Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

– Будь так добра, принеси ещё бочонок светлого да две… нет, три чарки, да какой-нибудь снеди: сегодня славный денёк, ибо тут ныне у нас тут будут пить этелинги!

Брюнхильд проворчала:

– Ты платить-то собираешься, Фарин хёвдинг?

– А то как же! Вот вернусь по осени и заплачу, чтоб мне уголь грызть!

– А не вернёшься, тогда как?

– Ну тогда придётся тебе плакать, – лукаво улыбнулся Фарин. – Будешь плакать?

– И не подумаю. Разве что по своим деньгам.

– Вот так с ними, с крутогрудыми ладьями очага, – вздохнул скипер, провожая взглядом хозяйку, – берегись женщин, юноша! На круге гончарном деланы женщин сердца, и подлость у каждой в душе.

– Скверный запас сделаешь в путь, коль пива напьёшься, – заметил Хёгни.

– Какой ты умный, – буркнул Фарин. – Мозги из носа не лезут? Или это козявки?..

– Короче, дела такие, Альвар лейдсогеман, – говорил Фарин, пока остальные хлебали рыбный суп, – что я теперь хожу на корабле купеческого дома Фундина. Нам нет ходу в Сторборг. В Боргасфьорде вообще не очень обожают двергов и могут наскочить – а каков там народ, не мне тебе рассказывать. Потому ходим на острова и в Хлордвик. В Хлордвике самая торговля!

– Мне жаль, – только и сказал Альвар.

– Э, подбери сопли, стол заляпаешь! – засмеялся Фарин. – Оно к лучшему: хоть и дольше путь, но ходим налегке и навара больше.

– Что возите?

– Что придётся, – подмигнул скипер, – а приходится всякое. Вот повезём ваши цветные стёкла. Для витражей. Теперь все стали строить эти храмы Белого бога, «церкви», всем нужно цветное стекло – золотое дело!.. Чёрная сталь работы сварфов. Не такая крепкая, как они делают для себя, но для северных деревенских кузнецов – в самый раз. Чугун, свинец, всякие штуки…

– Какие штуки? – спросил Хёгни.

– Наливай да пей, – приказал Фарин.

Юнга пожал плечами и выпил. Не то чтобы он очень любил пиво, но раз уж такое дело…

Пару дней торчали в Гламмвикене. Фарин ждал южный ветер: не хотел идти на вёслах. Хёгни облазил всю пристань, перезнакомился со всеми стражниками, корчмарями и музыкантами. Даже чуть не подрался, но всё обошлось: молодых дуралеев разняли. А на рассвете третьего дня Хеннинг Вихман доложил скиперу, что – да, наконец-то, сурд-сурд-вест.

– По местам, ублюдки! – ревел Гьяллахорном сын Фритьофа, мигом преобразившийся из милого портового пьянчуги в хёвдинга ватаги мореходов, купцов и бойцов, истинных викингов, у которых морская соль – в крови. – Подтяни ванты! Ставь парус! Крепи «старуху»! Поднять якорь! Эй, лейдсогеман, дуй сюда, потом доблюёшь, – отчаливаем! Карту хоть не просрал? Эх ты, пить не умеешь – Сигмару больше не наливать! Так. Все в сборе? Хёгни юнгман на месте?..

– Ты уж проследи… – попросил Альвар.

– Ага, ещё слезу пусти! – захохотал Фарин. Альвар хотел врезать ему по морде, но вместо этого махнул сыну рукой:

– Удачливо странствуй, счастливо вернись, удачи тебе на пути!

Вихман что-то шепнул на ухо юнге. Тот удивлённо поднял брови. Вихман уверенно кивнул.

– Троллю в зад! – крикнул Хёгни в ответ.

Альвар пару мгновений хлопал глазами. Потом расхохотался.

Хёгни провёл в море два лета подряд. На север возили металлы – болванки, слитки, заготовки, в алмарских портах оставляли для особых покупателей «всякие штуки»: детали для хитрых механизмов, которыми во фьордах не пользовались, но чуть южнее платили по-королевски. Обратно везли сельдь, зерно, соль, прочую снедь, а также пеньку, сукно, меха, китовый ус, моржовый клык и крепкие кожи морских зверей. Всякое изведали в пути: и попутный ветер, и шторм, и штиль, и даже настоящий бой: «придурки из Аскефьорда», как обозвал их Вихман, думали легко поживится за счёт коротышек, но в итоге сами бежали на своей снеке, недосчитавшись пятерых. Отличился и Хёгни: стукнул одного веслом по лысой башке, отвлёк от кормчего, а потом подоспел Сигмар лейдсогеман с топором… В награду Хёгни получил хороший боевой нож, скрамасакс, который потерял кто-то из удиравших горе-викингов. Но больше поразился Хёгни, когда увидел, как сражается Хеннинг Вихман, одноногий клабатер с крабовой клешнёй. Даже будучи калекой, стернман оставался проворным и могучим бойцом.

