раз, – Арнульф взял у Бьярки секиру, размахнулся и принялся рубить ландорму голову, даже не глядя на прочих, – ни тебе и никому из вас не судить о мудрости моих решений. Когда я был тут в прошлый раз, этот смраднорыгающий червь спал себе, словно дитя в колыбельке. Думалось мне, он снова впал в спячку – пора бы…

– Ландорм сторожил здешнюю казну? – Хаген хрипел и плевался, стараясь не смотреть на Кетиля. – Понятно теперь, почему никто её не грабил и откуда кости…

Арнульф же надел кожаную перчатку и принялся копаться в голове чудовища. Наконец достал тёмно-багровый самоцвет размером с яблоко, обтёр краем плаща и сунул в поясной карман.

– Впрочем, – добавил морской король, мрачно и властно обводя взглядом ватагу, – даже если бы я решил пожертвовать Плоским Задом или кем-нибудь из вас, щенков, это было бы в моей воле и на моей чести. Не помню такого, чтобы я обещал кому-то, что он вернётся живым и невредимым из этого похода!

– Да-да, Седой, – покивал Кьярваль, – ты обещал большое и славное дело, и мы все тебе тысячу раз благодарны. Не так ли? Особенно – Плоский Зад.

Арнульф не обратил внимания на подначку. Подошёл с останкам Кетиля, склонился, снял свой роскошный плащ и накрыл им мокрое красное месиво, на которое никто не решался взглянуть. Затем достал крупную золотую монету в десять гульденов и вложил в руку мертвеца:

– Ты принял смерть от оружия, Кетиль Кетильсон, и, наверное, встретишь нас в Чертоге Павших. Мне жаль, что так вышло. За мостом-радугой сочтёмся.

Кьярваль Хёкульброк опустил глаза.

Пока шли к выходу в хольд, Хаген негромко спросил:

– А откуда ты вообще узнал про эти тайники?

– Раз на Йолль я пил с Гейрмундом Змеиное Око, великим чародеем и наставником нашего Халльдора, – сообщил Арнульф таким голосом, словно попойка с многознающим волшебником для него дело обыденное, – он и рассказал. А когда я угодил в плен, то вспомнилась мне эта история. Решил проверить, не солгал ли мудрый рунотворец… Ага, мы на месте.

Просунул в щель между створками копейный наконечник, зацепил, поддел и отвалил.

– Бьярки, готов? Держи секиру! Ну, да помогут нам асы – ХЭЙ-ЙЯ!!!

Эйнарсон был неподражаем. Он порвал на себе рубаху, рычал и плевался, размахивал секирой и колотил себя по голове. Тёмно-русая копна волос пришла в движение и потешно вздыбилась. Его рыку вторили женские визги да изумлённая грязная брань. Следом выскочили Слагфид и Хравен. Охотник стрелял на звук, как и обещал. То, что под ливень перьев битвы могли попасть женщины и дети, его не занимало. Колдун же снял плащ, развернул его, точно знамя, и подбросил, выкрикивая заклинания. Ткань заструилась над головами, стремительно увеличиваясь в размерах и меняя цвет. Алое стало тёмно-серым – и накрыло зал. Стража, слуги, члены Эрборгенрада и их близкие перепуганно вопили, носились без толку, спотыкались и падали во мгле. Звучали приказы и призывы, просьбы и мольбы. Кто-то поминал богов. Кто-то звал маму тонким голосом. Кто-то ругался. Но всё больше было тех, кто кричал от боли.

– Что глазеете, быстрее! – воскликнул Хравен, прерывая заклинание. – Скоро хверфинг рассеется, я долго не продержусь… – и снова завёл свою жуткую гортанную песнь без слов.

Для ватаги Арнульфа морок был не помехой – так, утренний туман над болотом. Торкель и Хаген бросились к воротам, Кьярваль с мечом в одной руке и копьём в другой отбивался от слишком настырных стражников и собак, а Лони прикрывал его со спины. Вышибли замок, отбросили засов, распахнули тяжёлые створки…

– Всё, Хравен, подавай знак! – махнул рукой Арнульф.

Чародей хлопнул в ладони и исчез. Мгла рассеялась, сменилась привычной вечерней плетёнкой огня и теней. Над головой Хагена пролетел здоровенный ворон, задев висок крылом.

А ужас в глазах эрвингардцев сменился яростью. Пелена спала, и стало видно, что первый ярус башни выстелили трупами не какие-то чудовища и тролли, а кучка разбойников. Из которых один – старик, один – слюнявый полудурок, один в дурацких клетчатых штанах, двое – сопливые щенки, и ещё один – лучник.

А лучников, как известно, никто не любит.

Особенно – чужих.

– Пе-пе-пе-сец, – по слогам проговорил Слагфид.

Бьярки всё не унимался: неистово рубил, что под руку попадёт, извергал рёв и пену, не замечая, что превратился в отличную цель. В него тут же метнули копьё, топор, кочергу и с десяток стрел. Однако это мало ему повредило: железо отскочило от берсерка со знакомым звоном.

– Он что —???.. – Арнульф не договорил. Хаген и Торкель слитно кивнули.

А Бьярки Эйнарсон замер на миг, шумно дыша и раздувая ноздри, поводил головой, нехорошо улыбнулся – и над морем смертной плоти взметнулся серо-красный вихрь. В распахнутые ворота уже бежали люди Орма, Бьёлана и Ньёрун. Хаген, Торкель, Слагфид, Лони и Кьярваль присоединились к ним, вышибая двери, очищая от защитников верхние ярусы.

Арнульф же Седой просто любовался и хлопал в ладони.

Морской король смеялся до слёз и не мог остановиться.

Выдумка Орма сработала. Стражи западного округа бросились на приманку в виде трёх силачей-бородачей с секирами и безбородого силача Хродгара – тоже с секирой. Рагнвальд, Лейкнир, Утред и Хродгар сломали несколько копий, раскололи пару щитов и побежали назад, громко вопя и делая вид, что очень испугались. В спины им метали копья и стрелы, но каждый их них забросил за спину щит, и это им не повредило. Хродгар, правда, получил стрелу в зад, но неглубоко и скорее досадно, чем опасно.

Так они трижды набегали и отбегали, словно волны на берег, а на четвёртый раз их решили догнать и проучить. Утред и Рагнвальд обзывали стражей разными нехорошими словами, и это лишь сильнее распалило их гнев. Но ливень копий из тёмного переулка их остудил. А мечи и секиры Орма и прочих довершили дело.

Тут херсир западного округа затрубил, призывая войско, развернул ряды двумя крыльями, а между них поставил клин и сам стал во главе. Из бойниц хольда и окон Радсаллира посыпались стрелы и дротики. Люди Орма сомкнулись кругом, подняли над головами да по бокам щиты и приготовились умереть. Утред проворчал:

– Ну, Белый! Дунь уже в рог, что ли? Ждёшь, пока распахнутся злачёные врата Вельхалля?

Орм смерил его надменным взглядом и холодно рассмеялся:

– Полагаешь, мне требуется твой совет?

И не дунул.

Лишь когда крылья ополчения сомкнулись над дубовым курганом, а клюв вонзился в плоть многоголового зверя, круша щиты, племянник Сигурда ярла подал знак: длинный гудок, два коротких и снова – длинный. Тогда же разгорелась крыша зала советов. Дым повалил из окон и дверей, пылающие балки валились вниз. Левое крыло дрогнуло: обломки крыши чертили в ночном небе пламенные руны, падали на людей, словно огненные ястребы на куропаток. А через миг в спины защитникам города ударили викинги Бьёлана и скъяльд-мэйяр. Силы сровнялись, а затем сражение превратилось в бестолковое побоище.

Тогда же пали Гильс Арфист и Лейкнир Ледник. На Гильса уронили ночной горшок. Музыкант рухнул с пробитым черепом. А Лейкнир сподобился зарубить херсира западной четверти, но тут же получил мечом по голове. Однако он не просто так носил своё прозвище: стоял до последнего, хладнокровный, сражался обеими руками, иссечённый мечами, исколотый копьями, изрубленный топорами. Не проронил ни звука. Знал Арнульф Седой, кого брать в поход! Остановил Ледника лишь удар тяжёлого копья-брюнтвера в броню рёбер. Лейкнир последний раз взмахнул секирой, обрубил древко, вытащил остриё из груди и сказал с ледяным спокойствием:

– Да, они нынче в моде, эти гранёные наконечники!

А потом рухнул навзничь и ничего больше не говорил.

Следом за ним пали Дрогвар Хмурый и Рати Копчёный. И на этом кончился тот бой. Но продолжался штурм цитадели: над головой Орма захлопали крылья, огромный ворон опустился ему на руку и раскрыл клюв. На ладонь Белому упала золотая монета здешней чеканки.

Орм Эриксон горько усмехнулся, подбросил птицу в воздух и затрубил наступление.

Фрости Сказитель не пошёл со всеми. Он сидел над телом Гильса и пытался отмыть его лицо от нечистот из горшка. Словно не видел, что череп арфиста расколот, что кровь, грязь и мозги тут повсюду, куда ни глянь, что вода во фляге давно кончилась, и что музыканту теперь нет особого дела до того, понравится ли он девицам. Фрости закрыл глаза павшему. Прошептал:

– Похоже на то, что тебе больше не придётся ласкать струны арфы и собирать серебро на пирах, а мне не придётся тебе завидовать, давний мой друг и вечный соперник…

Бьярки лежал под стеной и бредил. Неподвижно глядел в одну точку, бормотал какую-то песенку про трёх сестёр и хромого коня, бледный и потный. Его мелко трясло время от времени. Лейф принёс воды, окатил земляка, чтобы смыть кровь и грязь, а Хаген стянул с одного из мёртвых городских советников меховую накидку и бросил недужащему на полуголое тело:

– Берсерк оброс-таки медвежьей шерстью. К зиме!

– Да ну, гусю в жопу! – проворчал Стурле. – Снова его на руках носить, одоробло такое…

– Тебе полезно, – бросил Торкель угрюмо, – заодно мышцы нарастишь и жирок сгонишь.

– Оба будете за ним приглядывать, – решил Хродгар, которого младшие дружинники негласно признали за своего вожака.

– Нет, – качнул головой подошедший Арнульф, – Торкеля в этом деле заменит сын Лейфа Чёрного: думается мне, он хорошо позаботится о земляке. Волчонок – неплохой мечеборец, и ему следует оттачивать умение в боях. Тебе же, Хродгар, следует уяснить, что мало проку ставить волка сторожить жареный медвежий окорок…

Парни переглянулись с кислыми улыбками: на смех не осталось сил.

– Передохните немного, – сказал Арнульф, – и ступайте со всеми в подземелье: там работы до самого утра. Таскать – не перетаскать.

Пока викинги были заняты милым сердцу грабежом, Арнульф Седой расхаживал по площади, прикладываясь к толстобокой глиняной бутыли. Руки дрожали, пробку выдернуть не смог, отбил горлышко и пил прямо из скола. Словно мертвец, что высасывает мозг из разбитой головы. Вино проливалось кровью на белую бороду.

Рядом стояли, опустив глаза, Бьёлан Тёмный и Орм Белый. Молчали. Ждали.

– Стало быть, ты, сын Сумарлиди ярла, ослушался моего запрета? – без тени недовольства спросил Арнульф. – А ты, племянник Сигурда ярла, отдал ему такой приказ? Верно?

– Не гневайся на доблестных витязей, Орлиный волк, – Унферт Алмарец заступил вождю дорогу, покручивая кончик бороды, – гневайся на меня, ничтожного: это я дал такой совет…

– Разве скажешь по мне, что я в гневе? – процедил Арнульф, отхлебнул, закашлялся, шумно сплюнул, едва не обрызгав Унферта. Тот и глазом не моргнул:

– Как нам было иначе справиться с сотней? А то и с большим во…

Его перебил один из людей Бьёлана, из тех, кого оставили сторожить ворота. Примчался, едва переводя дух, и выпалил:

– Там, это, они, толпа… Колля и Свартана забили, я один убежал. Они…

– Сюда идут, что ли? – вскинул бровь Арнульф. – Много их?

