Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Спасибо, достойный сын Ивара, – поклонился Мар, – но может статься, что тебе не с кого будет спросить этот долг.

– Тяжко это горе, но его мы скроем, – уверил его Арнульф.

И до самого отъезда об этом не говорили.

Тем же вечером, когда все напились, нагулялись и отошли ко сну, Арнульф позвал к себе Хагена. Парень испугался, ибо наивно полагал, что всё обойдётся подзатыльником. Шагал через ночной лагерь, скупо озаряемый факелами, но не было пламени, чтобы разогнать тягостную мглу на сердце. «Прогонит, – стучало в висках обречённо, – как есть прогонит. Оставит и Торкеля, и Хродгара, а меня угостит пинком под зад. На прощание». Дошёл до жилища годи, где поселился Арнульф, перевёл дух, выпрямил спину и шагнул за порог.

Арнульф сидел за столом. Один. Перед ним чадил огарок. В тусклом свете виднелся открытый кувшин. И одна чарка, сделанная из оправленного серебром черепа. Пахло вином. Рядом с чаркой лежала курительная трубка с позолоченным мундштуком. Что было странно: Арнульф не курил. «Я так его рассердил, что он теперь станет дымить на старости лет», – горько подумал Хаген. Он и сам затянулся бы для успокоения: увы, гравикинги научили.

– Садись, недоумок, – приказал Арнульф беззлобно. Казалось, ему всё равно, и это было хуже всего. Хоть бы кричал, хоть бы ругался, хоть бы поминал мать, отца и всех родных – нет, голос его был тих и прохладен, как весенний ветерок, а взгляд, обычно цепкий и острый, теперь отрешённо скользил во тьме. Хаген присел напротив, скрестил руки на груди. Сверкнуло кольцо на указательном пальце. Кольцо, на котором он клялся. Ныне та клятва дала трещину.

Впрочем, перстень-свидетель не треснул. Это обнадёживало. Хоть немного.

– Скажи-ка, о чём ты думал, когда решился открыть Мару мой замысел?

– Об одном предсмертном проклятии, – честно сказал Хаген. – И о двух китах, которых можно поймать на один крючок. Как Хюмир на той знаменитой рыбалке.

– Поясни, – потребовал Арнульф.

Хаген собрался с духом, облизнул пересохшие губы. В мыслях всё казалось разумным, но попробуй это связно и убедительно пояснить! Легче пересказать Сэмундовы «Песни Земли».

– Прежде всего должен признаться, – начал Хаген осторожно, точно шёл по тонкому льду над озером, – что солгал тебе, когда сказал, что не держу зла на Атли Ястреба и ни в чём его не виню. Хотел бы, но… На Сельхофе были мои друзья. Ну, пусть не друзья, но… Альвёр… Я дал ей не лучший совет. Она мне снилась. Потом. Теперь не снится, да кому от того легче… Буссе Козёл был добр ко мне. Поэтому у меня нет причин любить этого Атли. Кроме того, один из его людей, Ингмар Высокий Замок, назвал меня женовидным мужеложцем. А я не ложусь с мужами, пусть даже и похож на девчонку…

– Это понятно, – махнул рукой Арнульф, – у тебя на Ястреба большие и злые зубы. Ты хочешь, чтобы кто-нибудь надрал ему зад. Это первый кит. Дальше!

– Мне показалось странным, что Мар так отзывается о том, с кем год назад вместе грабил. Я подумал, что вряд ли он сам осмелится мстить Атли, потому что, по его словам, удача его покинула. Но в его сегодняшних словах был смысл: ведь не только Ястреб гнездится на Эрсее по осени, но и твой кровник Кьятви Мясо, и многие другие. Хватит ли у нас людей? Вот и подумалось мне, что Мар со своими будет не лишним.

– Это второй кит, – кивнул Арнульф. – Но ты не подумал, что Мара нарочно посадили в Гравике, чтобы он нюхал, чем тут пахнет, и слал весточки друзьям?

– Это первое пришло мне в голову. Но ты ведь сам видел, Арнульф Иварсон, как рассвирепел сын Дюггви, когда речь зашла об Ингрид. Я знать не знаю, что там происходит у мужчин с годами в сердце и в мошонке, какой тролль толкает под ребро, когда седина трогает волос, и надеюсь, что не доживу до тех годков, но коли старый пёс рычит и скалит зубы, то чего ж его держать на привязи? Кроме того, – добавил юноша негромко, – думается мне, что воистину Мар не станет жалеть ни себя, ни своих людей, и коли пустить его первым, то он расчистит дорогу тебе и Бьёлану.

– То есть ты положился в этом деле на чутьё?

– Похоже, что так.

– А почему за моей спиной? Почему не предупредил меня, не посоветовался?

– А какая теперь разница? – пожал плечами Хаген. – Ты-то всё равно меня прогонишь.

Арнульф тяжело вздохнул.

– Недоумок, – сказал он, как отрубил. Слово шлёпнулось холодно и влажно, словно добрый шмат сырого мяса. – Если бы я хотел тебя прогнать, то ты бы уже катился по склону Фленнскалленберга с отпечатком моего сапога на заднице. Понял? А коли спрашиваю, то есть разница. Признаюсь честно, я и сам думал подрядить на это дело Мара, да опасался. Потому что я старый, я глуховат и слеповат, пусть по мне и не видно. Чутьё меня подвело. Что же – и Хаброк, лучший из ястребов, может промахнуться! Теперь я стану полагаться на твоё чутьё, лемминг.

От сердца отлегло. Хаген сидел, как неживой, как рунный камень на кургане. Видно, многие руны можно было прочитать на его лице: Седой тихо засмеялся и наполнил чашу из кувшина.

– Пей! Это хорошее вино из Форналанда!

Хаген деревянными руками поднял череп, Арнульф – кувшин, сосуды сошлись в приветствии.

– Скёлль, – сказал Хаген. А что ещё он мог бы сказать?..

– Скёлль, – эхом отозвался морской король. И добавил, пока ученик приходил в себя, – ты всё славно и быстро придумал, и мозги у тебя работают прытко, только, будь так добр, в следующий раз дай себе труд посвятить меня в свои замыслы. А то дам по жопе. Ремнём.

– Как положено отцу, – несколько криво усмехнулся Хаген.

– Скорее уж – деду, – засмеялся Седой, – вот тебе в награду за выдумку да за честность.

И протянул юноше трубку.

– Сам я никогда не понимал, что это за дурацкая привычка, – проворчал Арнульф, пока Хаген рассматривал подарок, – но раз уж ты пристрастился, то хоть не соси всякую гадость.

– А зелья не найдётся? – осмелился Альварсон.

– Утром у годи попроси, – старик устало смежил веки, – он даст.

Они пили до глубокой ночи. Говорили обо всём на свете. Потом Арнульф ни с того ни с сего завёл хриплым голосом «Плач по Эовульфу Гутаконунгу», а Хаген ему подпевал – или подвывал, если точнее. На середине песни в комнату зашёл Тролль, мягко ступая по соломе, залез на стол и тоже начал петь. У него оказался самый лучший голос. Так и уснули: Седой – в кресле, кот – на столе, а Хаген, как верный пёс, – в ногах у господина. Он был счастлив в ту ночь.

Ватага Седого покинула Гравикен точно в срок, в первые дни осени. Мар со своими людьми отчалил чуть позже – снеке «Дюфнар» требовался ремонт. А вот Арнульфу с кораблём не повезло. Магнус Торфидсон продал ему свой драккар и сперва запросил тысячу гульденов.

– На новое судно я не скупился бы, – сказал Арнульф, осмотрев корабль, – но за твоё корыто держи двести и радуйся удаче. Больше тебе никто не даст. А ты что скажешь, Крак?

– Это не корабль, а жукоглазая коростожопина, – проворчал кормчий.

И это было ещё мягко сказано!

На выщербленном борту зеленели следы имени судна, некогда выложенные медью: «JOER», и окованный нос позеленел от меди, но больше – от наросшего мха. Драконья голова, которую ставили на нос, изображала скорее зубастую крякву, причём полголовы оказалось отколото. «Поморник» был старый, тёмный от времени. На палубе пахло плесенью и гнилой водой. Днище обросло раковинами. Посмешище! Но когда норд-вест ударил в парус – равнина китов вскипела под килем.

– Эх, не чета моему «Бергельмиру», но за двести гульденов лучше не сыскать, – сокрушённо вздохнул Арнульф. – Как полагаешь, кормчий, до Эрсея дотянем?

– На фордевинд – пожалуй, – Крак освоился с кормилом и направил струг обратно на берег, – теперь надо его вычистить и законопатить, как следует. И кэрлинг бы поменять…

– Не надо, – раздался скрипучий голос из-под кормовых шпангоутов, – у меня «старуха» крепкая, тысячу лет прослужит!

Арнульф и Крак переглянулись. Кроме них да Хагена, на борту никого не было.

– Что? – Хаген пожал плечами и ткнул пальцем под ноги Краку. – Это клабатер. Я молчал.

– Магнус не говорил, что продаёт судно с клабатером, – Арнульф заглянул под шпангоут, – а то запросил бы две тысячи.

– А так за сколько продал? – осведомился скрипучий голос.

– За двести.

– И поделом ему, дуралею! – донеслось пьяное хихиканье.

– Может, ты всё же покажешься да назовёшься, раз уж подал голос? – сварливо бросил Крак.

– Налейте пива, тогда покажусь, – потребовал клабатер.

– Пива нет, – Арнульф отстегнул от пояса флягу с можжевеловкой, поставил на палубу, – угостить, чем есть, и не обессудь.

В тот же миг Арнульф и Крак увидели, как коренастый человечек в красном засаленном платке, повязанном вокруг головы, огладил зелёную с проседью бороду и приложился к фляге.

– О, о, вот это я понимаю! – закряхтел карлик. – Тысяча благодарностей, лучший из морских королей! Давненько меня не угощали… Ёстейн Эйнауген, у вашим услугам.

– А глаз тебе кто выбил? – полюбопытствовал Арнульф.

Действительно, на синюшном лице коротышки не хватало левого глаза. Зато правый пучился, как у лягушки. Ёстейн Одноглазый сделал ещё глоток и вернул флягу Седому.

– Дела давно минувших дней, – пожал плечами клабатер, – но, кажется, этот сопляк, – ткнул в Хагена мосластым пальцем, – заметил меня раньше вас, хотя я и не снимал хульда-хёкуля. Что же, ты – скюггнирман, и плащ-невидимка тебе не помеха?

– Может, у меня отец был из альвов, – улыбнулся Хаген, – не даром же ношу такое отчество – Альварсон. А может, я уже видел клабатера. Ты знаешь Хеннинга Вихмана?

– Вихман, гм… – Ёстейн почесал затылок. – Это тот, что водил «Морского волка»?

– При мне он водил «Скеглу», – заметил Хаген.

– Что ж, мельчаем, – вздохнул Ёстейн. – Эх, помню, были деньки…

– Так Магнус не знал о тебе? – прервал воспоминания Арнульф.

– Мы с ним поругались, и он думал, что я сошёл на берег. Но что бы мне делать на берегу? Люблю я это корыто, и мне больно, что Магнус довёл его до такого состояния.

– А мне станешь служить?

– Кружка тёмного, булка с маслом, доля в добыче – и по рукам.

Эти условия, конечно, не показались Арнульфу чрезмерными. На берегу же Седой негромко заметил своему юному спутнику: ты, мол, не говорил, что обладаешь даром «второго зрения».

– А я знал? – пожал плечами Хаген.

Тогда же Кьярваля по прозвищу Плащевые Штаны выгнали из крепости и из братства. Потому что устав гравикингов запрещал приводить в Скёлльгард женщин. Чешется между ног – добро пожаловать в Эльденбю или куда ещё: в Сером Заливе росло немало красивых ив пива любого возраста на любой вкус. Но за крепостную стену – ни шагу. То ли Кьярваль забыл об этом правиле, то ли наплевал на него – во всяком случае, его застали с пригожей девицей из Эльденбю, в которой Хродгар узнал свою милую Турид. Стоял и глазел на неё в немом изумлении. Кьярваль смотрел на Хродгара с вызовом, а Турид никак не смотрела: прятала взор, сцепив пальцы и сомкнув губы, которые было так сладко целовать. Никто не решался стать меж трёх фигур, застывших в тревожном безмолвии. А потом Хродгар просто пожал плечами и пошёл в дружинный дом, повесив голову. Поговаривали, что он испугался драться с Кьярвалем, и никто не осуждал юношу: ведь Кьярваль Хёкульброк слыл одним из сильнейших бойцов на Севере, пусть и ходил в дурацких штанах. Эти широкие штаны были пошиты из чёрно-красного тартана, но между ног соединялись не швом, а фибулой – наверное, чтобы удобней было мочиться. К ним крепился широкий и длинный отрез, который обматывался вокруг пояса и перебрасывался через плечо. Многие потешались над этой одеждой, которую чаще можно было встретить на Геладах, откуда Кьярваль был родом, или в Эйреде. Многим насмешникам Хёкульброк забил в глотку их смех. Но, так или иначе, Виндрек годи изгнал его из Скёлльгарда.

– Жди нас в Эльденбю, – сказал Арнульф, – если хочешь отправиться в викинг.

– У меня вышли деньги, – ослепительно улыбнулся Кьярваль, ничуть не смущённый изгнанием, – и вряд ли кто приютит по доброте душевной. Одолжишь пару монет?

– Держи, несчастье ты клетчатое, – вздохнул Арнульф.

– А если я убегу с твоими деньгами? – приподнял бровь Кьярваль.

– С такими деньгами далеко не убежишь. А кроме того, я без труда отыщу тебя, куда бы ты ни подался. Спрошу: не видали, мол, парня в дурацких штанах?..

Кьярваль кивнул и был таков.

Когда «Поморник» отходил, Хёкульброк явился в последний миг, всё так же улыбаясь и ведя под руки двух девчонок. Турид среди них не оказалось. Впрочем, Хродгар Хрейдмарсон её и не высматривал, ничем не выказывал своих чувств и всю дорогу держал себя ровно. Так, словно дева, похитившая его сердце, была очередной сельской потаскухой, а Кьярваль Плащевые Штаны ничем не отличался от прочих соратников.

Но Хаген всё равно не хотел бы оказаться на месте Кьярваля.

Отбыли через пару дней. На северо-восток. Сперва на вёслах, пока не вышли из Гравика, потом подтянули ванты, и в выцветший полосатый парус ударил ветер. Глядя на птиц, кружащих над Фленнскалленбергом, Торкель прошептал:

– Не в последний ли раз видим Гору Лысого Черепа?

Хаген положил руку ему на плечо:

– Не такие у нас долги, чтобы умереть, не выплатив их, – и добавил, усмехаясь, – это Хродгару хорошо, он-то, бычара, себя славой покрыл на триста лет вперёд!

– Иди ты в жопу со своими шутками, – нахмурился Хродгар, касаясь клыка-оберега на шее.

– Коли найдётся ладная жопа, так схожу туда непременно, – засмеялся Хаген.

– Экий ты прыткий! – осклабился Торкель. – На берегу за девками не шибко бегал.

– И пил мало, – добавил Хродгар, – ну какой из тебя викинг?

Действительно, в Эльденбю Хаген бывал редко, больше времени посвящая воинским упражнениям и игре в тэфли со всеми охочими. Ни пить, ни гулять его не тянуло. Зато он много времени проводил за разговорами с Фрости Сказителем, Гильсом Арфистом и Халльдором Виндсваллем. Гильс даже успел научить его играть на маленькой рогатой арфе. Не слишком сладкозвучно, но Хаген надеялся подтянуться и в этом умении. Вообще же, понимая, что мало где выпадет возможность поучиться владеть оружием, не подвергая себя большой опасности, дневал и ночевал на стридафельде, отрабатывая удары, пару раз заслужив одобрение Ингольфа Десять Рук. Привык держать щит, орудовать копьём, мечом и топором, и только со стрельбой из лука не ладилось. Стрелы летели куда угодно, кроме цели. На счету Хагена были три дырки в бочке и курица, которую он случайно проткнул. За это его прозвали Бочковой Хаген и Куробой. Довольно обидно, но парень лишь усмехался и продолжал упражняться…

На подначку Хродгара сын Альвара ответил тем, что показал ему топор. Хороший боевой топор с рукоятью в полтора альна, с серебряным плетёным узором и бородкой на лезвии, с хищно загнутым крюком с обратной от острия стороны. Хаген купил его на деньги, которые скопил, обыгрывая добрых людей в тэфли. Солнце гордо сверкнуло на серебре и стали. Хаген сказал:

– Ты-то, Хродгар сын Хрейдмара, Убийца Тролля, выпил больше всех и нашёл себе невесту, да только мало тебе с того вышло проку. А я нашёл Арнульфу союзников. И поглядим, как пойдёт дело, когда начнётся буря секир! Помогут ли вам ваши девки да ваше пиво…

6

К полудню второго дня пути пришлось завернуть на юг, на остров Линсей. Причина была та, что в обшивке корабля обнаружился зазор чуть ниже ваттенстафа, который при резком повороте или в непогоду стал бы причиной течи. Там и без того сочилась влага, и братьям Вестарсонам пришлось сидеть на мокром месте.

Чинить неполадку решили на хуторе Кракнест – Воронье Гнездо. Народ там, против ожидания, оказался приветлив и гостеприимен. Особенно после того, как Арнульф отпустил своих людей погулять напоследок, а старосте поселения дал пять гульденов – «на всякий случай».

– У тебя здесь, наверное, полно родичей? – насмехался Торкель над Краком. Тот ничего не сказал, мрачно нахохлившись над обшивкой. Рядом посасывал трубку клабатер Ёстейн, изучая своим единственным глазом неполадку.

Оказалось, что лопнул канат из елового корня, который удерживал доски обшивки вместе.

– Ты раньше не мог сказать, жопа одноглазая?! – напустился на клабатера Крак.

– Да откуда мне было знать?! – развёл руками Ёстейн. – Нечего было так драить борта! Бабы нет, вот и навалились со своими щётками со всей дури…

– Ага, лучше, когда днище в говнище, ты-то привык, вонючка морская. Скажи лучше, если пенькой заменить – удержит?

– Лучше канатом из моржовой кожи. Пусть кто-нибудь сбегает на хутор, здесь должны быть, а работы на пару часов. До сумерек отчалим!

Тут к Арнульфу подошёл один юноша из местных:

– Я принесу вам канат, который сто зим прослужит, если возьмёте с собой.

– Неси, – коротко кивнул Арнульф.

Парень убежал, вернулся с добычей и протянул Ёстейну толстый кожаный моток. Ёстейн и кормчий размотали канат, прощупали, подёргали и одобрили. Потом разобрали палубу и принялись за работу. Арнульф заметил, что услужливый юнец никуда не делся, и вздохнул:

– Что стал, дурачок? Иди отсюда. На тебе марку за помощь…

– Ты ли Арнульф сэконунг? – уточнил юноша. – Коли так, то теперь я знаю, кто из морских королей не держит слова. И, уж конечно, сочиню о тебе самый позорный нид.

– Я тебе сказал «неси», но не говорил, что возьму на борт, – возразил Арнульф.

– А что мне сделать, чтобы ты переменил решение?

Такая мольба была в голосе юноши, что хладнокровный сэконунг лишь пожал плечами, достал свою записную книжицу, кусочек угля и молвил:

– Ну, сказывай, кто ты, откуда и что за нужда гонит тебя на китовую тропу…

– Меня зовут Лейф по прозвищу Кривой Нос, – начал юноша, – и нетрудно понять, отчего.

Действительно, острый нос, похожий на вороний клюв, отчётливо изгибался влево. Вообще же парень был высок, неплохо сложен, хотя и худощав, с длинным выбритым лицом, редкой щёткой усов и грустными зелёными глазами. Густые тёмно-русые волосы стянуты в тугой узёл на затылке, кроме нескольких прядей, падавших на лоб. На руках виднелись ожоги да мозоли, а на грубой суконной рубахе чернели следы сажи. Кожаные штаны потрескались, лыковые башмаки просили каши. За поясом – нож и рабочий топор. Раб? Вольноотпущенник?

Изгнанник?..

– Моим отцом был Лейф Чёрный, сын Миккеля Кузнеца, – вёл речь юноша, – раньше мы жили на Озёрах, к югу отсюда, но после смерти батюшки продали хутор и переехали на запад, в округ Дисенхоф. Так получилось, что я убил человека, и не стал платить вергельда. За это меня приговорили к пожизненному изгнанию с Линсея. Здесь меня знают под другим именем, но тебе, сэконунг, я говорю правду. Тот человек был сражён мною на хольмганге. Но ты знаешь, наверное, как в этой стране можно повернуть закон против любого человека, были бы влиятельные друзья. Мне мало удачи жить здесь, ибо все друг друга знают, и рано или поздно я буду разоблачён. От этого не прибавится счастья ни мне, ни моим родичам. Потому я уповаю на твоё сострадание, Арнульф сэконунг.

– Что ты умеешь делать?

– Что скажешь, то и сделаю, – выпалил Лейф, но, поймав устало-неодобрительный взгляд старика, добавил, – мои предки по отцу были кузнецами, и, думается, тебе пригодится бронник или оружейник, ибо я хорош в этом ремесле, а кроме того, мы с братом каждое лето проводили на море на рыбном промысле. Так что грести и ставить парус умею.

– Твой брат ещё жив?

– Не слышал иного.

– Как он прозывается меж добрых людей?

– Он на четыре зимы меня младше и люди зовут его Кьяртан Бобёр.

– Барсуки у меня уже есть, – усмехнулся Арнульф, – теперь будет брат Бобра с кривым носом. Эй, Хаген! Иди сюда, познакомь этого парня с другими да растолкуй, что к чему.

Так и получилось, что Хаген, Торкель, Хродгар, Халльдор, Стурле Младший Скампельсон и Лейф отправились на лодке на Свиную Шхеру недалеко от берега. Хаген сказал: мол, попрыгаем с утёса, море пока тёплое, а как вы отчалите, мы вас увидим и догоним! Арнульф не возражал. На самом же деле Торкель, которого посадили в «воронье гнездо», высмотрел на подходе к Линсею, как на Свиной Шхере купались молодые пастушки в чём мать родила, и задумал коварную, хотя и предсказуемую выходку. Но, как можно догадаться, никакими голенькими пастушками там по прибытию молодых людей и не пахло.

А пахло – ну, как всегда – кровью.

Толпа в три дюжины человек гнала к обрыву одного-единственного парня. Колья, факела, топоры – и тупая, угрюмая решимость в глазах. На отдалении шла пожилая женщина. Седые пряди выбивались из-под платка. Лицо блестело от слёз. Она то протягивала руки в немой мольбе, то заламывала пальцы так, что белели костяшки. Но – не проронила ни звука.

– Вот тебе и девчонка, – хмуро бросил Стурле, – доволен, Торкель? Идём отсюда, пока целы!

– Вот уж хрен, – возразил Хродгар, – немного чести – забить толпой человека, и не назовут достойным наш поступок, если мы оставим этого человека в беде.

– А ты хорошо ли знаешь, что это за человек? – осторожно сказал Хаген. – Кто знает, в чём он виновен и сколько зла причинил этим людям?

– Да ты глянь на него! – вступился Торкель. – Много ли дел мог такой наделать? Думается мне, он виновен в том, что украл свиную вырезку или буханку хлеба. Ну, или, может, сходил в кусты с девчонкой, у которой злобные родичи. Знаем мы этих родичей, а, Хродгар?

– Уж пожалуй, этот бедолага мало похож на нашего Полутролля, – кивнул тот.

Между тем Халльдор обратился к старухе:

– Скажи, кэрлинг, за что люди разгневались на этого юношу?

Женщина не сразу поняла, что от неё хотят. Потом ухватила Халльдора за полы плаща и горячо зашептала, не отводя безумных, полных горя и надежды глаз:

– Это мой сын! Мой сын! Бьярки, мой единственный… они убьют его… Он не виноват! Понимаете?! Ни в чём не виноват. Это не он, не он. Он не мог… Бьярки славный малыш, он немного буйный, шебутной, но… снасиловать и убить девушку, да ещё здесь, где мы живём… Он дружил с Эльдис, помогал свинок пасти. А они говорят – разбойник, безумец, берсерк…

Последнее слово прозвучало, как заклятие, как грозный боевой клич. Парни ошеломлённо переглядывались, а старуха, убитая горем мать, всё твердила:

– Он не мог, не мог… Спасите его! Спасите, добрые юноши, вы ведь можете, вы…

– Берсерк? – усмехнулся Торкель, в глазах вспыхнул волчий огонёк. – Никогда не видел живого берсерка! Будет жаль, если убьют. Вмешаемся?

– Нет нужды, – сплюнул Стурле, – коли он берсерк, то сейчас разъярится и порвёт их в клочья.

– А как ты думаешь, почему они все держаться на расстоянии? – бросил Хаген. – Впрочем, если он воистину берсерк, то Арнульфу пригодится.

– Решено, – кивнул Халльдор, отцепил от плаща старухины пальцы и как мог ласково ей улыбнулся, – не бойся, почтенная кэрлинг, твой сын не погибнет сегодня.

А Хродгар набрал полную грудь воздуха и заорал, что было мочи:

– ХЭЙ-ЙЯ!!!

Как раз вовремя. Бьярки застыл на самом краю обрыва. Внизу терпеливые волны точили острые выступы, обнажённые отливом. Тут уж берсерк, не берсерк…

Гравикинги сомкнули строй и пошли против толпы.

– Барсук, ты с нами? – спросил Хаген.

– Скампель Рундук породил труса, но он остался на острове, – заверил Стурле.

– Твой брат Сигбьёрн нам бы теперь пригодился, – возразил Халльдор.

Между тем поселяне оборачивались к чужакам. Вперёд вышел здоровенный силач-бородач, опёрся на топор и сплюнул под ноги:

– Кто тут так орёт? Что за бугай? Идите, откуда пришли, недоноски, а то и вас разделаем.

– Кто вынес решение на тинге против этого человека? – спросил Хаген.

– На каком ещё тинге, ты, недомерок! – взревел мужичок, напоминавший одного раба с Эрсея, чьё имя вылетело у Хагена из головы за ненадобностью. – Бьярки Эйнарсон силой взял мою дочь, мою Эльдис, убил её зверски, а потом снова изнасиловал! А знаешь, ты, полудурок, кто был его отец? А? Не знаешь, говнорожий? Его отец был Эйнар Чёрный Медведь, такой же разбойник, викинг, ублюдок и берсерк. Ихнюю сраную семейку потому сюда и отселили, чтобы не мешали добрым людям жить спокойно, а ты говоришь – тинг!

Хаген хотел было обернуться на мать непутёвого сына, уточнить, но передумал.

– Добрый, ёж твою мышь, человек, – по слогам выговорил он, глядя на мужичка в упор, – твои уши, верно, забиты навозом, так что мне придётся повторить свой вопрос. Итак, состоялся ли суд на тинге по этому делу, и если так, то КТО ВЫНЕС РЕШЕНИЕ?

– Я, Болле Борода, дроттинг на шхерах, подтвердил решение, – заявил силач с топором, – а вынес его народ. Для этого сходка тинга нам не нужна.

– Кто представлял сторону Бьярки Эйнарсона в этом деле? – с ледяным спокойствием спросил Хаген. Ответом ему было недоумённое молчание. Хаген усмехнулся: – Быть может, добрые люди, кто-то поймал Бьярки Эйнарсона с красными руками? Нет? А может, кто-то был свидетелем этого страшного злодеяния? Кто-то видел, как Бьярки впадает в ярость берсерка? Нет? Да что ж такое. Видать, – заметил юноша, обернувшись к соратникам, – Орм Белый был прав: воистину, бонды глупы и им требуется пастух да зубастая овчарка.

– А вы-то кто такие? – выпалил кудрявый паренёк с факелом. – Пришли средь бела дня, хозяйничаете, как у себя дома! Кто он вам такой, а? Вы что, родичи ему?

– Нет, мы не родичи Бьярки Эйнарсону, – отвечал Хаген, – но мы, викинги Арнульфа Иварсона, морского короля, прозванного Седым, чей корабль стоит на Кракнесте, не спрашиваем соизволения и берём, что пожелаем и где пожелаем!

– Хорошо сказано, – шепнул Торкель, – надо запомнить!

– Нынче же мы желаем взять этого человека, Бьярки сына Эйнара Чёрного Медведя, на поруки и доставить к нам на корабль. Дальнейшую его судьбу решит наш хёвдинг. Это ясно?

– Ха! – раздались возгласы из толпы. – Викинг поимётый!

– Сопли подбери, недоносок!

– Молоко на губах, а туда же!

– Хэ, Тормод, это не молоко…

– А что же?

– А ты догадайся!

– ГАГАГА!!!

– ГЫГЫГЫ!!!

И всё в таком духе.

– Короче, вы, козлы в волчьих шкурах, – Болле утёр локтём раскрасневшееся от смеха лицо, поднял топор и указал в сторону Линсея, – проваливайте отсюда, как и было сказано, а ваш грозный Арнульф сэконунг нам ни разу не указ и не угроза. Это ясно?

– Добрые люди, – не сдавался Халльдор, – нет ли возможности решить дело миром?

– Пусть этот говнюк ответит за своего отца, – прорычал Болле, – а вы, коли желаете за него заступиться, то займите очередь.

– Я с весны никого не убивал, – выступил вперёд доселе молчавший Лейф, – и у меня сильно чешутся кулаки. И я с радостью убил бы всех вас до единого. Потому что, думается мне, этот Эйнар Чёрный Медведь, о котором вы говорите с такой ненавистью, был великим человеком!

– Да что ты? – нехорошо прищурился Болле. – А ну, парни…

Но тут Лейф метнул в него топорик и попал точно в лоб. Хозяин шхер замолк на полуслове, потрогал голову, с удивлением обнаружил кровь на пальцах, а потом рухнул набок, словно подрубленный дубок.

И умер.

И понеслось!

Оружие, не считая ножей, парни оставили на корабле. Кроме Торкеля, который нигде и никогда не расставался с мечом предков – даже в бане, даже когда тешился с очередной девой, Хёггвар всегда был где-то поблизости. Хаген тоже остался с топором, хотя и не по какому-то твёрдому убеждению, а просто по рассеянности. Да и численный перевес был не на стороне викингов. Но их наставник Ингольф Десять Рук не просто так пил своё пиво! Побоище, которое подопечные Арнульфа устроили поселянам, вошло в местные легенды. О нём рассказано в «Пряди о битве на Свиной Шхере», которую впоследствии сложил Фрости Сказитель.

Халльдор перехватил поудобнее посох, увенчанный тяжёлым кремнем, которым можно было как рубить, так и дробить, чем колдун и занялся. Хродгар пнул в живот одного разогнавшегося бонда, смолотил кулаком другого, наклонился, схватил обеими руками топор Болле – и принялся рубить направо-налево.

– Вкруг! – орал он, бешено вращая бородатой гибелью. – Спина к спине!

Викинги сомкнули стальное кольцо, Лейф промешкал, получил дубиной в ухо. Стурле одной рукой втащил его в круг, а другой отомстил за него, проткнув саксом плечо дуболома. На него замахнулся мужик с топором, но Торкель отсёк ему обе кисти. Хаген отбил нацеленный в Хродгара острый кол, двинул обухом в бородатую морду, всадил топор в грудь отцу несчастной Эльдис, разрубил лицо его соседу, пригнулся, кол, нацеленный в печень, рассадил ухо, а Хаген всадил крюк бонду под колено…

Лейф пришёл в себя, схватил чью-то дубинку и пришёл на помощь Халльдору, размолотив в кровавую овсянку с соплями лицо очередного поселянина. Колдун коротко кивнул – и ударил посохом оземь. Почва дрогнула, волна прокатилась под ногами нападавших, разрывая дёрн, с десяток ополченцев грохнулись, об их тела спотыкались другие. Хродгар, Хаген и Торкель подскочили, заработали оружием, избивая оглушённых.

– Что, быдло штопанное? – насмехался Торкель, разрубая очередного противника. – Что, свиная задница, нравится коготь битвы?

Тут его треснули по голове топором, у него всё поплыло перед глазами, на волосы и лицо полилась кровь. Лейф бросился на помощь, вышиб зубы крестьянину, а Халльдор осенил Торкеля посохом и протянул какой-то гриб:

– Жуй, боль пройдёт. Повезло, тебя краем зацепило.

На колдуна замахнулся бонд, Лейф стоял рядом и отвёл удар, ему тут же сломали руку, а Стурле прирезал нападавшего. Хаген тоже получил по голове, но это ему не помешало разрубить обидчика от ключицы до груди и продолжить битву. Ранили и могучего Хродгара, и колдуна Халльдора, да и Стурле получил факелом по морде. И, как знать, чем бы кончилась та битва, но тут Хаген заметил чёрно-багровое пятно на краю обрыва. Затем громовой рёв огласил девять миров – и Бьярки, о котором в пылу сражения все забыли, ринулся на врага.

– Берсерк, – прошептал Халльдор, – истинный берсерк…

Страшно и жалко было смотреть на тёмно-русый комок ярости, в который обратился Бьярки. Босой и голый по пояс, в каждой руке он держал по топору. Кровь и куски мяса летели во все стороны. Глаза покраснели, слезились и дико вращались в глазницах. Искорёженное лицо дёргалось, из груди рвался хриплый рык, пена сочилась изо рта. Железное оружие со звоном отскакивало от кожи, блестящей от пота, словно начищенные доспехи. Факельных ожогов и ударов палиц он тоже не чувствовал. Острый кол ткнулся в живот, но зверь отмахнулся лапой – и снёс голову обидчику. Бонды в ужасе бросали своё жалкое дубьё и бежали прочь, не помня себя, теряя портки и крохи достоинства, причём три человека прыгнули с утёса, откуда хотели столкнуть самого Бьярки.

Берсерк не остановился.

Оглядев бешеным взором поле боя, заваленное трупами, он бросился на своих защитников.

Халльдор и Хродгар переглянулись.

– На счёт три – держи его. Готов? ТРИ!!!

Виндсвалль ткнул посохом в перекошенную окровавленную морду, Бьярки замер на миг, разжал кулаки. Топоры выпали, а Хродгар обнял юношу, сжал в тисках и не отпускал, пока берсерк бился, рычал, выл и горько плакал, а также пускал слюни, которыми заляпал Хродгара с ног до головы. Тут приблизилась его матушка и принялась ласково гладить сына по голове: