Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"
Автор книги: Хаген Альварсон
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
– Что ты смотришь на меня, как тот баран на белую овечку? – грозно сверкнул глазами Тунд. Альвар отшатнулся, опрокинул чашку, обжёгся, но не мог вымолвить ни слова – так напугал его облик жреца. Тот продолжал:
– Ты, видать, не помнишь, какую клятву дал в Гримхёрге? Тебе напомнить?
– Что здесь происходит? – строго спросила Хрейна у дверей.
– Ничего особенного, – криво усмехнулся Тунд, – просто у тебя родился внук, Хрейна кона.
– Так ведь рано ещё, – опешил Альвар.
– Точно в срок, – возразил Тунд, – он там сейчас умирает. Иди и принеси мне его, сын конунга!
– Но…
– Я освобождаю тебя от клятвы, – махнул рукой Тунд, – забудь, глупости это всё. Просто знай, что у тебя теперь есть сын, а долго ли он протянет, не моя забота. Твоя.
– Ступай, сын мой, – Хрейна хотела приказать, но голос сорвался, и вместо повеления вышла мольба, – не лишай меня радости!
– Быть посему, – молвил Альвар с тяжёлым сердцем.
Он нашёл орущий свёрток на скале, на самом краю пропасти. «Какой болван его здесь оставил», – подумал Альвар в сердцах, наклонился и поднял с земли то, что было его сыном. Откинул уголок одеяла. Не сдержал улыбки, глядя на сердитую мордочку. Затем бросил взгляд на горы и бурное море, заметил тусклые огни там, где был Сторборг, и тёплая улыбка сменилась на его лице новой, горькой ухмылкой. Он сказал:
– Идём отсюда, дружок. Здесь нам больше нечего делать…
…Хрейна плакала от умиления. Не могла оторвать от себя крошку, чтобы передать кормилице. Исвальд, улыбаясь, похлопал брата по плечу:
– Да, сварганил ты мне племянника! Благодарю, думал, не дождусь! Как ты его наречёшь?
– Хёгни, – отвечал Альвар, – в честь Хёгни Альвирсона, нашего деда.
Свалльвинд конунг прохладно удивился:
– Сколько ж это ему?
– Семь месяцев, – сам не веря, сказал Альвар. – Без малого.
– Как только он жив?
– Он ведь из рода двергов по отцу, – заметил Тунд, – этот нас всех переживёт!
И, надо сказать, эти его слова сбылись, хотя и вовсе не так, как думалось Тунду.
– Спроси меня, Тунд, что спросил Тэор Альвиса, незадачливого жениха.
– Изволь, Альвар Свалльвиндсон.
«Молви мне, Альвис,
верно, все судьбы,
ведомы двергу:
какое сокровище
самое ценное
в разных мирах?»
– Таков будет мой ответ:
«Мудрость – у ванов,
радость у альвов,
власть – у людей,
злато у двергов,
доблесть у асов,
покой – в Нибельхейме».
– Поздно же ты догадался, сын конунга.
– Может быть. Но знаешь что, Тунд Отшельник? Это всё ерунда. Счастье – вот самое ценное сокровище в разных мирах. И, думается, теперь я владею этим сокровищем.
– Странно слышать такие речи. Не много ли ты заплатил?
– Иные платили и дороже.
Прядь 2: Клятва умскиптинга
…дети карликов назывались «умскиптингар», они обычно были слабы и глупы.
Бенджамин Торп. «Нордическая мифология»
В 1541 году доктор Лютер упомянул этот предмет за столом, добавив, что он говорил принцу Ангальта, что таких детей следует топить. Его спросили – почему он даёт такой совет? Лютер ответил, что по его твёрдому убеждению эти дети представляют собой только куски плоти, massa carnis, поскольку в них нет души.
1
Теперь надобно сказать в двух словах, как велось да жилось недоношенному королевскому ублюдку в Круглой Горе.
Собственно, среди двергов никто не назвал бы Хёгни Альварсона ублюдком. Свалльвинд конунг признал его своим внуком и пообещал ввести в род Фьёрсунгов на седьмую зиму, хотя и без особой радости. Владетельный дед относился к нему прохладно и редко называл по имени. Куда чаще звал внука «умскиптингом», и звучало это слегка пренебрежительно.
Никто, кроме верхушки королевской семьи, не знал, кто истинные отец и мать малыша. Для всех он был подкидышем, которого подобрали в горах по жалости. Это было безопасней всего: так никто не связал бы Альдо ван Брекке, открывшего викингам тайных проход в Хлоргатт, и тенгиля двергов Альвара. К тому же, своим милосердием королевская семья приятно удивила подданных. А относились к чаду так, как подобает относиться к потомку тенгиля.