– Много их, да… – гонец глянул мельком на бутыль в руке вождя, тот протянул – хлебни, мол, полегчает. Викинг коротко кивнул, жадно присосался, отёр рукавом губы и продолжил, – десятков пять, а то и шесть. Не сюда идут. Отсюда.

– Уходят? Из города? – уточнил Арнульф.

– Ну да! – просиял викинг. – Через ворота. На север. С пожитками, с жёнами, детьми…

– Ага, – многозначительно высказался сэконунг.

Орм и Бьёлан переглянулись. Геладец предложил:

– Соберу своих, нагоним беглецов, возьмём заложников. Чтобы никто не смел болтать по хуторам, что тут происходит. Утром отойдём, а потом пусть приходят за своими людьми: свяжем их где-нибудь в подвале. Сколько времени тебе выторговать, Арнульф?

– Уходят – да и хрен с ними, – Седой смотрел в ночное небо, затянутое рыжеватыми от пожаров тучами, – всё равно уже наверняка по округе пошла весть… Бонды – медлительный народ: пока зад почешут, пока соберутся… Не жду их раньше полудня. Главное мы свершили, очистили Эрвингард от самых стойких его защитников. Не надо, Бьёлан. Успокойся.

– Самые стойкие – это были стражники? – спросил Тёмный.

– Это были викинги, – с горькой усмешкой обернулся к нему Арнульф. Бьёлан невольно вздрогнул: горькая смесь соли и пепла жгла сердце от голоса сэконунга. – Как вы думаете, друзья, почему никто не грабил этот город, зная о его богатствах? Почему я бросил основные силы не на стражу, не на ополчение, даже не на хольд, а на приезжих и, по сути сказать, чужих этому городу моряков? Почему они, даже пьяные, даже застигнутые врасплох, не бросились на корабли, а дали бой и пытались прорваться в сердце Эрвингарда?

– Слышится мне звон монет, – обронил Унферт, – и смрад невольничьих обносков.

– Се муж многомудрый! – едко ухмыльнулся Седой. – Атли Ястреб и подобные ему нуждались в Эрвингарде. В его работорговцах. Ранее мы, викинги, были волками моря и ходили в дальние страны за добычей! – гордость и горечь унесли пепел, ударили свежим ветром в паруса. – Ныне измельчали. Подобные этому Атли не отваживаются на далёкие набеги, грабят, куда ручонки дотянутся. Так ведь удобней! Промчаться по островам да фьордам, набить полные корабли двуногого скота – и вперёд, на Эрсей. Здесь давали малую цену за рабов, но скупали целыми толпами, что, в конечном итоге, куда выгоднее. Бейли Репа лучше объяснил бы…

– Теперь ему трудно будет это сделать, – мрачно улыбнулась Ньёрун.

– И я об этом, – вздохнул Арнульф. – Эрвингард был для них гусыней, которая несла золотые яйца. Теперь мы зарезали эту гусыню ради её бриллиантовой печени. И, сдаётся мне, найдутся люди, которых это не обрадует, а у нас прибавится недругов. Ты знаешь, о ком я говорю, Орм?

– Если речь идёт о моём дядюшке Сигурде Кнудлинге, ярле Талсея, – Орм с достоинством выдержал орлиный взор Арнульфа, – то будь уверен, что это дело я улажу.

– Так мы сможем попировать у него на Свидар? – хохотнул сэконунг.

– Я же сказал, мой король, – вернул улыбку Эриксон, – даже не сомневайся.

– Да уж, – отвернулся старик, снова глядя на небо, – коряво выросло это дерево…

– Бывает ли иначе в нашем деле? – спросил Унферт.

Никто ему не ответил.

Туман на востоке замерцал малиновым сиянием, когда вожди приступили к долгожданному дележу добычи. Люди Арнульфа урвали кусок короткого отдыха, храпели в уцелевшей корчме «Сны Ньёрун». Это название всех позабавило.