Хёгни восхищался и завидовал.

Кормчий же наставлял юнгу в морском деле. Свой когг, свою «Скеглу» он знал и любил, как мало какой муж – свою супругу. Хёгни по слову Хеннинга подтягивал и отпускал ванты, вязал узлы, проверял канаты, конопатил борта и трюм, даже пару раз стоял за кормилом. Учил его Хеннинг и как предсказывать погоду по виду облаков, как измерять глубину лагастафом, как узнать направление по звёздам и полёту птиц. Втроём с Сигмаром они сидели за картами да приборами: разными мерилами, солярстейном, новомодной смотровой трубой, которую, правда, Хеннинг презрительно называл «курьим оком». Пришлось, конечно, и драить палубу, и сидеть до окоченения в краканесте.

– Гляди, малый, сам не закаркай, – шутил Фарин.

– Или яйца не снеси, – вторил Вихман, – они тебе ещё пригодятся!

И все ржали. А громче всех – сам Хёгни.

В алмарских портах юноше не особо понравилось: дымно, сыро и хмуро даже в погожие дни. Теснота и беднота, кругом грязь и вонь, копоть и свиное дерьмо. Хмурый народ: надвинутые шляпы, серые и тёмные одежды, взгляды исподлобья, даже дети какие-то угрюмые. Вместо улыбок – презрительно скривлённые губы. Вместо слов – разрубленные черви.

А надо всем – тени крестов и чугунный гул колоколен Белого бога.

И бритоголовые жрецы в одеждах старух. И страшное Слово Божие.

– Неуютно, пожалуй, тут живётся, – заметил Хёгни, когда «Скегла» отчалила.

– Мы просто неудачно зашли, – возразил Фарин. – Зимой здесь веселее.

– Некогда было иначе. Думалось мне, что хоть в этих морях избегну Распятого бога, – задумчиво молвил клабатер, прозревая сквозь трубочный дым иные, далёкие берега.

– Откуда ты, Хеннинг Вихман, из каких краёв? – спросил его Хёгни чуть позже.

Кормчий смерил его холодным, усталым взглядом:

– Я ничего не скажу тебе, Хаген Альварсон. Не теперь. Но когда-нибудь мы встретимся с тобою снова, в тех далёких землях, через сотни зим, и тогда ты получишь прядь из моей саги. А нынче забудь мои слова и просто считай меня старым безумцем, как это свойственно юнцам.

Юнец ничего не понял, но и ничего не забыл.

А на островах Северного моря и в Хлордвике, самом крупном городе Митфольда, ему понравилось. Там тоже было довольно грязно и смрадно, не то что в подземных чертогах двергов, но во всяком случае – просторно. Морской солёный ветер вольно разгуливал, где хотел: смешивал запахи, разрывал туманы, вздымал дымы, нёс прохладу и свежесть. Люди не ютились в каменных коробах, в домах-курганах, а селились дворами, большими и малыми, широко разбросанными по берегу. Даже в Хлордвике было именно что людно, а не тесно, хотя и там город застраивался плотно, улицы были узкими, вымощены криво, а то и вовсе – никак, ходить приходилось по щиколотку в грязи. К тому же поселение было разбито крепостной стеной, которая, правда, больше напоминала покосившийся забор.

Но всё равно там казалось веселее, чем в Алмаре. Северяне, вопреки тому, что прослыли суровым народом, улыбались искренне и широко, смеялись и шутили много и часто, как правило – громогласно, хотя временами и весьма неизысканно. Ну да Хёгни было не привыкать: сам той же породы. Всё восхищало его в этих людях: гордая поступь, крепкая стать, открытые лица, блестящий лёд улыбок, острый, хищный взор. «Ха! – подумал Хёгни. – Похоже, в этой стране даже у рабов спина не гнётся! Каждый ходит, словно конунг! Нелегко, пожалуй, здешнему владыке сладить со своими людьми». Девушки бросали любопытные взгляды на медноволосого паренька, странного юнгу, что на голову перерос прочих моряков со «Скеглы».