Хёгни рано научился говорить, притом вполне осмысленно. Терпеть не мог, когда его сюсюкают, качают или поют колыбельные. Зато обожал громкие военные песни да непристойные висы, на которые придворный скальд Раги Пузо был превеликий мастер. Этот Раги, в общем-то, и научил малыша говорить. Первое слово, какое вымолвил Хёгни, было, да простит меня благовоспитанный слушатель, «Крак-мудак». Краком звали какого-то слугу, с которым Раги повздорил. Уж так вышло, что Хёгни громко произнёс это на празднике Соммаркема, и сие столь всех позабавило, что ни сквернослову Раги, ни самому Хёгни не стали пенять, а за Краком с тех пор закрепилось весьма звучное прозвище.
Первый же вопрос, который задал Хёгни своей бабушке Хрейне, звучал так:
– Кто такой Умскиптинг?
А поскольку сей вопрос был тесно сопряжён с извечным вопросом о том, откуда берутся дети, и, в частности, откуда взялся сам Хёгни, то можно представить, как нелегко пришлось королеве Хрейне. Хоть она любила и баловала замковую детвору, свою и чужую, но могла проявить и суровость. И проявила, поведав малышу жестокую правду о том, кто его мать, как его отец познакомился с ней и чем обернулось всё это дело. Наверное, это было не слишком разумно, надеяться, что малец не разболтает, но отчего-то Хрейне показалось совершенно необходимым открыть внуку эту истину. Тогда Хёгни спросил:
– А я вам чужой, да?
Хрейна поразилась, с каким спокойствием и рассудительностью этот карапуз воспринял её рассказ и как чётко и тщательно подбирал слова. Потом подумала: дескать, внук ещё слишком мал, чтобы по-настоящему что-либо понимать, вот и не особо переживает. Но цепкий взгляд серо-зелёных глазёнок, наследие северных предков, хищников моря, тронул испугом душу королевы. Хрейна погладила внука по голове как могла ласково:
– Ты ИМ чужой. Наверное. А нам ты никакой не чужой. Я твоя бабушка и я тебя люблю. И твой отец, и тётя Финда, и дядя Исвальд, и все здесь тебя любят. Потому что ты наше дитя, а мы не бросаем детей, ни своих, ни чужих. Так, наверное, принято на Севере и в других краях, а у нас не принято. – Потом подумала и добавила, – только Крак тебя не любит, потому что твой язык слепил ему скверное прозвище. Коли ты ещё станешь повторять за Раги всякие глупости, я сама помою тебе рот с мылом. И ему помою!
– Тогда, конечно, я буду говорить всякие глупости, – пообещал Хёгни, – хочу поглядеть, как у Раги рот будет с пузырьками. А почему король называет меня «Умскиптинг», а другие – нет?
– Потому что он король, – усмехнулась Хрейна, но глаза её были печальны, – короли часто дают своим людям всякие прозвания. Но он ещё и твой дед. И то, что он зовёт тебя именем для подкидышей, вовсе не значит, что он тебя не любит.
– Он король, – возразил Хёгни, – он должен хорошо править, а не любить меня. Да?
«И это ведь ему только три с половиной года», – подумала королева со страхом и гордостью.
А Хёгни помолчал и сказал так:
– Ну это ничего. Я тоже люблю тебя, бабушка Хрейна. Да-да. Я всех вас люблю…
…И все платили Альварсону той же монетой. Даже Финда дочь Аки, которая стала ему как бы мачехой. Как бы – потому, что хоть она и жила с Альваром как жена, но женой ему вовсе не была: Альвар не платил за неё мунда, не взял приданого и не вручил «утренний дар». И уж тем более не засылал сватов к Аки карлу и не считал его родичем. У младшего тенгильсона вообще сильно испортился нрав за последнее время. Он стал много пить и сделался нелюдим, но всё же любил сынишку, хоть тот и напоминал сыну конунга о боли и позоре.
При дворе в Сольфхейме вообще воспитывалось тогда много малышни. Как отпрыски высоких этелингов, так и отродья челяди да прочих свободнорождённых. Даже дети немногочисленных невольников бегали со всеми, когда не бывали заняты в помощи своим неудачливым родителям. В те времена считалось, что благодаря этому люди будут смолоду чувствовать себя единым народом и станут более справедливо относиться друг к другу в зрелых годах. Однако на деле неравенство давало себя знать и в детских играх: трэлинги играли трэлей[35]35
Трэль (исл. þræll) – раб, невольник. Трэлинг, стало быть, потомок раба.