Хаген устал, как собака, но заснуть не смог, а напиваться не хотел – по многим причинам. Его и колдуна Хравена отрядили сторожить. Юноша много всякого хотел спросить у чародея, но голова вдруг сделалась тяжёлой, как чугунный котёл, и такой же пустой. Хравен бросил:

– Иди, прогуляйся, подыши ветром. Потом расскажешь, чего там вожди решили.

– Думаешь, добычей обделят? – выдавил ухмылку Хаген.

– Это вряд ли. Наш хёвдинг жесток, но справедлив, словно сам Отец Павших. Да ты, пожалуй, лучше знаешь нравы их обоих… А побеседовать мы ещё успеем!

Хаген не стал судить, сколько насмешки было в словах чародея, а сколько – искренности.

Город был возведён по большей части из местного камня, пористого и ломкого, но лёгкого, потому пожары не перекинулись на северную часть и не причинили много ущерба. Копоть, вонь и чад носились в воздухе, оседая повсюду. Впрочем, пернатым и четвероногим стервятникам это не мешало: чайки, кайры, поморники, вороны, ястребы-рыболовы и белохвостые орланы слетались с моря на падаль. Тут же кружили собаки, кошки да свиньи, копошились крысы. Тревожно ревели в стойлах кони и ослы. Хаген подумал, что надо бы посторожить телеги, на которых лежали накрытые тела павших соратников. Они пока не должны бы пахнуть, но мясо есть мясо, а голодным стервятникам никто не указ.

У телег сидел Фрости Фростарсон. Гонял обломком копья вороньё. По его виду нельзя было сказать, что дела у него хороши.

– Что, Куробой, тоже не спится? – Сказитель достал трубку, набил зелья, хватился огнива. – Хэй, юноша, у тебя огоньку не найдётся?

Хаген оставил огниво на корабле. Запалил от ближайшего огня щепку, поднёс Фрости. Кивнул на кисет – угости, мол, раз уж такое дело…

– Не стыдно тебе? – буркнул Фрости. – Такой молодой, а туда же… Впрочем, тут такая вонь, что лучше подымить зельем, чем её нюхать.

Закурили, как два гейзера. Хаген только сейчас заметил Гильса с разбитой головой.

– Думается, уже не придётся ему учить меня играть на арфе, – грустно заметил юноша.

– Похоже на то, – Фрости затянулся и добавил, – его арфа осталась на корабле среди его пожитков. Думается мне, никто не станет возражать, коли я отдам её в твои руки, Куробой. Это не самый лучший инструмент. Левый рог отходит, короб потёртый, а струны следовало бы перетянуть. У него не было денег на новую арфу. У него, у Гильса Гисларсона, прозванного Альвенгальдом – Голосом Альвов! О, вы смеётесь, вещие духи судьбы…

– То для меня честь, – заверил Хаген, – но отчего бы тебе не взять себе арфу Гильса? Ты ведь был его другом, и сберёг бы струнную певицу в память о нём.

– Инструмент должен работать, – возразил Фрости, – слишком грубы и корявы у меня руки, чтобы справно перебирать струны. Я больше люблю волынку, но давно не могу купить…

Невдомёк было сыну Фрости Моёвки, что в ту самую ночь на борту «Поморника» лопнули струны и треснул короб старенькой арфы Гильса Альвенгальда.

Хаген кивнул и двинулся на пристань.

Кругом лежали тела. Реки крови подсохли, взялись ожеледью – той порой по утрам подмораживало. Туман, однако, держался, скрывая следы ночной резни. Дым из трубки перебивал вонь от пожарищ и людских внутренностей. В уцелевших домах разводили огни. Горожане несмело выходили на улицы – поглядеть что да как. То тут, то там раздавались возгласы – порою гневные, но по большей части – скорбные и изумлённые. Хагену подумалось, что давненько жители Эрвингарда не видели войны, но не ощутил в сердце своём ни жалости, ни злорадства.

