Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

Первое время он вообще ни о чём не думал: тихо радовался морю, ветру, волнам, скрипу вёсел в гребных люках, солнечным бликам на воде, резким крикам птиц. Радовался даже рыбной вони, слизи и грязи на неводе, боли в мышцах и усталости. Фискебот каждое утро, на рассвете, уходил на промысел, днём же, когда полуденное солнце загоняло рыбу на глубину, возвращался на пристань, и через пару часов – снова на сельдяную дорогу, до сумерек. На берегу рыбаков ждала с обедом дочь Сульдара, рыжая Альвёр. У неё были томные серые глаза под пушистыми ресницами, пухлые губки и вообще всё, что положено, большое и пухлое, но поясок легко сходился на тонкой талии. Ростом чуть ниже Хагена и на пару зим старше его, Альвёр ничем не напоминала ту деву, что похитила сердце Альвара, ту страшную тень красавицы, что была матерью Хагена. Потому юноша всякий раз любовался ею, но не так, как обычно любуются прекрасными женщинами, скорее – как смотрят на рассвет, на закат или на искусное произведение мастера. Впрочем, Альвёр истолковала его пристально-отстранённый взгляд по-своему и пару раз улыбнулась в ответ.

Сульдар Товарсон заметил эти перемигивания:

– Ты не самый безрукий работник, Хаген, но я тебе выбью оба глаза, если…

– Ну так выбей, – улыбнулся внук короля, горько глядя на Сульдара.

Тот хотел было приложить наглеца, но что-то сдержало его руку. Холод ледника, одиноко плывущего в бескрайнем море по воле течений, что сверкнул во взоре изгнанника, или, быть может, беспомощная кривизна улыбки, или безумная тоска в голосе – как знать? Удивился вдовый рыбак, увидев на молодом лице такие усталые глаза, и лишь вздохнул:

– Ну, ты меня понял.

Хаген молча кивнул. Понял, мол, чего ж не понять?

Время шло, Сульдар хвалил сноровистого помощника Дагу, а тот – самому Буссе, у Хагена появилось свободное время – то дожди зарядили, то прохудилась «Щепка», то нужна была помощь на берегу, а то Даг просто по доброте сердечной давал работникам день-два отлежаться. Появились и приятели: Бранд Свистодуй, парень зим двадцати, работавший на подхвате, по вечерам он, если было не лень, развлекал народ игрой на вистле; Вальд, сын Торвальда кузнеца, которому милее было бить из лука морскую птицу и редких тюленей, чем молотом по наковальне в отцовской кузне; быстроногий Кар, которого Буссе держали при себе для разных поручений; дюжий темноволосый Бор, что тоже поглядывал на Альвёр, и говорили, что там дело не закончилось перемигиваниями; мастеровитый плотник Оспак, ученик Дага; Вади, сын Винги Лыко, которому Буссе подарил свободу в тот же день, когда сам Винги выплатил за себя положенные сто марок…

Молодёжь по вечерам собиралась в Боклунде, буковой роще, где днём пасли свиней, чтобы и самим посвинячить после тяжёлого трудового дня. Говорили, то была священная роща, сердце некогда обширного леса, и раньше там совершали жертвоприношения, а до того под сводами крон обитали хульдеры из белых альвов. Так или нет, а деревьев там не рубили. Только жгли по вечерам хворост, пили бодрящий отвар из толчёных буковых орешков и хозяйское пиво, пели песни, плясали и всячески веселились, у кого были силы. Когда прогорал костёр, гуляки возвращались на хутор, но совы и куницы были весьма недовольны подозрительным шуршанием и стонами в кустах.

Жизнь вроде бы налаживалась. И начинала тяготить Хагена. Рыбачьи снасти, рыбья требуха, знакомые прибрежные камни, красно-коричневые от мха и лишайников, примелькавшиеся лица, вечерние посиделки, незатейливые беседы с Альвёр, ожидание осени с нетерпением и страхом. Что дальше? Вот сорок марок на руках, вот примерно столько же, отложенные с прошлого года, вот походная торба с нехитрыми пожитками, да руки-ноги, да целый мир впереди. Куда бы податься? Где найти судьбу?