– Ты глянулся местным ивам пива, – толкнул его локтём в бок Бели Белый, почти одних с Хёгни лет, – вперёд, в наступление, славный герой!

– …и пусть обагрится твоё копьё кровью сотни девственниц! – мрачно пошутил Ингви Большая Снасть. – Ты, вроде бы, их рода?

Хёгни неловко улыбался, смущался и прятал глаза. Девчонки хихикали.

На обратном пути видели айсберг, чей расколотый лёд играл на солнце синим и зелёным. Видели пёструю лаву леммингов, что изливалась в море со склонов Брунавикена в безумном порыве. «Твои родичи, Хёгни?» – смеялся Бели, а Сигмар серьёзно доказывал, что лемминги прыгают в воду, чтобы доплыть до Курьего Острова – всякому ведомо, что там у них альтинг.

– Ты, лейдсогеман, муж неразумный, – шепелявил старый Гимли Серый Гусь, – пойди сверьси с картами! На Хенсей тинг у курей. Пошему, как ты думаишь, он так зовётси?

Все смеялись, а Сигмар Пустая Чарка – громче всех.

Не до смеху стало, когда увидели в устье Хримсфьорда, как кашалот сражается с кракеном. А «Скегла» летела, расправив крылья парусов, прямо на них. Море вскипело, волны подбрасывали когг, словно мальчишки – мяч, пенные водовороты всасывали само небо, а чудовищные противники утробно ревели и рвали друг друга в клочья.

– На вёсла, ублюдки! – кричал Фарин, бросаясь к реям. – Очистить палубу! Пиво – за борт! Э, Вихман, ты готов? Хёгни, Бели, спустить парус!

– Нет! – страшно зарычал с кормы Вихман. – Возьми другой галс! Полрумба на запад. Хёгни, сюда. Живо! На, придержи! Сейчас переменится ветер. Проскочим, волей Нюрада! Хэй-йя!

Хёгни принял кормило, навалился всем телом, аж в глазах пошли пятна. И показалось ему: туман обволок Хеннига Вихмана, исчез рулевой, и лишь очи сверкали грозой над миром. А потом исполинская рука, обросшая раковинами да водорослями, развернула корабль, и вихрь туго ударил в паруса, грозя разорвать полотно…

– Проскочили, – Фарин криво улыбнулся занемевшим лицом, – клянусь бородой Нюрада и грудью Кэльданы, проскочили!

– Теперь главное шоб крякин не погналси, – сплюнул Гимли.

– Хэй, Ари, поди сюда, – хрипло позвал Хеннинг, – смени меня. Путь знаешь? Ну и ладно…

– А ты куда? – обеспокоился скипер.

– Пойду поблюю, – осклабился через силу стернман, – у меня, знаете ли, морская болезнь.

Однако блевать клабатер не стал, а спустился в трюм, залез на койку и провалялся до темноты. Хёгни послали проведать его, пока Ари, помощник кормчего, стоял у руля.

– Что это было? – спросил юнгман. – Что ты сделал?

– То, что должно, – сказал Вихман в пустоту, – древние чары клабатеров, за которые надо платить. Это ничего, иные и больше платили. У твоего народа также есть тайные чары, но… – тут кормчий обернулся и взглянул на Хёгни со странной тоской, – да хранят тебя боги, Хаген Альварсон, от этих чар. Ибо проку от них всё меньше.

– Ты уже второй раз называешь меня Хагеном. Почему?

– Мы пока на родине предков твоей матери. Здесь твоё имя чаще звучит именно так.

– Я думал, мы в море, – пробормотал Хёгни.

– Краб тоже думал, – отвернулся к стенке стернман, – да его съели под пиво, – потом поворочался на тюфяке и добавил, – впрочем, мало кто может сказать, что море – его родной край.

«Когда-нибудь у меня будет право на такие слова», – пообещал себе Хёгни.

За первую поездку ему ничего не заплатили, да он и не настаивал. А в следующем году по возвращении в Гламмвикен юнгмана ждал крепкий ремень китовой кожи с затейливой медной пряжкой.

– Носи, заслужил! – похвалил сам скипер.

К поясу прилагался кисет с огнивом и простенькой трубкой, а также деньги: шестьдесят марок серебром. Это было жалование юнги: морякам платили по двести. Впрочем, Хёгни и от этой платы хотел было отказаться. Хеннинг ухватил его клешнёй за ухо:

– Бери, засранец, а то удачи не будет. Прогневаешь и Нюрада, и Кэльдану, и фюльгъев, и дис, а больше всех – нас, товарищей своих, и особенно – меня! Не смей воротить мышиную морду от тех, с кем ходил на одном борту. Никогда не смей!

