Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

– Ох как удобно, Лемминг! – воскликнул Лейф. – Вы поклялись! Вы такие благородные да твёрдые духом, прям обосраться. А мы тут все вроде как наёмники, гесты без роду-племени, без чести…

– Тебя блоха за член укусила? – полюбопытствовал Торкель.

– Мой член тебе в дупло… – начал было Лейф, но Бьярки вовремя пихнул земляка в бок.

– Тише, тише, братцы! – пробасил Хродгар, становясь между Волчонком и линсейцем. – Мало проку меряться, у кого меч твёрже да копьё длиннее. Мы все одной кровью крашены. Мы должны решить это дело теперь. Завтра будет поздно. Кажется мне, от этого много зависит.

– Меня в этом деле беспокоит лишь одно, – Хаген тоже встал, разминая затёкшие ноги, начал мерить сарай из конца в конец, – истинно ли Арнульф обезумел, затевая сей поход – или он настолько мудр и прозорлив, что составил многоходовой расчёт, учитывая всё, что можно вообразить и чего нельзя? Расчёт оправдался, и это меня пугает сильнее всего. Ни один расчёт не оправдывается до таких мелочей.

– Поясни, – поднял бровь Хродгар, скрестив руки на широкой груди.

– Арнульф затеял этот поход, чтобы отомстить Кьятви Мясо и Харальду Волку. Так? Так! А если бы там не оказалось Кьятви? И откуда он знал, что Харальд будет ждать его у берегов Льосвика? Но это ладно. То, что он всеми нами рискнул, как пешками в тэфлях, ради своей мести – ладно. То для нас честь! Безумием было нападать на Эрвингард с войском в полторы сотни, но тем сильнее мы можем собою гордиться. Но – отпустить корабль и уходить вглубь острова?! Через Мёсендаль, Эйраскатер и жуткий Хейдаволлир?! Это что же – тонкий расчёт?

– А вспомни, как мы в Эрвингарде лезли в хольд! – выпалил Бьярки. – Самоубийство. Дракон ещё этот… А не было бы с нами Хравена сейдмана? Не приплыл бы к нам рыбак на лодчонке?

– Вот! – кивнул Хаген. – Вот и я о том же самом! Откуда было ему знать?.. Если бы я – не хочу хвалиться! – не придумал бы, как пролезть через Нижний мир, какие песни пел бы Седой Орёл над волнами древнего моря?

– Так он, верно, на тебя рассчитывал, – бросил Лейф.

– Если и так, то заранее со мной ничего не обсуждал, что по меньшей мере странно.

– Может, он проверял нас? – предположил Торкель.

– Больно жёсткая проверка выходит, – покачал головой Хродгар, задумчиво дёргая себя на кончик светлой пряди, – ты не видел, Волчонок, как на шхере Харальд закрылся Хагеном. Словно щитом. Он думал взять его в заложники, выкупить свою жизнь. А Седой…

– Седой знал, что он так поступит, – закончил Хаген. – Он ударил атгейром туда, где миг назад была пустота, а ещё через миг – голова Харальда. Он нас так и поставил, по бокам. Поглядеть, на кого бросится волк. А ещё он взял нас на хольмганг, чтобы мы своими глазами увидели, что бывает с теми, кто предаёт Арнульфа сына Ивара. Доля Кьятви не показалась ему достаточно наглядной. А может… Может, он действовал по наитию. Не знаю. Я просто не знаю…

– Уж коли ты, Хаген Лемминг, который первым из нас познакомился с Арнульфом, и то не знаешь, – засмеялся Торкель с отзвуками безумия в голосе, – что же мы можем сказать?

– Порой знаешь человека всю жизнь, – вставил Лейф, – а потом выясняется, что у него мёртвая голова в сундуке с нарядами да тролль-ведьма – его дух-покровитель.

– А я вам так скажу, друзья, – Хродгар поднял было братину, потом передумал и отпил чистой воды из кувшина в углу, – может, старик и сошёл с ума, но тем сильнее моя к нему приязнь. Он дал мне проявить себя, заработать секирой первые руны на моём памятном посмертном камне. Я присягну ему, как присягнули Хаген и Торкель. Присягну! – воскликнул Тур, и взор его полыхнул зарницами над морем. – Он нам как родной… отец? дедушка? учитель? зовите, как хотите, но мне его жаль. Кто мы будем, коли не присмотрим за ним?