Возвращаться в Хвитафьёльд хотелось меньше всего. Это казалось самым разумным, и потому – наиболее противным: ни богатства, ни славы. Скучно! Что бы ждало его там, где он провёл детские годы? Ну, дали бы ему двор в Сольвиндале или в Овечьей Долине. Ну, завёл бы хозяйство, мастерскую там какую-нибудь. И обрастал бы мхом, один среди двергов, соплеменников отца, но не матери. Никогда не чувствовал Хёгни себя чужим в племени подземных коротышек, но Хаген знал – он чужой. Что бы ждало его, краткоживущего, рядом с теми, кто живёт многие сотни зим? Можно было бы осесть в Гламмвикене и ходить на «Скегле» или на каком другом судне, получая по двести марок за поездку, но и эта мысль казалась мелкой и мелочной. Юное сердце желало неведомого, билось быстрее, когда пред взором представали широкие полосатые паруса и гордые драконьи главы на носах ладей викингов.

Викинг! Этим словом чаще ругались, чем хвалились, ну так и что? Руки у викинга по локоть в крови, своей и чужой – ну так и что? Всюду незваный гость, нигде нет у него ни логова, ни гнезда, не спит он дважды под одной кровлей – так что же с того? Но когда викинг умирает – о нём поют песни, люди долго судят о его деяниях, спорят, хулят и хвалят, и слова славы громоздятся выше любого кургана, и жизнь его длится, выбитая древними рунами на памятном камне край дороги…

Хаген отчаянно желал вырастить свою судьбу. И прекрасно понимал, что ни в Белых Горах, ни на хуторе Сельхоф это зерно не даст могучих всходов.

И только далёкий стольный Хлордвик манил его дымом сотен очагов.

Однажды Хаген спросил Дага Стигсона:

– Скажи-ка, Даг мастер, ты ведь не только умелый корабел, но, кажется, и мореход? Как получилось, что ты теперь сидишь тут, чинишь лодки и водишь торговый кнорр?

– Вместо чего? – хмуро прервал Даг. – Вместо того, чтобы бороздить равнину китов на борту двадцативёсельного драккара во главе ватаги викингов? Одно время так и было, – старый мастер презрительно сплюнул под ноги, – всё было у сына Стига Тесло: золото, слава, почёт, оружие, добрая одежда, любимая женщина и трое детей. Спроси меня, Хаген, где теперь это всё? Пошло по ветру, с дымом, и месть не принесла облегчения… Морская вода, кровь и слёзы – кругом одна соль. Тошнит. Уж лучше – от морской воды. Потому и подался к Буссе.

Хагену неловко было продолжать тот разговор, но коль начал…

– А где вы собирались для набегов и зимовок?

– Ведомо где, – пожал плечами Даг, – где придётся. То на островах, то во фьордах. Есть такое место, гора Фленнскалленберг в заливе Гравик, там чаще всего зимуют. Оттуда же выходят на лебединую дорогу. Туда многие приходят в поисках лучшей доли, но не всякого примут. – Помолчал и добавил: – Это тебе на всякий случай.

Хаген ничего не сказал, только низко поклонился. Теперь он знал, куда направится по осени, где найдёт почву, чтобы посадить зерно судьбы, где, быть может, обретёт стаю и вожака, и, как знать, однажды вернётся в эти воды, чтобы отомстить Карлу сыну Финнгуса.

Правда, доля Дага Стигсона его несколько опечалила, но Даг вряд ли посвятил себя такому божеству, как Эрлинг. Тому, кто зрел в глаза Отца Павших, нет нужды ценить жизнь. Ни чужую, ни свою. Хаген твёрдо полагал в те годы, что готов ко всему.

Однажды Вальд, сын кузнеца, отпросился поохотиться на тюленей – отец отпустил, благо, работы было немного. С ним на лодке отправились ещё семеро парней, а Хаген не отправился, потому что как раз был на рыбном промысле. Но тут навалились на Торвальда кузнеца дела: то с мерина-тяжеловоза подкова слетела, то оказалось, что петли на дверях вконец проржавели, то понадобились новые ободья на бочки да вёдра, то лопнули сразу три топора. Да Буссе потребовал наделать полсотни больших гвоздей и сотню малых – кто знает, зачем? Хозяин сказал, работник – засучи рукава. Потому после обеда Хагена отправили в кузню Торвальду на подмогу, пока Вальд не вернётся. Хаген не возражал, тем более, что Торвальд в награду выправил ему из сточенного ножа бритву – парня раздражал пушок на щеках и подбородке, который, уж конечно, не походил на густую бороду героя и не добавил бы ему благосклонности Альвёр.

Из-за неё-то, из-за липы червонного злата, Хаген третьего дня подрался с Бором. Собственно, не столько из-за самой девушке, сколько по вине самого Бора, у которого с Альвёр что-то разладилось. Они всегда сидели втроём: Альвёр и двое поклонников, добивавшихся её взаимности. Говорили, что Бор уже водил Альвёр в орешник за буковой рощей, это было несколько обидно для Хагена, но ни выпытывать, ни следить за ними внук конунгов не имел ни малейшего желания. Ладно, так уж сталось, и нет беды, коли дева отдалась в кустах другому! Зато с ней весело, и на неё приятно смотреть. Но Бор был другого мнения и настрого запретил Хагену вообще к ней приближаться.

– Пусть Альвёр сама мне это скажет, – невозмутимо ответил Хаген, – и тогда я не повернусь даже в её сторону, можешь быть уверен. Но ты-то кто, чтобы мне указывать?

– Я тут работаю третий год! – взъерепенился Бор. – Я тебя, говнорожий, об стенку размажу!

– Да что ты говоришь, – осклабился Хаген – и получил в ухо.

И началось. И было похоже на конские бои: тупо, яростно и напролом. И закончилось синяками, ссадинами, выбитыми зубами и разбитыми носами. Бор был сильный, а Хаген – стойкий, и обоим было не занимать упрямства. О, как же Альвёр собою гордилась!

Вечером после ужина она пришла проведать Хагена. Похвалила его, утешила и подарила простенький платочек – вытирать кровь из носа. Сказала, что, мол, отец осерчал, ибо из побитого коня скверный помощник, но она, Альвёр, благодарна, что Хаген поставил Бора на место, потому что темноволосый красавчик многовато стал о себе думать. Юноша лишь слабо кивнул – и вдруг поцеловал девушке руку. Она как-то странно глянула на него, улыбаясь и вышла.

Той ночью Хагену приснилась рыжая дочь Сульдара. Правда, на ней было красивое заморское одеяние и она почему-то была дочерью короля. Но просыпаться всё равно не хотелось.

В кузне Хаген задержался на пару дней. Обед им с Торвальдом носила Далла, жена мастера. Но пиво – холодный медовый эль в запотевшем кувшине – Хагену поднесла сама Альвёр, прежде угостив, понятно, кузнеца. Тот, однако, вежливо отказался да вышел из кузни. Вроде как до ветру. Сам некогда был молодым.

– Твой отец ещё на меня сердится? – спросил Хаген. – Вчера слова за день не сказал!

– Ему и Бор не шибко по нраву, – вздёрнула плечами Альвёр.

– А тебе самой?

– Ты дурачок, да, Хаген? – снисходительно улыбнулась Альвёр. – Сидела бы я тут, будь он был мне по душе?! Скажи, а у тебя ведь никогда не было девушки?

– Как ты только догадалась, всемудрая дева? – проворчал Хаген, краснея.

Тогда Альвёр взяла у него чарку, закинула руки ему на плечи и поцеловала прямо в губы. За дверью послышались шаги. Девушка отпрянула, сладко облизнулась, и в глазах её играли отблески солнца на морской глади. Забрала кувшин и вышла, покачивая бёдрами.

Хаген сидел, ошарашенный, а сердце выпрыгивало из груди. Подошёл к бадье, ополоснул лицо. Фыркнул, помотал головой. И решил, что надо будет как-нибудь отблагодарить Альвёр за мёд, который довелось отведать на её устах.

Тем же вечером, после ужина, Хаген не мог дождаться, пока народ в Боклунде не начнёт расходиться. Затем, улучив момент, взял Альвёр за руку и отвёл в сторонку.

– Хочу сказать вису в твою честь, – выпалил он, – осуди, но хоть выслушай.

Альвёр удивлённо глядела на него, распахнув бездонные глаза.

Хаген глубоко вдохнул, волнуясь, и произнёс, как мог красиво:

 
Ива мёда сладкого,
Липа огня прилива
Скальда похитила сердце,
Разум очами затмила.
Дочь короля-рыболова,
Рыжая кошка залива
Лемминга в сети поймала,
Мёдом устами поила.
Милая дева,
Нет её краше,
Фрейе подобна
Лебедь чертога,
Ласка твоя
Скальду дороже
Конунга власти,
Грани поклажи.
Яхонты глаз
Твоих ярче звёзд,
Путь озарят
Во мгле морской.
Много бы дал
За твою благосклонность,
Только не ведаю,
Есть ли надежда?
 

Замолчал. Казалось, весь мир затих. Лишь сердце стучало гулко и постыдно.

Девушка отвернулась, смущённая. Поднесла пальцы к губам. Послышался тихий всхлип.

– Неужто так скверно? – попытался пошутить Хаген.

Альвёр взяла его за руку, глядя в глаза. Она плакала. И улыбалась.

– Мне никто не читал стихов, – прошептала она. – Ну… никто. Никогда.

Хаген погладил её по голове, словно кошку. Молчал. Просто не знал, что бы сказать.

– Скоро праздник Хлорриди, – Альвёр шмыгнула носом, Хаген протянул ей платок, – вечером после пира я отвечу скальду на вопрос. Приходи за ответом на сеновал.

И добавила лукаво:

– Только не пей сверх меры и не ешь чеснока!

Тут Хаген засмеялся, как безумец, неудержимо и звонко. Не мог успокоиться. Все окрестные совы на него разозлились, потому что его дурацкий смех распугал всю добычу. Но уж это были их совиные трудности.

Тот вечер Альварсон вспоминал, сидя, связанный, на борту «Курочки», пока судно шло прочь от разорённого Сельхофа.

3

Викинги Атли Ястреба грабили в Стораде – земле между Боргасфьордом и фьордом Эмунда. Сельхоф стал первой их жертвой, и, уж конечно, не последней. Просто самой лакомой.

Пленных и добычу разместили на двух кораблях Буссе Козла – рыболовной «Щепке» и «Курочке», которой не повезло стать в тот день на якорь у Сельхофа. Кроме того, взяли пару лодок – на всякий случай. Викинги шли вдоль побережья, разоряя самые богатые дворы: сперва на Западном Ухе, потом зашли в Смавик, затем посетили несколько селений Восточного Уха. Там к ним присоединились люди Мара Дюггварсона на ясеневой снеке. Судя по разговорам, местные собрали ополчение и попытались дать отпор, но викинги разбили передовой отряд бондов, после чего спешно вернулись на ладьи, подняли паруса и вышли в открытое море. Драккар Ястреба, который так и назвался – «Хаук», шёл впереди, за ним следовали шесть захваченных у бондов суден с добычей и пленными, замыкала цепь снека. Теперь всё зависело от ветра: посадить на вёсла достаточно людей Атли не мог себе позволить.

Пленных везли со связанными руками и ногами. Руки освобождали дважды в день: поесть, попить и сходить до ветру. Справлять нужду приходилось прямо с борта у всех на виду, но уж это мало кого заботило: тут выжить бы. Впрочем, были и такие, которые предпочли смерть: бросались на викингов, прыгали за борт, отказывались есть. Им поначалу не мешали сводить счёты с жизнью, но потом Атли приказал усилить охрану: мол, мы многовато работали вёслами и топорами, чтобы лишиться товара! Тогда и кормить стали насильно, и вылавливать отчаявшихся из волн, и бить – больно, беспощадно, но не калеча и не уродуя, особенно молодых девушек. Последних даже не насиловали. Нечего портить товар, да и некогда.

Хаген поначалу тоже думал умереть. Думал слишком долго. Потом приметил шхеры слева по борту. Подумал, что, может, и умирать не придётся, коль сделать всё с толком. Сидеть приходилось долго, целую вечность, но на каждый захваченный корабль викинги не ставили больше четырёх-пяти человек: при хорошем ветре – достаточно, чтобы вести судно. Нож и пояс у него, конечно, забрали, но вот бритву в голенище не нашли. Хаген благополучно перерезал путы на руках, размял кисти, пока никто не видел, а с наступлением сумерек освободил ноги, перегнулся через борт и исчез в тёмных водах.

Его заметили на снеке. Выловили. Не говоря ни слова избили так, что он до конца жизни носил шрам над левой бровью. Потом вернули на «Курочку». И там он лежал, тихий и окровавленный, как рождённый до срока младенец. Морская соль в воздухе немилосердно жгла раны.