[Закрыть] и получали самые обидные клички, этелинги же играли этелингов и носили благозвучные прозвища. Впрочем, Хёгни ровно держался и с теми, и с другими.
Потому что заметно отличался и от тех, и от других.
Дело в том, что потомки двергов были, как правило, крепенькими упитанными карапузами с широкой костью и смалу проявляли привычку к силе, тогда как Хёгни пошёл в мать, а она, как уже было сказано, происходила из краткоживущих Верольд. Поэтому сын Альвара вытянулся и поумнел быстрее сверстников, но заметно уступал им в силе и частенько бывал бит. Он не обижался. Он их всех любил. Да и дети двергов, странное дело, не измывались сверх меры над долговязым заморышем. Тем более, что он придумывал самые увлекательные игры, самые смешные прозвища и самые опасные проказы.
Кьялак дворецкий его за это ненавидел, но уж это были его дворецкие трудности.
Особенно сдружился Хёгни с двумя трэлингами, Бьяргой и Бюггви, детьми Боги невольника. Этот Боги обнищал и продал себя в рабство, чтобы прокормить семью, как, увы, иногда случалось у двергов. Хёгни очень их жалел, потому что им редко удавалось поиграть в прятки, догонялки или «Жриговно![36]36
Элементарные правила благопристойности запрещают мне приводить здесь правила этой игры.
[Закрыть]» с остальными: они должны были помогать на кухне, скрести чаны да выносить помои, а это трудное и вонючее дело. Как-то после большого зимнего пира Хёгни по глупости вызвался им помогать, и впервые в жизни получил по заднице отцовским ремнём, а дед Свалльвинд на это сказал: чего, мол, ещё ждать от умскиптинга. Но Хёгни было всё равно: пролаза спёр у Раги Пузо полмарки серебра из тех, что скальд получил за песни, и отдал брату с сестрой в обмен на смешную картошку[37]37
Да, все в курсе, что картофель завезли в Старый Свет из Нового в позднем средневековье, но автору всё равно.
[Закрыть], похожую на человечка. Картошка скоро сгнила, но дети раба положили в копилку какую-никакую монету, чтобы однажды выкупить свободу.
По всеобщему мнению сын конунга так ловко всё обстряпал, что за ним закрепилось прозвище «Лемминг». Хёгни очень этим гордился.
Раги же сделал вид, что ничего не заметил, но позже подстерёг воришку:
– Ты должен мне полмарки! Стребовать их у твоего отца?
Тут у Хёгни засвербел битый зад, и он сказал:
– Делай со мной что угодно, но не говори отцу!
– Отработай, – предложил Раги.
– Что мне сделать? – насторожился Хёгни.
– Скажи вису, – потребовал скальд.
– Сколько у меня времени на раздумье?
– Нисколько.
Хёгни понял, что толстяк не шутит, почесал в затылке, походил туда-сюда, и вдруг выпалил:
Ражий Раги Пузо
Местью мне грозится,
Жалко полумарки
Скальду-рунопевцу!
Налакался браги
На пиру наш Раги,
Купят серебром его
Трэлинги свободу.
Раги долго смотрел на сына конунга. Затем покивал и сказал, не улыбаясь:
– Наверное, от тебя стоит многого ждать в будущем, раз ты не только уже умеешь складывать висы, но и знаешь, как привязать к себе людей. Но позволь дать тебе совет, Хёгни скальд: выбирай союзников тщательнее. Бывает, что от раба проку больше, чем от свободного, но тут всё зависит от того, кого и как ты используешь. Рыболовный крючок не годится, чтобы ковырять в носу, а ложкой не нарежешь мяса.
– Спасибо тебе за урок, Раги Бримирсон, – в свою очередь поклонился Хёгни.
В тот миг он радовался, что так легко отделался, но позже часто вспоминал слова скальда.
В остальном же Хёгни был тихим, послушным и любознательным ребёнком, все его любили и всё у него было хорошо.
До тех пор, пока однажды, годков этак в шесть, он не увидел Море. Не услышал его властный и вечный зов. Не полюбил всем сердцем серый бескрайний простор.
Возможно, ему было бы лучше ослепнуть да оглохнуть.
Впрочем, может, и нет. Сказано ведь: «доли своей наперёд кто не знает, живёт без забот»[38]38
«Старшая Эдда», «Речи Высокого», строфа 56.
[Закрыть].
2
Тем летом Альвар с домочадцами отправился на Белый Склон, что к западу от Круглой Горы – порыбачить да ветром подышать. Хвитахлид, собственно, не был склоном: эта гора над морем больше походила на многоступенчатый треугольный пирог, в широких ступенях которого и жили люди. Там хорошо ловилась треска, зубатка и скумбрия, а также кальмары и крабы, а иногда южным ветром заносило здоровенных морских черепах. Жители собирали морскую соль, коптили и солили рыбу, а в тёплое время сдавали приезжим свои хижины да лодки. Вездесущие чайки тонко кричали и гадили на головы, а проворные бакланы воровали улов. Бродячие сказители из Овечьей Долины собирались вечерами у костров и развлекали народ музыкой, песнями и сагами. Словом, это было место, где никто не знал слова «скука».
Летом, во всяком случае.
– Кто это там поёт? – спросил Хёгни на выходе из подземного перехода.
– Море, – сказал Альвар, грустно глядя на сына, – волны бьют в берег.
– Красиво, – заметил Хёгни.
Благородное семейство разместили в подобающем пещерном чертоге, но на море в тот день было решено не ходить: штормило. Хёгни стало нудно, и он ускользнул из-под присмотра. Шёл на звук, стараясь не слишком бросаться в глаза. С неба капало, но не сильно. Ветер крепчал, приятно холодя кожу. И жизнь была – в целом – прекрасна.
А потом Хёгни Альварсон вышел-таки на берег.
И – впервые на своей памяти – увидел Море.
Равнина кита, лебединая дорога, путь чайки, простор волн, бездна древних, котёл бурь, чертоги кракена, залы сельдяных королей, кубок крови Бримира, соль исполинов, седина богов, чаша слёз матерей, поле стругов, лес мачт, гибель моряков, курган вечной славы, – так скальды называют эту стихию. Но не было у Хёгни слов, чтобы высказать чувства, нахлынувшие на него с прибоем и затопившие душу до самых краёв. Не знал сын короля, как наречь великолепие штормового моря. Гулкий голос пучины властно отзывался в сердце. Пенная кипень заливала подножье горы. Тёмные кони бежали железным полем, трясли белыми гривами, раскатисто ржали, а сквозь грохот прибоя слышался торжественный рокот арфы, пение ледяного рога. Бескрайний простор сливался с небом на виднокрае. В свинцовом месиве метались чайки, сновали кайры, бакланы и тупики, тёмный поморник высматривал поживу, гневно склонил главу орёл-рыболов. А вот рванула из глубин струя гейзера – то кит, морской великан, восстал из пучины, озирая владения. Мелькали среди серых валов полуспущенные паруса и гордые носы кораблей: рыболовы и просто смельчаки тешились битвой с волнами. Где-то там пели русалки-ульдрен, перегоняя свой синий подводный скот, резвились бородатые ноки и вигтрольды, могучие хникары в подобиях тёмных лошадей мчались на берег, гудели струны на арфе тролля-фоссегрима. Лихо плясали среди волн великанши, дочери Ран и Эгира, сёстры Кольги, готовили сети – ловить утонувших моряков. Сизая хмарь заливала небосвод, ветра рвали в клочья кобальтовые тучи, смешивали обрывки неба и моря, продувая Хёгни насквозь, выстуживая детские рёбра.
А сердце его глухо стучало в такт ударам прибоя.
И холодный серо-зелёный простор разлился в глазах. Навеки.
– Когда ты родился, штормило сильнее.
Хёгни вздрогнул. Обернулся. Батюшка стоял рядом, курил трубку и грустно улыбался.
Они долго так стояли, молчали и глядели на море. Отец и сын. Дверг и дитя рода людей. Такие разные и такие похожие. Оба королевского рода. Оба – прирождённые моряки и бойцы. Но если отец не нашёл на лебединой дороге ничего, кроме боли, позора да вот его, сына, то для Хёгни море было началом солёного, холодного и бескрайнего пути, на котором нет иных спутников, кроме ветра и звёзд, а наградой станут мозоли на руках и на душе, да солнечный блеск на лезвии меча. Хёгни заворожено глядел на бурлящую сталь океана и не смел дышать, а Альвар всё всматривался в лицо сына, надеясь, что ему лишь мерещится жадный огонь в морской глубине глаз – единственного наследия Хельги Красавицы.
– Однажды, отец, я уйду из дома, – тихо и жестоко сказал Хёгни, – я стану моряком. Викингом. А потом вернусь с добычей из похода. Ты будешь мной гордиться. И в этом я клянусь.