– Да я… да вы… да я не имел в виду… – лепетал Хёгни под дружный хохот, – герре Вихман, да я за тебя… за всех за вас!.. в огонь, и в воду, и кракену в пасть!

– Ну-ну, кракену в пасть, – ухмыльнулся Бели Белый, – кракен от такого лакомства сдохнет!

– И сам ты вонючка, – сказал Хёгни.

Тут его поддержали не менее дружным хохотом, потому что Бели действительно редко мылся, любил ходить в грязи да саже, за что его и прозвали Белым.

Прощаясь с ватагой, Хёгни благодарил сердечно Фарина Фритьофсона, Сигмара Пустую Чарку и прочих моряков, а больше всех – Хеннига Вихмана. Напоследок полюбопытствовал:

– А что это у тебя одна нога, герре стернман? Вторую акула откусила?

– Не акула, – буркнул Вихман. – Шлюха портовая. Мало-де заплатил. Вот такенные у неё были клыки. Клянусь тебе всеми асами и ванами! Ты сам-то как на счёт шлюх?

– Никак, – смутился Хёгни и попытался отшутиться, – денег жалко.

– Оно и правильно. Ну, бывай здоров, родич конунга! Пойдёшь с нами в третий раз?

– Пойду, коль судьба!

– Коль судьба… – эхом отозвался Вихман.

5

Вот Хёгни сравнялось четырнадцать зим. Осень кончилась. А за несколько дней до Йолля его отец, Альвар Свалльвиндсон, увидел сон, от которого проснулся в поту. И до рассвета не ложился. Финда выспрашивала: что, мол, привиделось тебе, милый, и тот сказал одно лишь слово:

– Вороны.

Финда помрачнела, но больше не приставала к любовнику.

Альвар же наутро велел позвать сына и спросил его:

– Скажи мне, Хёгни, у каких богов просил бы ты помощи? К кому из асов, из ванов или, быть может, из тунов, наших великих предков, обратился бы ты в случае нужды?

Хёгни не сразу нашёлся: сама мысль просить была ему отвратительна. Пусть и богов.

– Кажется, Нюрад и Кэльдана помогают морякам? – неуверенно сказал юноша. – Ещё Фрейр, великан Эгир и его супруга Ран, а также разные духи…

– Собирайся, морячок, – вздохнул на это Альвар, – после завтрака едем в Гримхёрг.

– Зачем бы?

– Пошевели мозгами, и это не будет для тебя большой загадкой.

Хёгни знал, конечно, что Гримхёрг – это святилище Грима, Эрлинга-Всеотца. Знал и то, что отец обещал тамошнему годи посвятить Гриму своему сыну, но эта мысль никогда его особо не волновала: ведь годи Эрлинга сам отказался от этого требования. Да и теперь не шибко встревожился. Подумаешь, проедемся на праздник в гости к старому колдуну!

Вран не выдаст, а варг не съест.

В Гримхёрге ничего не изменилось: тот же частокол, увенчанный черепами животных и людей, тот же огонь на вышке, те же вороны, обсевшие кровли, те же резные столбы обоеруч от врат святилища, да беркут, зорко озиравший двор с конька риги. Не изменился и Тунд Отшельник: как и тогда, он сам вышел встретить путников в зимнюю ночь. Правда, теперь его сопровождал здоровенный чёрный волк из породы варгов.

– Отрадно, что ты прибыл в срок, сын конунга, – приветствовал годи гостей. – Рад видеть и юного Лемминга с Белого Склона!

– Ты, что ли, Тунд Отшельник, что сломал жизнь моему отцу своим советом?

Не скрыла ночь, как побагровел Альвар и занёс руку – отвесить сыну подзатыльник, но годи его остановил, улыбаясь сквозь бороду:

– Я знал, что это будет занятно, но не думал, что настолько! Идём, стол накрыт, еда стынет…

…Альвар и Тунд пили, курили да вспоминали былые времена. Хёгни больше слушал и приглядывался к Отшельнику. Старик чем-то напоминал кормчего Вихмана: то ли густой белоснежной бородой, то ли длинным носом-сосулькой, то ли манерой держаться и говорить. А скорее – взглядом: холодным, усталым, но всё ещё проницательным, с потаённым блеском в серой глубине глаз. Но если во взоре Хеннинга Вихмана плескалось вечное море, то в глазах Тунда Отшельника мерно билось сердце гор.

Хёгни подумал: чему бы поучиться у старого годи?