– Поплачь, не стесняйся, – сказала ему Ингрид, жена мёртвого Буссе, наложница Атли, – станет легче, – и приложила тряпку к рассечённой брови.

Впрочем, возможно, Хагену только так показалось. Но, разумеется, плакать он не стал. Не из гордости: просто не мог. Не было сил. Ни на что.

Рабы на «Курочке», бывшие жители Сельхофа, поначалу обнадёживали друг друга, что весточка о гибели их хутора уже достигла столицы, что Арнгрим конунг уже наверняка собрал войско и двинулся вдогонку, что разбойников скоро настигнут, жестоко проучат, а потом, мол, мы все вернёмся на родные берега. То было неслыханное дело, чтобы викинги грабили так близко от Сторборга, и всем казалось, что это страшный сон. И Хаген тоже надеялся. Хотя и знал в сердце своём, что – нет, от конунга помощи не будет. И всё же до последнего мига чаял увидеть на виднокрае драконий нос. Но когда корабли вышли в открытое море, невольники поникли духом. Теперь стало не важно, послал ли Арнгрим конунг подмогу.

На китовой равнине следов не бывает. Как знать, куда двинется «Ястреб».

А «Ястреб» летел на восток. На парусах, полных западного ветра. Пересекал Северное море. Тогда Аслак Смола, бывший хусман, предположил, что дело скверное:

– Думается, нас везут на Эрсей.

Это никому не показалось хорошей новостью. Все в Стране Заливов были наслышаны о рынке рабов Эрвингарда на острове Эрсей. Если у бонда или этелинга невольник оставался человеком, хотя бы и поражённым в правах, и косо смотрели на тех хозяев, кто забавы ради измывался над рабами, то в иных странах и нравы были иными. В Эрвингарде для пленника начинался страшный Эстервег – Путь на Восток. И кончалась жизнь. Ибо говорили сведущие люди, что в Кериме и землях за ним спрос на белокурых рабов, а особо – рабынь, куда как велик, а вот участь невольника на Востоке мало чем отлична от участи узников Хель, Страны Мёртвых, и легче лишь тем, что мучения не длятся до конца времён.

Потому все пленники с ужасом ожидали конца морского пути.

Но когда, после трёх недель скитаний по волнам, ветер утих, в обречённых сердцах вновь забрезжил свет надежды. Благословенный штиль распахнул над морем синее осеннее небо. Проклятый штиль заставил Атли связать корабли канатами и пересадить часть рабов на вёсла.

Вызвался и Хаген. Ему даже сперва протянули весло, но вожак не просто так звался Ястребом. У него был зоркий глаз и прекрасная память.

– Желаешь причаститься гребного труда и вернуть свободу? – презрительно склонив голову набок, Атли осмотрел юношу, прощупал мышцы на руках. – Этого не будет! Больно ты хлипок, чтобы сидеть за веслом. И я не забыл, откуда у тебя этот шрам, маленький ублюдок. Не надо было купаться без спросу. Хоть полсотни марок я за тебя выручу.

Единственным, что порадовало Хагена, было то, что Бранд Свистодуй тоже вызвался – и получил по морде. Жаль, не веслом. Хаген не мог простить бывшему приятелю попытки к бегству – тогда, при разорении Сельхофа, пока был жив Буссе Козёл.

Себе же не мог простить малодушия. Благородный человек умрёт, но не станет рабом. Он, Хаген сын Альвара, внук королей, – стал. Умереть оказалось слишком трудным делом.

Вот показались кручи на Хаугенбрекке. Вот по правому борту возникли утёсы островка Киль. Вот подул юго-восточный ветер, завешивая небо серой овчиной облаков, и не стало нужды в гребцах. На Киле всех пленников, кому посчастливилось взять в руки весло, ссадили на лодки:

– Теперь зовите себя счастливыми! Я, Атли Ястреб, знаю, как надобно исполнять законы моря. Тот, кто сподобился сесть на гребную скамью, не зовётся рабом. Вы свободны и можете убираться, куда пожелаете! Но пусть ваши фюльгъи да хамингъи хранят вас от новой встречи со мной, ибо каждый из вас дорого мне обошёлся.

Два скейда, по восемь человек в каждом, ходко удалялись, преодолевая ветер. Счастливчики спешили покинуть Киль, бешено работая вёслами, пока не передумал Атли Ястреб. Ибо ведомо, что воля властного человека бывает переменчива, подобно осеннему ветру.

В тот же вечер человечье стадо выставили на торги. Викинги сплавили разом без малого полторы сотни душ, не считая прочей добычи. За каждого мужчину местные работорговцы давали от восьмидесяти до ста сорока марок, за женщину – от ста до ста восьмидесяти, порою же – и все двести. За старшую дочь Буссе бонда, белокурую Ингу, Атли получил целых тридцать гульденов. Утешило ли золото скорбь Ингрид по дочерней доле?

Хаген не знал.

Его самого взяли, как и думал Атли, за полсотни марок. Бейли Бейлисон по прозвищу Репа, знатный каупман и большой знаток людской скотины, вначале и вовсе хотел дать тридцать – за этого дохляка и медяка жаль, себе в убыток торгую, кому он нужен, но тут кто-то из людей Атли сказал так:

– Если его отмыть, он станет красавчиком, герре Бейли. С пушистыми волосами и гладкой кожей. И узенькой дырочкой в жопе. Ну, на счёт последнего я не уверен – Атли не дал опробовать, – добавил викинг под общий хохот, – но, думается мне, ты можешь выручить за него полсотни гульденов червонного золота. На Эстервеге всегда найдётся любитель мальчиков!

– Ладно, дам пятьдесят! – объявил раскрасневшийся от смеха купец.

– Идёт, – нехотя кивнул Атли.

– Хэй, острослов! – голос Хагена звучал хрипло и тихо, но викинг обернулся. Юноша глядел ему в глаза с дерзостью смертника. – Навози своё имя, чтобы я проклял тебя перед смертью!

– Меня зовут Ингмар Хювборг, и мне не страшны проклятия прыщавого мужеложца!

– Не в Вельхалле мы встретимся, Ингмар Хювборг, но в преисподней Хель, – пообещал Хаген.

Ингмар замахнулся было, но Бейли – новый хозяин – неожиданно прытко и крепко перехватил занесённую руку:

– Вы его и так побили, пока везли, так что не смей портить товар. А ты, милый юноша, – обратился купец к Хагену, ласково улыбаясь, – если ещё раз откроешь рот без позволения, сам вырежу тебе язык. И выбью зубы. Немой тоже может быть рабом, да и мужеложцам в Кериме это нравится. Без зубов трудно будет откусить колбаску, которую тебе станут совать между губ.

Все дружно заржали. Хаген же побледнел, затем покраснел. Не от страха, не от стыда – от бессильной ярости, что выжигает сердце лесным пожаром, превращая в пепел всё на пути. Лишь закопчённые камни да чёрные комли мёртвых древ дожидаются зимы. Но – молчал. Чуял, что этот господин в плаще, отороченном песцом, с пальцами, украшенными перстнями, с багровым лицом и мелкими глазками барсука, – слов на ветер не бросает.

А сам Хаген предпочёл бы скорее ослепнуть, чем онеметь.

Немой скальд – что может быть страшнее?

Атли какое-то время гостил в Эрвингарде, пока его добычу продавали и перепродавали. Кого-то из бывших жителей Сельхофа приобрели местные бонды, других, и в том числе Бранда Свистодуя, забирали на торговые суда, отбывающие на все четыре стороны, но чаще – на Эстервег. Всё меньше оставалось знакомых лиц, порою неприятных в Сельхофе, но ставших родными за месяц морского пути. Горе и неволя объединили тех, кто в бытность домочадцами Буссе не всегда здоровался друг с другом. Теперь иногда не могли сдержать слёз. Куда ещё занесёт судьба? Где придётся сносить унижения? Хорошо, коли в Стране Заливов или на островах, или даже в Эйреде – там, говорят, и рабам неплохо дышится. Но и каменное сердце содрогнётся от жалости к тем, кому суждено отправиться в жаркие восточные земли! Даже Бейли кивал с пониманием и позволял товарищам по несчастью обняться перед разлукой.

Осенние торги были в самом разгаре. Скоро Хаген остался один – прочих людей с Сельхофа быстро разобрали. Дни проходили в угрюмом молчании – лица сменялись, имена не задерживались в памяти, не было сил на разговоры. Каждый, кто стал товаром на невольничьем рынке, был отмечен тавром немоты, согбен горем, убит неволей. Тьма в глазах. Мгла. Тяжкий туман.