«Ты не вернёшься», – горько вздохнул Альвар.
Семья провела на море всё лето. Альвар нанял рыбацкую клабату, и отец с сыном неделями пропадали на тресковой дороге. Шторм, штиль – всё едино. Исходили под парусом и на вёслах всё побережье, от Хвитахлида до самого Гламмвикена, и обратно, вдоль гряды Вестбард, вонзившей в воду когти коварных рифов. Удили рыбу, пекли её на скалах и бросали обглоданные хребты чайкам. Учились плавать на глубоководье – впрочем, не слишком удачно: из двергов скверные пловцы. Зато повеселились. Хёгни, правда, научился хотя бы держаться воде. Видели кита и громадную черепаху, похожую на плавучую гору. Мальчишки были в восторге: и сам Хёгни, и Сваллин с Ивальдом, племянники Альвара, и дети челядинцев – Моди, Магни, Эрп, Нали, да и сын владельца корабля, юный, но смышлёный Ильме Тьяльдарсон, позабавился.
Альвар же глядел на парнишек с неизбывной светлой печалью. Всё-то у них было впереди – и поражения, и победы, и позор, и слава. Хотелось бы ему гордиться каждым из них, как гордился Свалльвинд конунг своим старшим сыном Исвальдом, да только сердце его ведало цену и горечь той гордости. «Эк я постарел да обабился», – думал Альвар с усмешкой.
А под конец этого счастливого лета несчастный зад Хёгни снова попробовал отцовского ремня. Вышло это так. Детвора отправилась купаться, но не под надзором взрослых, а сами по себе. Моди придумал прыгать в воду со скал. А скалы там были одна выше другой. Залезть на кручу – уже подвиг, а сигануть оттуда – вовсе бессмертное деяние. Хёгни лазал и прыгал наравне со всеми, чтобы его не прозвали маменькиным сынком или тем словом, что потешно рифмуется с именем «Крак». Но на самую высокую скалу никто не полез. Даже пытаться не стали: одно дело – отвага, другое – вылавливать из моря труп. А Хёгни вызвался.
– Тот не зовётся леммингом, кто не прыгает в море с обрыва, – важно изрёк он к ужасу и восхищению всей банды. Отговаривали его мало и неохотно.
Что же дальше? Вскарабкался, хотя пару раз чуть не сорвался, потом оглянулся, помахал рукой остальным, которые с этакой верхотуры казались фигурками для игры в тэфли, потом к ужасу своему заметил, как приближается ещё одна фигурка, и не пешка, а король. Сваллин-таки не выдержал, побежал ябедничать отцу. Позже его поколотили, невзирая на высокий род. Однако то было позже, а тогда Хёгни проклял всё на свете и своё упрямство прежде всего. Но коль уж назвался леммингом, изволь прыгать.
И Хёгни прыгнул, сложив руки лодочкой и тонко пища боевой клич викингов:
– ХЭЙ-ЙЯ!!!
Наглотался воды, чудом не разбил голову об острый риф, напугал до полусмерти донную камбалу, барахтался по-собачьи, пока не прошёл звон в ушах, и нехотя поплыл к берегу.
– Идём, – просто сказал Альвар, расстёгивая ремень.
Следует отдать ему должное: не стал пороть сына при всех. Ведь Хёгни был не просто оболтус: он был оболтус из рода конунгов. Альвар рассудил так, что боль пойдёт ему на пользу – пусть привыкает, коль хочет зваться викингом, а позорить сына ни к чему. Сам нахлебался этого пойла в славном городе Сторборге.
Но – до самого дома не сказал сыну ни слова.
Малявка Хёгни вырос в глазах остальной детворы на пару голов. Его теперь называли не иначе, как Лемминг Белого Склона. Начитанный Ивальд пошутил: мол, лемминг – это звучит гордо! Хёгни, как положено герою, делал вид, что это не такое уж большое дело и хвалиться тут нечем, но в душе был ужасно доволен собой. Хотя, конечно, и грустил, что так опечалил отца.
«Ничего, – утешался сын хёвдинга, – когда я вырасту, то совершу кучу подвигов, обо мне станут петь песни и рассказывать саги, и отец меня простит. Наверное».
Где ему было знать, что Альвар не держал на него зла, а только очень испугался, как не пугался ещё никогда. Даже когда бежал, презренный, из храма в Сторборге и чувствовал у горла хлад меча доброго проповедника Карла Финнгуссона. За себя не страшно. Страшно за других.
3
В том же году на зимние праздники случилось в Сольфхейме важное дело. Во-первых, Свалльвинд конунг сдержал слово и ввёл семилетнего Хёгни в род Фьёрсунгов. Этим обрядом открылся Йолль – череда могучих, весёлых и страшных новогодних попоек. Перво-наперво забили чёрного бычка-трёхлетку и сшили из его кожи здоровенный башмак. Под торжественную музыку, в багровом свете факелов, король Круглой Горы надел тот башмак и сделал девять шагов. Затем снял и передал Альвару, а тот – сыну. Хёгни тоже нацепил обувку и зашагал, стараясь не споткнуться и следя, чтобы башмак не слетел с ноги. «Такой сапог впору великану, а не леммингу, – подумал он, – в нём уместится мышиная семья, и ещё место останется». На девятом шаге Хёгни сбился, подвернул ногу, едва не рухнул, но в последний миг устоял. Тут все радостно засвистели, приветствуя нового родича, а дед сказал:
– Теперь ты ступил по моему следу, умскиптинг, и, стало быть, ты мой наследник. Не слишком задирай свой конопатый нос, и получишь что-нибудь из моего наследства. А кстати, чего бы тебе хотелось? Ну, кроме престола, конечно!
Хёгни подумал-подумал и спросил:
– А есть ли у тебя корабль, Свалльвинд конунг?
Все захохотали, а дед покачал головой:
– Корабль? На горе? Сильно ж ты ударился об воду, как я погляжу! Впрочем, юноша, придёт срок, и будет тебе ясеневый олень волн. Это я могу обещать!
Хёгни торжественно приложил руку к сердцу и низко поклонился:
– Благодарствую, Свалльвинд конунг!
– Иди сюда, морда ты разбойничья, – улыбнулся дед и крепко обнял внука.
Вот тут уж Хёгни удивился. Но виду не подал.
Во-вторых, тогда же Свалльвинд конунг отрёкся от престола и возвёл на Гульдскьяльв своего старшего сына, которого уже называли Исвальд Суровый. Ради такого дела вина заказывали из южный стран, а пиво – настоящее вересковое пиво! – везли из пивоварни Дори Струвинга в Норгарде[39]39
Дори с Зелёного Двора в Норгарде был отцом Турлога и дедом Снорри Путешественника на Запад. О нём есть сага, также известная под названием «Край твоих предков».
[Закрыть], знаменитой, пожалуй, на все девять миров. Слуг на кухне загоняли до изнеможения, и даже Бюггви с Бьяргой сделались чумазыми, как маленькие тролли. Хёгни утешал их, что, мол, не век же праздникам длиться, но едва ли они его понимали. Пригласили ко двору толпу музыкантов и сказителей, и вообще было так многолюдно и шумно, что Круглая Гора ходила ходуном. Хёгни тоже сказал на пиру несколько вис и ему дали дурацкую золочёную шишку. Её было хорошо швырять в обнаглевших мышей.
Свалльвинд конунг сказал:
– Стар я стал, болят мои кости, череп трещит, плечи устали. Вот я снимаю кольцо и корону, вот я кладу жезл власти, вот я с престола схожу. Ныне будет вам владыкой Исвальд, мой сын. Довольны ли вы? Подходит ли вам такой конунг?
Тут все принялись спорить, и одни говорили, что – да, вполне, а другие гневно вопрошали, чем же знаменит сей муж. Тогда Раги Пузо произнёс предлинную хвалебную песнь-драпу, которая хоть и нелжива, но не то чтобы очень хороша, и мы не станем её повторять. Люди ещё немного пошумели, как положено, а потом стали требовать Исвальда на трон. Тот отказался. Его снова потребовали, и он снова отказался: мол, я недостоин, зовите другого. Позвали третий раз, и тут уж пришлось подчиниться. Стражи забарабанили рукоятями мечей и секир об щиты, горнисты затрубили в рога[40]40
Этот странный обычай назывался вапнатак (исл. vápna-þakk), «одобрение/благодарность оружием».
[Закрыть], Исвальда хёвдинга подняли на щит и протянули ему кольцо на острие копья. Все разом смолкли, а сын Свалльвинда поклялся на кольце и на крови, что не посрамит славы предков, станет править в Сольфарики по закону, слушать советников и мудрых людей на альтинге, не поскупиться на еду и серебро, не отвергнет гостя, не предаст родича, но всегда защитит свой народ, его закон и обычай.