– Ты, Альвар, назавтра езжай домой и мирно встречай Йолль, – сказал под конец ужина Тунд, – а ты, юноша, оставайся на пару дней, коли пожелаешь. Я не настаиваю.

– Поживу пару дней на твоём дворе, – кивнул Хёгни, – кажется, тут занятно.

– Быть посему, – усмехнулся Тунд.

А больше в тот вечер ничего не случилось.

На следующий день Альвар уехал с тяжёлым сердцем, а хозяин после обеда затеял разговор с юным гостем:

– Ты, юноша, когда-нибудь задумывался о том, кто ты вообще такой?

– Задумывался, – честно сказал Хёгни.

– Ну и?

Хёгни не спешил с ответом. Правильного не знал, неправильного – боялся.

– Попробуем разобраться, – усмехнулся Тунд. – Прежде всего следует осознать: ты – итог одной весьма скверной истории. Причём скверной для всех. И – пока – не более того. Без обид.

Если бы Хёгни услышал такие слова от кого-нибудь другого, то ответ бы тому, другому, не понравился. Но старик явно хотел разобраться в клубке пряжи норн, а не ломать копья. Того же хотел и сам Хёгни. Поэтому он лишь молча кивнул.

– Тебе, верно, рассказывали эту сагу, и не раз, – вёл дальше Тунд. – Также ты знаешь, наверное, что я должен посвятить тебя Эрлингу. Что ты об этом думаешь?

– Я в твоём доме, в твоей власти, – пожал плечами Хёгни. – Пожелаешь принести меня в жертву – что же, прокачусь на коне Повелителя Павших. Но ты, кажется, освободил моего отца от клятвы? Или то была такая шутка?

– Хочешь ещё пожить? – прищурился Тунд. – Думаешь, умереть – большое и трудное дело?

Хёгни задумался. Конечно, кто ж в четырнадцать годков не хочет пожить ещё?! Ведь столько всего можно и нужно сделать, испытать судьбу, в конце концов! А с другой стороны, Хёгни вовсе не полагал смерть большим и трудным делом. У него перед глазами возникали порой образы морского боя: вот Сигмар Пустая Чарка отсекает у викинга лысую голову и та катится за борт, а из шеи хлещет брага жизни; вот Хеннинг Вихман перехватывает клешнёй вражье копьё и тянет противника на себя, вонзает ему нож-«лепесток» прямо в сердце… Ничего трудного, лёг да помер, а труп потом чайки с рыбами сожрали.

Подумаешь.

– Я муж маломудрый, – признался сын Альвара, – потому скажу чужими словами:

 
Лучше живым быть,
нежели мёртвым,
всяко живой наживётся;
видел я: пламя
вздымалось богатому,
но был он на смерть обречён.
 
 
Ездить верхом
может хромой,
стадо пасти – однорукий,
слепой пригодится,
пока не сожгут,
лишь труп бесполезен.
 

– Но ещё сказано, – добавил Хёгни:

 
Глупый надеется
смерти не встретить,
коль битв избегает,
но старость настанет —
никто от неё
не сыщет защиты.
 
 
Гибнут стада,
родня умирает,
и смертен ты сам,
но смерти не ведает
громкая слава
деяний достойных.
 

– Хм, – улыбнулся Тунд почти тепло, – на свой век ты, кажется, неглуп. Играешь в тэфли?

Старик достал доску и начал расставлять фигурки:

– Вешать тебя во славу Эрлинга я не собираюсь. Во-первых, верховному асу славы и без того хватит, а во-вторых, это утомительно и скучно. А я ненавижу скуку. Ты, должно быть, тоже.

– Не знаю никого, кто любил бы скучать, – согласился Хёгни.

– Правда твоя, хотя есть и такие… но в Хель бы их. О чём я? Да, о жертвоприношении. Ты полагаешь, как и большинство добрых людей, что жертвоприношение, блот, офрет, это просто зарезать на алтаре козлёнка под весёлую музыку? Говна не стоит подобная жертва. Не зря же Высокий спрашивает: мол, сумеешь ли вырезать руны, сумеешь ли их окрасить, сумеешь ли принести жертву, сумеешь ли раздать дар богам? Сумеешь ли в конечном итоге воспользоваться рунами и чарами? Твой ход.

Хёгни двинул пешку, открывая советника, и спросил:

– Так что же такое – настоящий блот?

– Вернёмся к истокам. Кто совершил первый блот?

– Самый первый? – уточнил Хёгни.