– Не думал, что стану сиделкой великому морскому королю! – хохотнул Торкель.

– Не сиделкой, Волчонок! – улыбнулся Хаген жёстко. – Скосвейном, смиренным и верным слугой. Уж коли такие, как Унферт или Орм Белый не погнушались… Я полностью согласен с сыном Хрейдмара. Нечего возразить! Я и сам бы лучше не сказал. Не страшит меня ни ломание клятвы, ни скверное посмертие, ни позорная казнь и участь Харальда! Но. Слышал я, как выл Арнульф сэконунг над телом своего названного сына. Человек его славы не должен так выть.

– И я не покину Арнульфа, – сказал Торкель, – Гиссур Кишка покинул моего брата Торольфа. Этот урок я усвоил. У меня кишка не тонка.

– И я не покину Арнульфа, – заверил Бьярки, – всё равно больше некуда идти. Плохой из меня будет бонд. Да и вас не хочу бросать. А ты, Кривой Нос?

– А что – Кривой Нос? – проворчал сын Лейфа Чёрного. – Вы всё верно рассудили, братья! Послужим Седому, пока он сам нас не прогонит, и будь что будет.

– За Арнульфа! – поднял чарку Хаген.

– За безумного короля! – поддержал Торкель.

– Скёлль, – сурово прогудел Хродгар.

– Тяф-тяф, – закончил Варф и поднял правую лапу – клялся в верности на свой собачий лад.

Вот пришло время отчаливать. Сигурд ярл приглашал Арнульфа остаться на зиму, но тот вежливо отказался:

– Не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством, сын Сиггейра!

– Что же, – вздохнул ярл, и многим послышалось облегчение в его голосе, – рад был повидать тебя в целости и здравии. Счастья тебе на пути! Но скажи мне: как ты собираешься идти осенним морем на такой, прости, развалюхе?

– Никак не собираюсь, – честно сказал Арнульф, – думал купить новый корабль.

И – купил. Со Скипея пригнали новенький, едва со стапелей, драккар. Осанистый, выкрашенный в тёмно-красный цвет, с ладными такелажем и полосатыми шёлковыми парусами, сладко пахший смолой. Именем древнего йотуна был наречён тот корабль: «AURGELMIR», сверкали медью руны на борту. Крак отплясывал на палубе, словно на свадьбе.

– Бери, Седой! – восхищённо кричал кормчий. – За любые деньги!

– На «Бергельмире» я ходил, – почесал в затылке Арнульф, – «Трудгельмир» пустил ко дну на Эрсее. Что же! Пусть будет «Аургельмир». Этого турса волн тесал Сидмар Корабел?

– Узнал руку мастера, хёвдинг? – усмехнулся хозяин.

– А то! Сколько запросишь?

– Сидмар отдал за восемьсот, – прикинул хозяин, – я отдам за тысячу гульденов.

– Держи полторы! – щедро рассыпал злато прилива сэконунг. – Стыдно дать меньше.

– А что «Поморник»? – спросил Крак.

– А и хрен с ним, – махнул рукой Арнульф. – Берите, кто хочет, за три эйрира.

– Как это – хрен?! – возмутился Ёстейн клабатер, выпучив свой единственный глаз.

– А что мне с ним делать? – пожал плечами Седой. – Однако молви, Ёстейн Эйнауген: ты станешь служить мне на новом судне? Кружка тёмного, булка с маслом, доля в добыче…

– Не так легко мне расстаться с этим жукоглазым корытом, – шмыгнул носищем Одноглазый, – да что поделать. Привыкну, никуда не денусь!

Унферт уехал на пару дней в монастырь архонта Микаэля на Тритаберге: пожертвовать денег братьям-ионитам да помолиться за грешный мир. Хаген догнал его, тихо попросил:

– Помолись ещё за одного человека.

– За кого же?

– Его зовут Карл Финнгуссон, в крещении – преподобный отец Кристофер. Испроси для него у высших сил долгой жизни, здоровья и удачи в делах!