Затем его отнесли на щите к престолу и помогли спуститься. Лагеман Фьялар Мудрый засвидетельствовал, что отныне Исвальд Свалльвиндсон зовётся конунгом и записал его в перечень королей Сольфарики. Лишь тогда Исвальд поднялся по ступенькам и занял Гульдскьяльв, священный трон, отделанный золотом и самоцветами. Высоко поднял чёрную чашу Свартискёлле, изделие молодого мастера Гельмира Гульденбарда, обвёл властным взглядом зал и молвил:
– Приветствие верным! Скёлль!
Так началось правление Исвальда Сурового, и не шатался под ним престол, и сидел он на земле своих предков сто зим, и ещё пятьдесят, и ещё девять. А чем кончилось его княжение, тут не сказано, ибо это было большое и скверное дело.
Для Хёгни же на той пирушке началась пора учения, долгого и упорного – изучения людей, их обычаев и законов, языков и верований, повадок и привычек. И надо сказать, что сын Альвара не бросал своих занятий, сколько был жив. Ибо мудрость житейская – большое богатство, сокровище бедных и тех, кто забрёл далеко на чужбину.
Раги Пузо учил его читать и писать – как рунами, так и литерами, что в ходу у южан, а также слушать речи людей и складывать кённинги, сочинять висы, ниды и драпы, да и просто вести толковый разговор. Ну, с этим у Хёгни ладилось, язык оказался подвешен куда как неплохо. Дочь Фьялара Мудрого, Гнипа, что жила в Сольфхейме с Ауртни Дурачком, учила детей двергов закону. Законам и обычаям других народов Хёгни учил сам Альвар. Он же наставлял сына в науке землеописания, истории Сольфарики и прочих земель, а также в разных ремёслах, основах торговли, составлении и чтении морских карт. Дедушка Свалльвинд играл с внуком в тэфли, чтобы тот учился шевелить мозгами, по-прежнему звал его умскиптингом, хотя теперь это звучало беззлобным подтруниванием, и держал наготове можжевеловую трость: стукнуть ученика, если тот промешкает с ходом.
Основам же военного дела молодёжь обучал Атли Старый, который помнил и вторжение кобольдов, и штурм Лунной Башни, и битву с драконом Градвитниром, и ещё много чего. Безжалостно гонял парней по горам, заставлял таскать тяжести, швырять камни, драться на кулаках и на дубинках, ездить верхом – на козле, разумеется, причём Хёгни достался самый брыкливый, – обращаться с ножом, добывать огонь и прочим премудростям походной жизни. Всех ребят жалели мамки да бабки, а Хрейна не жалела Хёгни, как не жалела прежде и сыновей. Обливалось кровью сердце, вспоминая жалкий кусочек мяса, принесённый Альваром с утёса, но уста хранили молчание.
Когда же Финда раскудахталась, увидев багровый синяк на плече пасынка, Хёгни бросил небрежно:
– Не делай волны, ты мне не мать, и это не твоя печаль, а сюсюкать будешь своё отродье.
Финда обиделась и нажаловалась Альвару. Тот лишь пожал плечами:
– Не дело грубить женщине, Хёгни, но и ты, Финда, виновата. Впредь будешь думать головой.
Хёгни хотел сказать, что где уж этой прислужнице носить в голове мозги, у неё голова – холм жухлой травы, но пожалел кённинга на мачеху. Да и волосы у Финды были хорошие, густые и пушистые, подобные налитой ячменной ниве, а вовсе не сухой траве. Впрочем, где уж было Хёгни ценить женскую красоту. Этому его не учили.
Так или иначе, а к четырнадцати годам сын Альвара знал едва не наизусть «Круг Земной» Рёммара Странника, «Историю Алмара» Аэльреда Великого, «Песни Земли» Сэмунда Мудрого и «Песни Моря» Снорри с Эрлингсея, «Книгу о занятии Хвитафьёльда» Финна Фроди, много разных саг и прядей, неплохо запомнил кое-что из книг южан, мог растолковать их «Послание», хотя и называл его «тягомотной тягомотиной». Считал Хёгни не так хорошо, но пару раз обыграл деда в тэфли, к превеликому удовольствию обоих. Атли также хвалил его: пусть умскиптинг и не так силён, как должно, но весьма проворен, быстро бегает, ловко ходит на лыжах, даже умеет плавать, как предки его матери, а вынослив, как и прочие. Это ему перешло от горных предков отца.