– О, юноша, ты уже понял, к чему я клоню? – засмеялся Тунд, выводя наперёд белого лучника.

– Эрлинг с братьями разделали Бримира, жившего в начале времён, – Хёгни не польстился на лучника, а вывел всадника на противоположном фланге. – Древний йотун стал первой жертвой. Из его тела сотворили девять миров. Что же, выходит, офрет – это игра в сотворение мира?

– Предай забвению само слово «игра», – жёстко молвил Тунд, глядя юноше прямо в сердце, – ты уже не ребёнок, ты, кажется, ходил в викинг, так что оставь «игры» мамкиным сынкам. Мы ведь с тобой даже сейчас не играем. Уже давно – не играем. Ходи.

Хёгни невзначай коснулся рукой груди. Рёбра его заиндевели, кровь стала холодной, как море, как горные снега, сердце превратилось в кусок льда. Рука нащупала костяного лемминга на шее – оберег, с которым его похоронили при рождении. На высокой скале. Над волнами. В час бури. Хёгни знал, не разумом, но самим духом, что лишь буря способна разбить лёд.

– Мы не играем, – повторил гость слова хозяина. – Мне встать и уйти?

– Иди, – бросил Тунд безразлично, – или ходи. Выбор за тобой.

– Это весьма занятная не-игра, – Хёгни поставил чёрного лучника так, чтобы тот прикрывал всадника. – Ладно, правильно ли я понял, что жертвоприношение – это всегда сотворение мира из жертвы?

– Хорошее жертвоприношение – всегда. Но что есть мир?

– Я не знаю.

Тут Хёгни лишился всадника: его место занял белый лучник Тунда. Парень молча снял его своим стрелком, но его убил белый советник.

– SkАk, – заметил Тунд: его советник угрожал чёрному королю. И продолжил, пока Хёгни думал над ходом, – иные говорят, что мир есть слово, сага или песня, а другие полагают, что мир есть пряжа норн, вытканный ими узор. Я думаю, что это полуправда. Я думаю, всё наоборот: и слово, и узор – это целый мир. Так и человек, его судьба – это тоже целый мир. Даже распоследний болван и неудачник несёт в себе зерно Мирового Древа. Просто не каждый умеет вырастить свою судьбу из этого зерна. Для этого нужно умереть. И это лишь начало.

Хёгни понял, что проиграл: белый советник на левом фланге уничтожил защиту и загнал в угол чёрного короля. Можно было бы погонять ещё фигурки для виду, но итог был очевиден.

– Видишь, что ты сделал? – указал Тунд на поверженные войска Хёгни. – Ты закрылся, а надо было поставить под бой ладью. Принести её в жертву. Ценная фигура, кто бы спорил, но ты загнал бы моего советника в ловушку и расправился бы с ним.

– Ещё я мог бы двинуть вперёд короля, – запоздало сообразил Хёгни.

Тунд приподнял брови:

– Хэ! Об этом я не подумал. Короля редко трогают без необходимости. Любопытно ты мыслишь, родич конунга! Впрочем… ты куришь?

– У меня есть трубка, – заметил Хёгни, – но это так, для виду.

– Вот и не начинай, – улыбнулся годи, – а я подымлю с твоего соизволения.

Чем и занялся с видимым удовольствием.

– Ты говоришь о том, – юноша захрустел большим жёлтым яблоком, – что человек растит свою судьбу в смертельных испытаниях, и то, что не убивает его, делает его сильнее? Прости меня, о мудрый хозяин, но я где-то уже слышал эти слова.

– Слова не новы, – охотно кивнул Отшельник, – но все по-прежнему их боятся.

– Здесь нечего бояться, – пожал плечами Хёгни. – Хотел бы я вырастить свою судьбу! Говоришь-де, я не более чем итог паскудной истории? Хорошо. Как же мне, по-твоему, стать чем-то иным, не скверным выродком, не презренным умскиптингом, не ублюдком, рождённым до срока, брошенным родной матерью, а – сагой, песней, вышитым на ковре узором? Стать миром? Я готов отдать правый глаз, провисеть на древе, умереть и вернуться, и пойти дальше. И дальше. И – туда, за виднокрай, за пределы мира! Мне тесно в этих горах!

Тут Хёгни понял, что речь его не спокойный поток, что он кричит, а на глазах стынут слёзы, холодные и солёные, словно брызги Эливагара, из которых возникли жестокосердые тролли. Он не плакал, когда случалось упасть и расшибить колено, получить синяк в драке, услышать оскорбление, но тут, в пещере Отшельника, ничего не мог с собой поделать. Вскрылся лёд сердца, и бежала кровь, словно весенний ручей.