Алмарец удивлённо воззрился на юношу:

– Слыхал я о том преподобном отце. Почему ты сам не помолишься за него?

– Я молюсь, – возразил Хаген, – но я ведь язычник, и мои боги могут и не захотеть оказать покровительство жрецу Белого бога.

– Тогда зачем тебе желать ему здоровья? Он – твой друг, и ты ему обязан?

– Нет, господин Унферт. Кристофер престур – мой враг.

Унферт долго молчал. Затем вдруг слез с коня, положил руки Хагену на плечи и сказал:

– Воистину, доводилось видеть, как иониты молятся за нечестивцев и за своих врагов, но никогда доселе не слышал, чтобы за врага просил язычник. Очень жаль, юноша, что ты не желаешь отречься от старых идолов и упорствуешь во грехе. Ты был бы славным ионитом!

Хаген ничего не сказал. Спрятал взор. Не мог поведать Унферту, что возносит просьбы богам за благополучие Карла сына Финнгуса, чтобы своими руками лишить его здравия, казны, чести и самой жизни. Он почти придумал, как это сделать, но не хотел торопиться. Лишь раб мстит сразу! Но Хаген опасался, что может и не успеть.

А когда «Аургельмир» покидал Талсей, на пристань пришёл Орм Белый с побратимом.

– Эй, погодите! – крикнул он корабельщикам. – Я с вами!

– Какой тролль тебя укусил? – спросил Арнульф. – У тебя дырка в голове. Куда тебе в поход?

– Это моя воля, – твёрдо сказал Орм, – и моя жизнь.

– Разумно ли это, племянник? – нахмурился Сигурд ярл.

– Раньше был я разумен, – ухмыльнулся Орм, – но получил по башне плеч, и мозг вытек. Осталось лишь сердце и дух в груди.

– Willkommen an Bord, – Арнульф хмурился, но глаза его улыбались.

А на глазах Асгерд Сольвейг мерцали слёзы.

12

Всю дорогу до Равенсфьорда небо было чистым и дул твёрдый норд-вест-вест. Идти пришлось в крутой бакштаг, но Крака это не смутило, и спустя пять дней стая Седого расположилась на зиму в Равенсхольте, пропивая добычу да хвалясь подвигами.

Хаген тоже пил и тоже похвалялся, собирая серебро за висы и пряди слов. Улыбался, смеялся, охотно беседовал с людьми. Поглядывал на девушек. Ездил с друзьями на охоту – стрелять ворон и гагарок. Любовался видами осеннего фьорда. Делал вид, что всё прекрасно и жизнь хороша. А по ночам не мог заснуть, слушая посвист урагана, вой рогов Дикой Охоты, вспоминая события похода. Перебирая разноцветные самородки памяти. Нанизывая монеты на нить, сплетая ожерелье. Славную, тяжкую цепь на свою шею.

И железных звеньев там было поболе, чем золотых.

И на удивление часто касалась память белой монеты с чеканным лицом Асгерд Сольвейг.

– Ты гордился бы мною, Альвар сын Свалльвинда? – спрашивал Хаген у пустоты. – А вы, Тунд Отшельник и Хеннинг Вихман? А ты, владетельная Хрейна кона? Видели бы вы, как выучился прыгать лемминг с Белого Склона. Видели бы, где пустило корни древо моей судьбы!

Пустота отвечала змеиным шипением ветра и торжествующими криками воронов.

И безмолвными улыбками битых временем черепов на частоколе крепости.

Да, Равенсфьорд и Равенсхольт заслужили имена! Чёрные птицы кружили над заливом, заседали на частоколе и на дырявых каменных стенах, вели долгие беседы на крышах домов и башен, словно поселяне на тинге, словно купцы на торгу, словно мудрецы на городском совете, словно чародеи при дворе короля. Словно викинги на поминальном пиру. Вороны безраздельно властвовали в этих краях. На них не охотились. Не поднималась рука.

Люди давно уже стали здесь чужими. И, кажется, даже понимали это.

Некогда Равенсхольт гордо высился над окрестностями, будучи столицей всей Эстарики – от Лугового Залива до Медвежьей Долины. Люди сражались с людьми за власть и земли, а победителями вышли вороны да росомахи, пожиратели падали. Теперь год от года гнили балки и стропила, сквозь худую крышу сочился дождь, а стены вместо гобеленов украшали цветастые картины, вышитые плесенью. Гулкие сквозняки пронизывали замок, донося речи одной щербатой пасти-трещины до слуха другой, и наоборот, когда менялся ветер. У Хагена обильно, до неприличия, текли сопли, разбрызгиваясь водопадом при каждом чихе, а в груди поселился кашель. Страшно ныло перебитое при резне на «Соколе» плечо. Боль разливалась тягучим свинцом через суставы по всей руке. Хаген не показывал, как его это злит, но каждый день упражнялся во владении оружием, не жалея плеча. Когда ноющая боль стала привычной – понял, что и с этим можно жить. Малодушно утешал себя тем, что Рагнвальду куда хуже.

На праздник Йолль расшумелись вороны. Радость звенела в резких криках. Птицы приветствовали гостя и родича: прилетел Хравен Увесон. Чернобородый колдун сиял, как и воронёный меч, коим он хвастал перед викингами. Рукоять, годная для хвата двумя руками, обтянутая кожей, завершалась бронзовым жёлудем, украшенным красным шнуром с кисточкой. Клинок в полтора альна, гибкий и прямой, был заточен с обеих сторон: и резать, и рубить, и колоть им было бы сподручно. На воронёной стали с одной стороны вились неведомые золотые письмена, бескрылый дракон сражался с полосатой саблезубой кошкой, а с другой стороны мастер выбил северные руны: «ORMSHAUG» и своё клеймо, руну «Турс» в кольце да меч рядом.

– Торвард из Хринг Свэрдан ковал сей клык битвы? – спросил Арнульф.

– Истинно так, – самодовольно ухмыльнулся Хравен. – Ну что, Волчонок, хороша добыча?

– Теперь я понимаю, – озадаченно сказал Торкель, – отчего ты назвал этот меч Змеем Кургана. Кто бы подумал, что ржавая железяка может так преобразиться!

– В Хринг Свэрдан творят чудеса, – пояснил Фрости Сказитель.

– Глянем в деле эту рыбу ран, – фыркнул Кьярваль, – так ли хороша…

И замолк, онемевший.

У его живота, в самом любопытном месте, торчало чёрное остриё.

В совершенной, могильной тишине Хравен вбросил меч в ножны. На бледных губах намёрзла вежливая улыбка.

Кьярваль хотел было что-то сказать, но его клетчатые штаны разъехались в разные стороны, точно створки ворот, открыв всему миру подштанники героя. Молниеносный выпад распорол штанину, не коснувшись кожи. Хравен коротко поклонился.

А Кьярваль удалился под общий громогласный хохот, кисло улыбаясь и поддерживая штаны.

– Да, Увесон, – покачал головой Арнульф, утирая лицо, – неизменны твои повадки. Ты здорово мне поднасрал, там, на пристани в Талборге! Надерзил Сигурду ярлу…

– Подумаешь, Сигурд ярл! – усмехнулся чародей. – Я не сробел однажды дерзить английской королеве, а ты говоришь – ярл…

– Какой-какой королеве? – переспросил Арнульф, пока прочие ухохатывались.

– Супруге Кнуда Великого, – невозмутимо отвечал Хравен, – старой суке Эмме. Та ещё была ведьма, хоть и поклонялась Белому богу…

– Мог бы я сочинять, как ты, – заметил Фрости, икая от смеха, – был бы богач!

Хравен нехорошо прищурился. Не убирая руки с рукояти меча.

– Тебе нарезать мяса, Фростарсон? – спросил чародей.

– Уймись, Ворон! – возвысил голос Арнульф. – Больно жёстко твоё мясо!

Позже, когда все основательно набрались, а Кьярвалю починили штаны, Хаген склонился и шепнул колдуну:

– А я знал, что ты вернёшься, Хравен сейдман.

– Я знал, что ты знал, дружище, – колдун похлопал юношу по здоровому плечу, – нам всё же есть о чём поговорить, а эта зима будет долгой!