Спустя пару недель купили и Хагена. За целых сто марок. Вместо с парой десятков парней из сарая Бейли. Невольникам освободили ноги, выстроили в два ряда и погнали через весь город, на север. Там вывели за ворота и направили глинистой дорогой дальше, на запад. Впереди на коне ехал, надвинув широкую шляпу на брови, высокий бородатый муж. Его сопровождали полдюжины челядинцев с копьями и дубинками, да собаки, норовившие цапнуть за ногу.

Скоро дошли до каменной ограды хутора. Перешли по мосту ручей. Хаген тоскливо глянул вослед течению. Ручеёк вольно бежал на юг, к бухте Грённхафн. К морю.

– Слушайте, вы! – возвысил голос человек в шляпе. – Теперь я ваш хозяин. Моё имя Торфи Фродарсон, а это – мой двор, где вы будете жить и работать. Люди говорят, что я не склонен к излишней жестокости, но это не значит, что у меня дрогнет рука наказать кого-то из вас. У меня, сразу скажу, большие замыслы касательно расширения хозяйства, а там, где большие замыслы, там и большая работа. Тем, кто хорошо покажет себя за три года, я обещаю свободу и земли в Мёсендале, которые мы с вами должны привести в пригодное состояние.

И добавил с кривой усмешкой:

– Добро пожаловать в Грённстад.

«Добро пожаловать в Хель, – подумалось Хагену, – лучше бы сразу убил».

4

Афи звали старого раба. Он не так давно жил в Грённстаде, но успел снискать уважение прочих домочадцев и хорошее отношение хозяина. Он жил на речном причале, недалеко от хутора, и летом ловил рыбу в море. Туда же отправили работать и Хагена. Торфи бонд в первый же вечер стал расспрашивать новых рабов, кто что умеет делать, и Хаген сказал, что рыбачил у прежнего хозяина. Тогда Торфи определил его на фискебот:

– В Зелёной Гавани люр ловится и поздней осенью. Ступай под начало Хаки. Там поглядим.

Хаки был владельцем фискебота, верным хусманом Торфи и неплохим человеком. Кроме него и Афи, на причале жили трое вольноотпущенников, двое наёмников да старая рабыня. Она была родом из сааров и плохо говорила на Скельде, но хорошо готовила, стирала одежду и чисто прибиралась. Со стороны даже могла показаться, что здесь живут не рабы, а большая дружная семья. Но Хаген всё равно озирался по сторонам, обдумывая побег.

– Даже не мечтай, – однажды обратился к нему Афи, – нынче не время для того, что ты задумал. Тихо, не перебивай! Дай сказать. Мне самому не по нраву ходить в обносках, но выбор небогат. Судно стерегут зорко, а то бы меня тут видели!.. На острове нигде не найдёшь убежища. Особенно зимой. Скоро поднимутся осенние ветра, зимние бури, морем не пройти. Запасись терпением и постарайся дожить до весны, вот тебе мой совет.

И заковылял к очагу, надвинув капюшон ветхого шерстяного плаща.

«Не так-то прост сей старик, – подумал Хаген, – надобно его держаться».

Но сама мысль о том, что придётся торчать на Эрсее целую зиму, да ещё – рабом, давила, словно на плечи взгромоздили Мировую Гору. Руки опускались, а мозги покрывались инеем. Чтобы не отупеть окончательно, Хаген в свободное время и с разрешения Хаки прочёсывал окрестности, запоминая, что тут да как.

Но вот настал день Вентракема, Первый день Зимы, вот лужи покрылись ледяной коркой, рыба ушла, а затем ударили ветра и почти зразу же – морозы. Фискебот вытащили на берег, вычистили, высушили и закрыли в лодочном сарае, а сам сарай Хаки запер на ключ. До весны. Тогда же их всех переселили на хутор, а потом – в Мёсендаль.

В трижды проклятую Хагеном Моховую Долину.

В Мёсендале было красиво. Весной. Наверное. Глубокой же осенью то было убогое и печальное место. Клочок затопленной, продуваемой с моря земли, чуть больше раста с запада на восток, и три с половиной лиги с юга на север. И кругом, куда ни глянь, – замшелые буро-зелёные валуны, громадные мёртвые жабы, обсевшие болото. Время от времени топи выпускали подземные пары, и казалось: это квакают каменные лягушки.