Ручей, что спешит навстречу Морю.

– Слышишь? – прищурился Тунд. – Это скрипят ветви Мирового Древа. Это кричат во тьме вороны. Это волки воют, чуя приближение бури. Эрлинг идёт. О, я знаю, ты слышишь!

Хёгни слышал. Неясный гул на самой грани слуха нарастал и распадался на отдельные звуки.

– Говорят, что умскиптинги глупы и слабы, – вёл речь старый годи, – но ты не глуп и не слаб. И ты уже не умскиптинг! Я не знаю, кто ты, но зерно умерло и проклюнулось. Здесь. Во тьме. Ты живой человек, и в тебе больше от родичей матери, чем от предков отца. Так выткали норны. А наше дело – распороть их пряжу и сшить заново. Не нужны ни гадальные прутья, ни руны, чтобы понять: не здесь твоя судьба, Хаген Альварсон…

– Ты можешь принести меня в жертву? – спросил юноша, утирая лицо платком и ничего не стыдясь. – Как положено? Можешь создать из меня что-то стоящее? Я готов.

– Милый мальчик, ты не знаешь, о чём просишь, – сказал Тунд и тут же осёкся, увидев, как дёрнулось лицо Хёгни. – Впрочем… теперь это – наконец-то – мои заботы. В твоём сердце, в твоей судьбе столько всего смешано, что мне придётся расчленить твоё сознание, разрезать его на клочки, как боги разрезали Имира. В этом мире душа человека не может быть цельной, что бы там ни говорили южные мудрецы. Для дома и храма хорош один лик, но в походе от него мало толку, и наоборот: волку битвы нечего делать там, где мирно горит очаг. Именно потому у моего бога пять дюжин имён и обличий. Ведь он покровитель странников. Покровитель викингов. А ты, думается мне, станешь истинным викингом, Лемминг Белого Склона.

Годи помолчал, выколотил трубку и добавил едва слышно:

– Но в конце пути, подобно Гримниру пред взором обречённого Гейррёда конунга, ты соберёшь воедино все свои имена и обличья. В миг тягчайшей нужды, в миг палящей славы, когда тебя обступит огонь Рагнарёк, твоя душа снова станет цельной. Помнишь? «Одином днесь назовусь, Ужас иное мне имя, звался я Мрачным и Мёртвым, Мудрым и Странником, Славным и Сильным у асов: теперь имена эти стали все мною единым!».

Тогда-то ты и вырастишь свою судьбу.

Хёгни долго молчал. Долго думал над словами Тунда. Мало что понял, но знал в сердце своём: семени нужен срок, чтобы прорасти Древом Познания. Пусть и горьки его плоды. Наконец спросил:

– А какой прок самому Эрлингу от такой жертвы?

– Самый что ни на есть прок, – Отшельник поднялся, опираясь на резной посох, очи его алчно сверкали, – ты, посвящённый Одину, Одержимому, жизнью своей приумножишь его власть, силу и славу. Потому что мой бог – это не просто бог войны или смерти, как думают многие. Один – это бог подвигов и великих деяний. Страшных, но великих. Таких, о которых люди будут помнить, пока не рухнут девять миров. И даже после того.

– Теперь иди на двор, – добавил годи, – там приготовили баню. Приведи себя в порядок. Да и мне надо переодеться и подготовить святилище. Ну, ступай.

Хёгни лопатками чувствовал острый, ледяной взгляд Тунда.

Нет.

То был взгляд Одина, который в эту ночь, самую длинную и тёмную ночь в году, взирал на мир обеими глазами.

Губы Хёгни тронула холодная улыбка.

Позднее сын Альвара пытался вспомнить, что с ним было в святилище Эрлинга, но в памяти всплывали лишь отдельные образы. Куски вышивки. Клочья пряжи. Страницы разодранной книги. Слова далёкого эха. Так, бывает, силишься вспомнить сон, но дремотный туман выпускает лишь размытые пятна, тени да отзвуки…

Вот годи Эрлинга открывает капище и велит юноше снять с себя всё, включая оберег. Его Тунд уничтожит. Страшно? Холодно? Ты не знаешь, что такое холод, мальчик. Но ты узнаешь. И старик в синих ритуальных одеждах, скрывший лик под страшной маской, запирает врата, оставив у резных столбов снаружи чёрного варга – сторожить.

Нет окон во тьме пещеры, лишь в горшках пылает смолистое багровое пламя. Тунд бросает в огонь ворох сухой травы, и валит дым, и нечем дышать, да и зачем бы? Сладок запах дурмана, так что садись, родич конунга, на волчью шкуру перед алтарём Высокого, в чертоге Высокого, и дай Высокому пару капель своей крови. Да, из надреза на плече. Такой же у твоего отца. Таков пропуск во владения асов.

– Пей! – чародей протягивает чашу с алтаря, череп, тёмный от крови, дыма и времени.

Зелье горячее и пахнет грибами. Плесенью. Где и девался холод.

– Когда будешь готов, взгляни на Высокого, – говорит годи и оглушительно трубит в рог.

И начинает безумную пляску под звуки бубна.

Мечутся тени. Пальцы бьют по человеческой коже. Трещат кости гор. В дыму проступают очертания звериных голов, драконьих тел, орлиных крыльев, и хриплые крики воронов пронзают ритмы бубна. Это поёт старый колдун. Песня бури рвётся из нутра, песня без слов, шаманское камлание. Трещат костяные колокольцы на бубне. Гремит натянутая кожа. Гремит в ночи зимняя гроза. Гремят восемь копыт Скользящего, лучшего из коней, чей страшный всадник на подходе. Эрлинг идёт. Эрлинг уже близко.

Потом – петля на шее. Холодная, мокрая, скользкая. Это – кишки мертвеца. Нет, не твои. Сегодня – не твои, Хёгни. Сиди смирно. Приготовься.

Захват. Пережимает горло. Нет воздуха. Нет света. Нет мира. Ничего нет.

Но…

Поднять голову. Последним усилием. Увидеть лик Ужасного. Да, я готов.

Эрлинг, тёсаный из вечного гранита, облачённый в плащ цвета морской бездны и шлем со стальными перьями воронов, Эрлинг, чья борода сделана из белого золота, подобного сиянию полной луны, Эрлинг, озирающий миры только правым оком, стальным и властным, – улыбнулся трещиной рта. Взмахнул десницей, на которую намотаны кишки, другим концом обвившие шею жертвы – Один сегодня с тобой говорит, приблизься, коль смеешь!

И открылись веки левой глазницы.

И отомкнулись врата Нибельхейма.

И запредельная тьма. И ужас. И холод.

Теперь – настоящий холод.

…кружащие кольца волн, буря, что шла с севера, и детский плач. Огонь, плясавший на городских крышах. Колокольный звон. Раскинутые руки, растерзанные книги, бесстыдно распахнутые двери. Нутро жилища, вываленное во двор, словно коровья требуха.

– Вот так всегда, – говорит старый вожак с тоской в голосе, – keine Zeit, keine Geld.[42]42
  Ни времени, ни денег (нем.).


[Закрыть]

– А вот это я, пожалуй, заберу, – жилистые руки тянутся в огонь, выхватывают книгу. Сбивают пламя. Ворошат страницы.

– На что тебе? – смеётся Бьярки. – Зад утирать? Или дорогая?

– Читать, – ровный, холодный голос, от которого Бьярки давится своим смехом.

И ветер. И море. И брызги солёных волн.

Чаячий фьорд. Проплывали мимо, да? Отец прекрасно знал это место. Лучше, чем хотел бы. Вот он, молодой красавец Альдо ван Брекке, но личина проступает сквозь чужую кожу, хотя никто на драккаре того не видит. С юга плывут люди Муспелля, а Локи правит? Или с севера, из Боргасфьорда? Для тех, кого потрошили в подгорной тьме во славу рода Фьёрсунгов, это не имело значения. Железная маска прорастает в кость, чужаки на твоих глазах грабят твоих соплеменников, сметая всё на пути, и некому заступиться, и не слышат ни боги, ни предки. Никто. Твой драгоценный батюшка это задумал. Ради руки, сердца и всего, что положено, твоей дражайшей матушки, необъезженной кобылки Боргасфьорда. Чтобы родился ты, недоносок, умскиптинг, и умер на алтаре Повелителя Павших. Отец неплохо играл в тэфли, но такого хода не предвидел.

Кровь шипит и пенится, подобно прибою заливая каменные ступени.

Кровь твоих соплеменников. От неё уже тошнит.

Ветер. Взмах весла. Скрип кормила. И брызги холодных волн.

– Ты не коснёшься этой девы, – спокойно говорит Хаген. Девушка с роскошными рыжими волосами, с ликом принцессы и взором ведьмы, затравленно съёжилась в углу. Связана. Сквозь лохмотья манит белое тело. Боги, как она прекрасна.