Когда первые весенние ветра принесли в Равенсфьорд дыхание Альвстрёма, тёплого течения с юго-востока, Арнульф собрал стаю и повёл такие речи:

– Думается мне, пора поделиться с вами одним замыслом. Собственно, кое-кто из вас уже давно этого ждал, и этого кое-кого я могу похвалить – завидная выдержка. Стар уже стал ваш морской король, не та моя удаль и удача в делах! Нынче желаю удалиться на покой. Ноют разбитые кости, ноги не держат, руки слабеют, да и зрение Седого Орла теперь стало зрением курицы. Выберите себе нового хёвдинга, пусть он водит стаю дорогой чайки!

Тут поднялся шум, и одни волки сечи отговаривали старика, а другие дивились, как же это так, чтобы викинг жил мирной жизнью, как какой-нибудь жирный хозяйчик. Орм Белый ничего не говорил, только зачёсывал по привычке волосы на левую сторону головы, скрывая уродливый шрам. Но Хаген видел в его глазах отсверк северного сияния, видел льдистую ухмылку под густыми усами. Племянник ярла ждал – хладнокровный, инисторёбрый, железносердный. Он ждал этих слов с самого Гравика.

Потому и приполз Белый Змей в гнездо Седого Орла.

Сталь и злато, сила и власть блестели в синих глазах этелинга. Харальд Белый, Орм Белый… Снегом запорошены волосы старого вождя, снег на его пути, всюду – белый хлад. От которого болит голова и коченеют пальцы. Кашель кричит вороном в груди Орлиного волка.

Прежде чем Орм Белый успел взять слово, Хаген резко поднялся, залпом осушил серебряную чарку – и что было ярости грохнул её об пол. Звонкий плач разлетелся под сводами зала. Кованый бок – всмятку. Трещина – как на сколе ледника.

Как на сердце.

– Что случилось, Куробой? – вопросил Кьярваль насмешливо. – Блоха укусила? Или питьё не по нраву? Тебе туда Тролль помочился?

Здоровенный корабельный кот лениво поднял голову и проурчал, глядя на Кьярваля:

– Гауно.

Чем вызвал шквал хохота.

Хаген же поклонился сотрапезникам, и отдельно – вождю.

– Хочу ныне сказать слово, пусть и не в свой черёд.

– Говори, – кивнул Арнульф.

– Скажу, сэконунг, и не языком кённингов, но простыми речами: непростые закончились. Уж прости. Скажу, глядя в глаза только тебе. Твоей лишь душе ведомо то, что в сердце твоём. Я не знаю и, думается, не узнаю, какой ледник придавил твои плечи, что за гора у тебя на сердце. Знаю лишь одно…

Замолк, облизывая мигом пересохшие губы. Дрожа от чужих взглядов, словно нагой пленник на холодном ветру. Заметил краем глаза, как смотрели на него Хродгар, Торкель, Бьярки, Лейф, ворчун Крак и даже Хравен, чёрный сейдман. Ободрился. Взгляды друзей согрели лучше пряного вина. Братья стали за спиной братца-лемминга. Стали стеной, что не рухнет даже в час Рагнарёк.

– Вот что я скажу тебе, Арнульф Седой, – твёрдо, но вовсе не холодно проговорил Хаген, – ты волен, конечно, поступать, как считаешь нужным. Так или иначе, никто из нас не отречётся от тебя. Никто не покроет себя шкурой Белого… никто. Никогда. Ты стал нам отцом и дедом, и неважно, входило то в твои замыслы или нет. Ты, Арнульф сэконунг, вывел нас – беззубых щенков, косолапых медвежат, безмозглых птенцов – на дорогу чайки. На китовую тропу. А что теперь? Теперь ты бросаешь нас. На кого? Помнишь, я клялся служить тебе? Быть может, тебе не нужна более ни моя служба, ни служба прочих щенков. Но эти щенки не станут служить никому, кроме тебя. До времени. Ибо ты сделал из этих сухопутных щенков – волчат моря. Мы не нужны тебе, ведь месть свершилась, но ты – ты нужен нам, вождь. Ты ведь ещё столькому должен нас научить!

Молви слово – ты бросаешь нас?

И если так, то нам нет проку задерживаться в Равенсфьорде.