Зато порадовался, выйдя на пристань. Там псы и птицы дрались за требуху амбаров и людей. Кроваво мерцали груды серебра и золота в открытых мешках, сундуках и бочонках: шёл пересчёт. Одна из девиц Ньёрун спорила с Бьёланом о цене златотканого гобелена из Альвинмарка. Люди сильно походили на братьев меньших: Ньёрун – крупная кайра, Орм – белый хаунд, Бьёлан – зеленоглазый баклан, Арнульф же – сизый орёл, гортанным криком разнимающий стервятников. Это сходство позабавило Хагена, но подлинное ликование вызвала иная картина.

На берегу торчали шесты, словно молодые сосенки. Верхушки тех древ украшали не хвойные головы, но головы работорговцев. На самом высоком шесте, на самом почётном месте, сидела голова Бейли сына Бейли, что наварил на Хагене полсотни марок.

Улыбаясь, как счастливое дитя, Хаген сказал вису:

 
Спи спокойно, Бейли,
Конунг звона злата,
Распороли Репу
Девицы крылаты.
Пастуха невольников
Угостили рыбой
Ран волчицы крови,
Девы щитовые!
 

Тьостар Тенгильсон услышал эту вису и спросил:

– Откуда у тебя в столь юные годы такое презрение к жизни и смерти?

– Ты не задавал бы подобных вопросов, благородный муж, – ответил Хаген, как мог почтительно, – если бы с полгода походил в рабских обносках. А кого это вы сторожите?

– Мясо, – усмехнулся Тьостар, – Кьятви Мясо. Спроси-ка: откуда у нас мясо?

– Само приползло? – предположил Хаген.

Тьостар засмеялся – негромко, чтобы не разбудить брата – и кивнул:

– Приползло, ага… Только с ним нельзя разговаривать: Арнульф запретил.

– Этот запрет ни к чему, – проворчал сквозь дрёму Форни Гадюка, – Хравен сейдман позаботился, чтобы Мясо стало не слишком болтливым.

– Лишь бы не завонялось, – отмахнулся Тьостар.

Кьятви разлепил веки, словно недоваренные клёцки, бросил на викингов угрюмый взор. Его пышную бороду, широкую грудь и пивное пузо покрывала засохшая кровь. Лицо налилось багрянцем, из горла рванулся рык, перешедший в хрип. Он был похож на связанного вепря, на стреноженного быка, обречённого закланью, знающего об этом и непокорного. Это перед Арнульфом он был готов лить слёзы, унижаться и виниться. Не перед щенками.

– Думается, ты многое мог бы поведать о том, каково оно – ждать смерти от руки побратима и надеяться на спасение, Кьятви Предатель, – сказал Хаген.

Кроме тридцати тысяч гульденов из городской казны да общих сбережений купцов, викинги собрали по всему Эрвингарду монет, украшений и прочего имущества ещё на десять тысяч. Без малого. Себе Арнульф взял шестнадцать тысяч золотом и серебром, а прочее разделил примерно поровну между Ньёрун и Бьёланом. Люди Мара Тощего, как мы помним, бежали, и не получили ничего, кроме нидов от Фрости, которые мы скажем позже, коль не забудем. Тогда щитовые девы и викинги Тёмного погрузили добычу на корабли и спешно отбыли на вёслах: на море некстати запал штиль.

– Может, и ты двинешь отсюда? – спросил напоследок Бьёлан. – Полно свободных ладей.

– Мне надо в Льосвик, – покачал головой сэконунг, – ни южным, ни северным путём я туда не попаду, да ещё и на гружёном добычей корабле. Также и вам не советую ходить в эту пору у берегов Эрсея. Лучше всего вам двигать на запад или на юг.

– Хакон ждёт тебя на Ёстерлаге, – напомнил Бьёлан.

– Не только Хакон, – задумчиво проронил Арнульф.

На том они распрощались, и снека геладца отчалила на юг. «Ратная Стрела» Ньёрун тоже была готова к отбытию, когда предводительница валькирий обратилась к Арнульфу:

– Тут с тобой кое-кто хотел поговорить.