Вот с ними-то, с бородавчатыми троллями, покрытыми моховой шкурой, и пришлось сражаться Хагену и прочим людям Торфи сына Фроди.

– Расчистите долину от камней, – приказал хозяин Грённстада, – и получите на ней делянки.

Рабы недоумённо воззрились на господина.

– Нынче ведь зима, – развёл руками коренастый трэль с пегой бородёнкой, – земля промёрзла!

– Нет у вас недостатка в ломах и заступах, – невозмутимо сказал Торфи.

– Так ведь холодно, – простодушно заметил другой невольник, тощий и долговязый.

– Выдам вам тёплую одежду, – пообещал бонд, – собирайте хворост и стерню, копайте торф, грейтесь у костров, никто не запрещает.

– А как снег выпадет? – подал голос Афи.

– Почистите, – бросил Торфи, развернулся и уехал.

А потом началась прекрасная жизнь, полная весёлых и неожиданных приключений.

Жить пришлось в землянках. Грённстад был недалеко, дымы хутора вполне были видны, а в хорошую погоду – так и сам двор, но внутрь рабов пустили только тогда, когда выпал снег, а это случилось аж после Йолля. До того ледяной ветер гонял позёмку, мороз грыз носы и уши, ломал кости, сводил челюсти, перехватывал дыхание. Старики ворчали, что так, верно, живётся мертвецам в Нибельхейме. Тёплых вещей всем не хватило. Хагену достались неплохие шерстяные подштанники, но вот куртка была тонкая, холщовая, и шапка с дырой на макушке. Рукавиц не досталось никаких, руки пришлось замотать в тряпьё, которое выпросил на хуторе. Кормили, правда, хорошо, да и травяной чай пополам со ржаной брагой спас не одну жизнь, но редко кто из рабов не кашлял, утопая в собственных соплях.

Афи – не кашлял.

Суровый старик вообще казался двужильным. Кряхтел, ворочая ломом, всюду поспевал, иногда отпуская мрачную шутку, иногда – неглупый совет. Но держался в тени.

За старшего был Ассур Ингольфсон, по прозвищу Белый. Это был белобрысый парень зим двадцати с небольшим, высокий и худощавый, наглый и невероятно надменный. Он был ублюдком рабыни и какого-то Ингольфа, про которого говорили, что он был викингом и младшим сыном некоего хёвдинга из фьордов. Белый весьма гордился, что происходит из благородных людей. Хотя отец его и не признал. Ассур давно осел в Грённстаде, был свободным человеком, но в мире свободных ему, видимо, места не нашлось. Вот и батрачил на Торфи бонда, срывая злость на подчинённых.

Особенно же ему чем-то не угодил Хаген. Пока не выпал снег и мороз досаждал всем поровну, Ассур не слишком задирался. Но вот настал Йолль, рабов позвали в усадьбу на праздник, а потом Моховую Долину завалило, и Торфи сжалился, позволив трэлям больше времени проводить на хуторе. Рабы немного отогрелись, пришли в себя, и тут же вспыхнули ссоры да потасовки. Хаген старался не попадаться лишний раз никому на глаза, не обращал внимания на поддёвки и даже на оскорбления, но это лишь раззадоривало.

– Эй, Лемминг! – бросал, бывало, Торд, дюжий дружок Ассура. – Отнеси мой член поссать!

– Где ему, – с ухмылкой отвечал Бурп, ковыряя в пегой бородёнке, – обосрётся с натуги!

Или:

– Хочешь, я тебе нос сломаю? – спрашивал Ассур.

– Нет, благодарю, – вежливо говорил Хаген.

– «Благодарю!», ах ты ослодрочка! – кривлялся Торд, и все дружно ржали.

Или:

– Плюнуть, что ли, тебе в рожу?

– Не плюй, утопнет, а нам потом отвечать…

Хаген молчал или отшучивался. Не то чтобы он боялся. Дрался ведь и с Бором на Сельхофе, и, там же, с викингами Атли Ястреба, не сробел дерзить одному из его людей, да и вообще за словом в мешок не лез! Но с этими человеческими огрызками даже говорить было мерзко, не то что драться. Тошно дышать одним воздухом. Тошно плавать в море дерьма. Так что – да, боялся, только не быть избитым, искалеченным, убитым, в конце концов, а – оскверниться.