Долго, долго молчал Орлиный волк. Молчала и стая. Завывал ветер в переходах замка – скорбно и страшно, но слышались отзвуки светлой грусти в том вое. Потрескивали дрова в очаге. Последние дрова зимы, что длилась год за годом.

А Хаген всё стоял над повелителем, словно памятный камень на кургане. Словно одинокая скала над морем. Над морем, что затаилось перед штормом.

Наконец морской король поднял голову. Обвёл стаю взором. И произнёс всего три слова.

– С-сукины вы дети.

Арнульф Седой плакал.

Зимовка на хуторе Лисья Нора

– Ну, будет на сегодня, – хрипло закончил Гест.

На дворе была глухая ночь. Но домочадцы Сторвальда бонда не заметили, как пролетело время, зачарованные повестью. Даже сосунок Флоси не шибко ворочался в подоле Соль Веснушки. Скегин заметил, что держит в руках вистл – когда прекратил играть?..

– Воистину, – Сторвальд допил остывшую настойку, поморщился, – славный рассказ. Но время позднее – нечего засиживаться! Кому-то завтра в лес.

Семейство разошлось на боковую. Возле очага остались трое: сам хозяин, задумчивый Гест Моварсон и старуха Астрид. Мать Сторвальда задремала в кресле-качалке – или просто впала в оцепенение, с ней такое случалось.

– Да уж, сын Мовара, – прищурился Сторвальд, – потешил ты моих домашних, да и меня. С твоих слов можно подумать, что ты довольно близко знал этого Хагена. Даже приятели или родичи не всегда так хорошо знают друг друга!

– Сие мало достойно удивления, – усмехнулся Гест, глядя в багровые угли очага, – Хаген хотел, чтобы кто-нибудь мог рассказать сагу его жизни. Это показалось мне достойным делом. У нас было много времени для бесед, пока мы сидели в осаждённом Хлордвике. Сам я родом с Лифсея, скитался полжизни, а с Хагеном познакомился в Гравике. Опять же, мы вместе служили Хруду конунгу. Знал я и других его побратимов. Об Арнульфе же я наслышан от многих достойных людей. Впрочем, я не уверен, что Хаген рассказал всё так, как было на самом деле. То был весьма скрытный человек, мог кое-что и приукрасить.

– Вот я что думаю, – склонил голову Сторвальд, словно тур, готовый разить рогами. – По поводу «приукрасить». Не слишком ли красиво ты повёл речь? Слушая тебя, можно подумать, что доля викинга – это такое прекрасное древо с золотым стволом и серебряными листьями. Что это – достойное дело для юноши: ходить морем, грабить да резать, да жечь, да насиловать дев!

– О, Сторвальд бонд, – тихонько засмеялся Гест, гладя усы, – ты заметил, как твои сыновья слушали сагу о викингах, затаив дыхание. Огонь в их глазах. Огонь, что сжигает юные сердца. Иссушающая жажда, по сравнению с которой ярый пламень Муспелля – остывшее молоко. Думаешь, они однажды уйдут и не вернутся? Всё возможно. Какова доля младшего сына? Не я создал девять миров, Сторвальд бонд. Не я в ответе за судьбу твоих детей. Я просто рассказываю сагу так, как она случилась – ну, или как мне её поведали сведущие люди.

– Думается, – проскрипела в полусне старуха, – твоё сердце поведало тебе не меньше.

– О да, мудрая кэрлинг, – прошептал Гест без улыбки, – не меньше.

И добавил, поднимаясь с чурбачка:

– Впрочем, это лишь начало дороги чайки. Не думаю, что под конец её Скафтар или Скегин захотят и сами испытать себя на тропе волков бури секир. Не столь они глупы, твои сыновья.

– Хорошо бы, – обронил Сторвальд, – а то не хотелось бы прерывать эту сагу раньше времени.

Потом Гест отправился спать. А Сторвальд сын Стормира из рода Стурлингов до самого рассвета сидел перед остывшим очагом. Недвижимо и безмолвно. Жёсткий голос Геста всё звучал в его голове. И сердце – не самое трусливое сердце во всём Тольфмарке! – сжималось от этого голоса.