Седой окинул взглядом отряд, а скорее – толпу, что собралась на пристани. Битые и бритые мужи разного возраста и происхождения, разодетые щеголевато, пёстро и нелепо, обвешанные оружием и украшениями. Видно было, что они славно поживились этой ночью. Хватали всё, что плохо лежало, и цепляли на немытые тела вместо заскорузлых обносков, не глядя на размер. Одни смотрели себе под ноги, другие – исподлобья, недоверчиво, громко сопя. Но были и такие, что держались уверенно, не слишком низко склоняя шеи.

– Кто старший? – спросил Арнульф.

– Вади Ловчий, – вышел вперёд нестарый ещё мужчина, крепкий и длиннорукий.

– Откуда ты, Вади Ловчий, и чего ты хочешь?

– Я родом с Фалькея, а мои люди – из разных мест. У меня в отряде двадцать человек. Мы ходили в рабах, но не все родились в неволе. Теперь желаем ходить с тобой, хёвдинг.

– Прекрасно, милые друзья, – осклабился Седой, – мы с вами, пожалуй, пригодимся друг другу. Но ты будешь во всём меня слушаться, и немедля. Это ясно, Вади Ловчий?

– Приказывай, – с готовностью кивнул островитянин.

– Во-первых, кормить я вас не буду, пропитание заготовьте себе сами. Желательно – на месяц вперёд. Во-вторых, заплачу, как и своим людям, по окончании дела. По пятьдесят гульденов каждому и сотню – старшему, если хорошо себя покажите. В-третьих, выбросьте оружие, оно вам вряд ли пригодится, найдите рабочие топоры, ножи, верёвки, заступы, лопаты и прочий инструмент. Вы будете работать, как положено карлам – свободным поселянам.

Тут ватага взбурлила негодованием, точно луковая похлёбка:

– Не для того мы взяли в руки оружие, чтобы снова гнуть спину!

– Мы не рабы, рабы не мы, а мы – свободные воины!

– Не станем копаться в грязи да дерьме!

– Верно, парни, у меня все уши навозом забиты!

– Оно и видно, – презрительно бросил Арнульф, – не хотите, как хотите. Но вам стоит иметь в виду, что вы живы лишь милостью Ньёрун Чёрной и матери щитовых дев Кьяллы. Когда бы я не поклялся ей, что в этом походе никто не возьмёт ни одного человека в рабы, лежать бы вам в одной яме с вашими хозяевами. Ваша участь ещё может измениться к худшему. Так что, коли тебе не по нраву мои правила, то иди ты, Вади Ловчий, да свистни в буй.

– Э, хёвдинг, что ты такой сердитый? – глуповато улыбнулся Вади. – Парни просто пошутили, а ты уже готов их вздёрнуть. Суровый ты человек! Конечно, мы станем служить тебе так, как ты сочтёшь нужным, ибо свобода и полсотни гульденов на дороге не валяются. Верно, братцы?

– Ну коли так, – хрипло гаркнул Арнульф, – тогда за работу!

…Викинги покинули Эрвингард в час, когда солнце было на юго-востоке. Во главе ехал на мохнатой серой коняшке сам Арнульф. Слева от него ехал Хравен. Свой алый шёлковый плащ он насадил на копьё, и теперь у отряда было знамя с вороном, как и положено викингам. Справа покачивался в седле Орм, рядом с ним шагал верный Рагнвальд. Чуть позади трусил на ослике Унферт Алмарец. За ними скрипели телеги: одни – с телами павших соратников, другие – с добычей и запасами еды. На козлах сидели люди Арнульфа, они же шагали по обе стороны от поезда. Замыкали шествие бывшие рабы, а нынче – надутые от гордости парни Вади Ловчего.

Кьятви Мясо бросили на один из возов. Живого – к мёртвым.

Горожане не пытались отомстить, перегородить дорогу, призвать налётчиков к ответу. Обругать, наконец, осыпать проклятиями! Нет. Они лишь украдкой смотрели на викингов, затаив дыхание. Провожали их испуганными глазами, точно мертвецов, что возвращаются в курганы.