4
Когда Хёгни сравнялось двенадцать, Альвар отвёз его в Гламмвикен. Это была бухта и заодно столица королевства Гламмфольд, жители которого слыли лучшими корабелами и мореходами среди двергов. Залив частично уходил под гору Глоинборг. Там, в крепких высоких гротах, умельцы-гламмы строили надёжные суда, большие и малые. Оттуда, из-под мрачных и величественных сводов, выходили на лебединую дорогу ладьи, подобные птицам, и отправлялись в дальние края, на юг, на север и на запад. Оттуда – о, сколь давно это было! – молодой сын конунга ушёл в торговую поездку, а сегодня привёз туда самую ценную добычу того похода.
На пристани справился у стража:
– Фарин Фритьофсон ещё водит корабль?
– А то. Видишь вон тот когг с высокой кормой? Это его «Скегла». Как раз грузят.
Моряки катили по сходням бочки, заносили мешки и ящики. По палубе расхаживал стернман в треугольной шляпе, курил трубку и крыл моряков отборной бранью. Хёгни захихикал. Альвар вздохнул: верно, сын привезёт из похода много новых слов.
– Хэй, кормчий! Нужен юнгман?
Над бортом возникло бородатое лицо, овеянное клубами дыма:
– Да на корень еловый мне твой юнгман. Со своими раздолбаями губастыми сладу нет.
– А корабельная обезьянка?[41]41
Упоминание обезьян может показаться анахронизмом (вроде бы не автохтонный для Севера дикого зверёк), однако см. пассаж из «Песни о Хюмире» (строфа 20: «Родича обезьяны / хозяин козлов / просил древа дичь / подальше направить»). Слово для обозначения обезьяны известно в германских языках в форме, например, исл. api (ср. англ. ape). Также этим словом в исландском языке обозначается дурак, однако трудно сказать, какое из значений первично.
[Закрыть] – не сдавался Альвар.
– Погоди, дай гляну на твою обезьянку! Дорогу, крабья сиська!
Стернман сошёл на берег, стуча по сходне деревянной ногой. Правую руку заложил за ворот куртки. Длинные всклокоченные волосы и борода странного серого цвета вкупе с дымящейся трубкой в зубах превращали его в ходячий гейзер. Маленькие глаза смотрели с холодным прищуром, а длинный нос напоминал сосульку.
– Ты, почтеннейший, кто таков будешь? – осведомился бородач.
– Альвар сын Свалльвинда, – нехотя сказал этелинг.
Корабельщик подозрительно окинул взглядом его и Хёгни:
– Тот самый, не так ли? А это, надобно понимать, твой… сын? Умскиптинг?
У Хёгни дёрнулось лицо, но он смолчал. А кормчий продолжал:
– Да какой из него, ведьме в задницу, юнгман? Он же выше меня! Что мне с ним делать?
– Обучи меня морскому делу, – не выдержал Хёгни, – я быстро учусь и выполняю приказы!
Кормчий смерил его взглядом:
– Обезьянка умеет говорить, эка невидаль. А ну, видишь «воронье гнездо»? Лезь.
– Однако же!.. – начал было Альвар, но Хёгни только кивнул и побежал на корабль…
…и, видимо, немало удивил старого моряка, белкой взлетев по канату на место вперёдсмотрящего. Во всякому случае, тот так присвистнул, что на и мачте было слышно.
– Считай, ты принят, юнга, – кормчий протянул руку. Хёгни на миг оцепенел от испуга, ибо пожать пришлось не тёплую человечью ладонь, а здоровенную крабовую клешню, заменявшую стернману десницу. Юноша нахмурился, но почтительно произнёс:
– Меня зовут Хёгни Лемминг, сын Альвара. Рад поступить к вам на борт.
– А меня зовут Хеннинг Вихман, – представился моряк, – я из рода клабатеров, и потому весьма требователен к своим людям. И за неповиновение вот этой самой клешнёй отхвачу любому из этой своры яйца вместе с концом.
– Верно, поэтому у вас на борту нет женщин, – не растерялся Хёгни.
Вихман ободрительно хохотнул.
Скипера Фарина они нашли в корчме «Весёлый мертвец». Он делал вид, что набирает ватагу, а на самом деле приставал к хозяйке, сочной вдовушке Брюнхильд, и не то чтобы вовсе безуспешно. То был нестарый ещё рыжий дядька, весёлый и щеголеватый. Вихман доложил, что судно почти загрузили, трюм сухой, вёсла на месте, паруса и реи в порядке, так что, мол, хоть сейчас можно сниматься с якоря. Фарин кивнул, ущипнул Брюнхильд пониже спины и сказал:
