Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

– Ну-ну, милый, всё хорошо, Бьярки, всё кончилось, мой медвежонок, всё хорошо, ну, тише, тише, спокойно, всё позади, всё прошло, тихо, тихо…

Берсерк понемногу начал остывать, а потом и вовсе обмяк, как-то сдулся, усох, словно волынка, из которой выжали весь воздух. Хродгар опустил его на землю. Старуха склонилась рядом, сняла с головы платок и начала вытирать пену, пот и кровь с сыновнего лица.

– Скажи-ка, почтенная кэрлинг, – спросил Халльдор, – с ним раньше такое бывало?

– Мне того не доводилось видеть, – не оборачиваясь, ответила старуха, – хотя сказывали всякое. А вот его отец, мой Эйнар… Он однажды пришёл в ярость, когда на нас напал белый медведь. Они сюда забредают зимой…

– Правду говорят, что он был викинг и чинил зло соседям? – спросил Хаген.

– Правду говорят, что он был викинг, – эхом повторила кэрлинг, – но лгут, что он разбойничал на Линсее. Ты что, мальчик, совсем глупый? Разве зверь режет там, где живёт? Ох, добрые юноши, как же мне вас отблагодарить! Может, я чем-то…

– Ах ты мать моя хекса! – досадливо воскликнул Стурле, указывая рукой на море. – «Поморник» отчалил! Без нас уйдут… Ну, решайте уже чего-нибудь!

– Не делай волны, Стурле, – поморщился Торкель, – и так голова болит. А что тут, собственно, решать? Зачем мы полезли в эту драчку? Возьмём Бьярки с собой!

– И верно, добрые юноши, берите, – улыбнулась сквозь слёзы старуха, – тут он точно пропадёт.

– Думается мне, – грустно сказал Хродгар, – тебя, почтенная кэрлинг, мы с собой взять не сможем. Арнульф не позволит. Не знаю, убедим ли его оставить Бьярки…

– Может, по пути их высадим? – предложил Хаген.

– Нет, милые юноши, из огня да в стужу, от варга к троллю – то не по мне. Главное – сыночка моего заберите, а я уж пожила на свете, всё изведала. Я тут как-нибудь сама. Всё, идите. Ступайте, и да хранят вас боги! Я буду молиться на каждого из вас им всем!

У Хагена вдруг предательски защипало в носу. Он отвернулся, подхватил безвольного Бьярки, похожего на соломенный тюфяк, и на пару со Стурле повёл его к берегу. Халльдор поддерживал Торкеля, у которого подкашивались ноги, Хродгар же шумно плескался, отмываясь от крови да берсерковых слюней. Затем погрузились в лодку и отчалили. Гребли все, кроме Бьярки и Лейфа, у которого была перебита кость. Кривой Нос морщился, но не издал ни звука.

Кроме, конечно, ругательств, которые мы тут опустим.

На Свиной Шхере викинги оставили две дюжины трупов и счастливую старуху, вдову Чёрного Медведя и мать берсерка. Женщина провожала их на берегу, махала рукой, а ветер срывал слёзы и трепал седые космы: свой ветхий шерстяной платок она оставила сыну.

Внезапно Бьярки открыл глаза, помотал головой, судорожно вздохнул:

– Ма… матушка… я не… скажи им, я не… это он, Лакси, точно… Эльдис!

И снова потерял сознание.

– Счастливый сукин сын, – проворчал Стурле, – мы тут отдувайся, а он пару дней точно проваляется в забытьи. «Слабость берсерка», так это называется? Да, Халльдор сейдман?

– Нет, – тихо промолвил Виндсвалль, глядя в сторону Свиной Шхеры, – это называется «Прощание с домом».

– Я гляжу, вы отправились рыбачить, да выловили кита? – проворчал Крак, когда юноши настигли корабль и втащили беспамятного Эйнарсона на борт.

– Я бы его разделал да засолил, – посоветовал Невстейн Сало, который был за кухаря, – но, сдаётся мне, он больно тощий. Может, у него червяки в пузе?

– Так вас и эдак корявой кочергой, – высказался Ёстейн клабатер, – берсерк у меня на борту!

– Вечно тебя, Стурле, тянет на подвиги, – буркнул Сигбьёрн, – ладно хоть, жив остался.

– А мне теперь с вашими ранами возиться, – бесстрастно отметил Форни Гадюка, – да вот его выхаживать. Эх, герои…

– Часто благородство кажется глупостью, – молвил Фрости Фростарсон, – расскажите всё, как было, чтобы я мог сложить об этом сагу, а наши братья – вынести вам суд.

– Ну, Хаген, ты самый речистый, тебе и слово, – спихнул ответственность Хродгар.

Хаген пожал плечами – делать нечего! – и рассказал всё, как запомнил.

Арнульф за всё это время не произнёс ни звука. Сидел на кормовом помосте, как орёл на вершине скалы, положив руки на колени, отрешённо глядя на Бьярки. Лицо его застыло, словно то был идол из белого камня. Когда Хаген закончил, Арнульф спросил только одно:

– Он и правда берсерк, этот сын Эйнара? Что скажешь, Халльдор?

– Может, он и не родился берсерком, – молвил сейдман, – но сегодня точно им был.

– Был раз, станет и второй, и третий. Юноши хорошо поступили, что спасли для меня этого бойца, пусть бы он даже виновен во всех злодействах, что ему приписали, – вынес суд Седой, – и мне мало дела до того, чья кровь на лапах у медвежонка. Коль скоро он хорошо покажет себя в бою – каждому из вас дам по гульдену сверх добычи.

– А куда мы, кстати говоря, направляемся? – полюбопытствовал Орм Белый.

– Ну как это – куда, – уголком рта усмехнулся Арнульф, – грабить Эрвингард, конечно же.

После тех слов все бурно стали обсуждать это дело, а про беспамятного берсерка тут же забыли. Хаген усмехнулся – сколь же ловко Арнульф Седой умеет переложить галс…

К вечеру Бьярки Эйнарсон пришёл в себя, но выглядел подавленным, говорил мало и на вопросы отвечал весьма неохотно и нескладно. Да, мол, помню, что вы за меня заступились, что матушка осталась там, на шхере, что вы меня забрали. Помню, что на меня нашло, но всё как в дыму, в какой-то багровой хмари, и гул в ушах. Будто сильный ветер и пение рога.

– Спасибо вам, братцы, что выручили, – сказал Бьярки в заключение, – и прости, Хродгар, что я тебя всего заплевал. Я больше так не буду. Честное слово…

– Да не бойся, – отмахнулся тот, – не растаю.

– Плюй на здоровье, – усмехнулся Торкель. Хродгар показал ему кулак.

– Ты лучше другое поведай, брат берсерк, – попросил Хаген, – за что эти свиные задницы на тебя взъелись? Ты поминал какого-то Лакси. Кто это?

– Лакси сын Болле, – сквозь зубы проворчал Эйнарсон, – он за Эльдис подглядывал, когда она купалась. Я ему сказал, что рёбра посчитаю, а он не верил.

– И как, посчитал?

– Не успел, – тихо рыкнул берсерк, сверкая глазами – боль, гнев и обида сплавились в штормовом котле, превратив янтарь в чернейший уголь, – он её, мразь, и снасильничал, больше некому, а потом меня стали травить, как медведя, как тролля какого-то… Надеюсь, кто-то из вас его положил, ибо я того не припоминаю, а уж его-то я бы запомнил сквозь любое безумие! Жалко Эльдис. Она была забавная. Как сестра мне была…

– Так что ж ты, дурила, не разъяснил им, как оно вышло? – наивно спросил Торкель.

– А кто бы его слушал? – пожал плечами Хаген, удивляясь накатившей злости. – Добрым людям просто понадобился повод отыграться на сыне за отца, и я рад, что мы убили стольких из них. Этот род следует вовсе истребить. Йотуны в людских обличьях не должны плодиться. Твой отец был таким страшным злодеем?

– Не знаю, – грустно улыбнулся Бьярки, – батюшка… у него была тяжёлая жизнь.

– Иногда люди живут по закону, – вставил Дрогвар Хмурый, бывалый моряк с Лифсея, – а иногда – как придётся. Моего отца тоже никто не назвал бы покладистым человеком, его все боялись, шептали – Стюр Убийца, Стюр Головорез… На Лифсее по сей день им пугают детей, но знаете, волчата, что я вам скажу? Я горжусь своим отцом! И то посоветую каждому.

– Благодарю за науку, – поклонился Бьярки, стоя в полный рост и смешно качаясь – не привык к ухабам на морском пути.

Так парни приняли сына Чёрного Медведя в свою стаю, и он не давал поводов о том жалеть.

На четвёртый день подошли к острову Скъяльторн – Башня Щита.

Якорь бросили на юго-западной оконечности острова. Перед тем, как сойти на берег, Арнульф предупредил ватагу суровым голосом:

– Здесь вам не Эльденбю, здесь – Скъяльторн, обитель скъяльд-мэйяр, а это весьма воинственные, обидчивые и злопамятные девы, и недаром их род возводят к валькирьям! Так что держите себя в руках, причиндалы – в штанах, а ваши дурацкие шуточки – за зубами. А то придётся потом собирать и зубы, и причиндалы, и головы по всему острову. Орм, ты за старшего. Невстейн, отвечаешь за воду, пополни наши запасы. Потом обогните остров и пристаньте в Лысом Фьорде на северо-востоке. Завтра я буду вас там ждать. Хаген, Хродгар – со мной.

– А я?! – обиделся Торкель.

– Зад от бугая, – бросил Арнульф, – отрабатывай удар «Небесный камень». Твой отец владел им в совершенстве. Приду – проверю!

К удивлению Хагена, путь до Башни Щита пришлось проделать на повозке с шестью большими колёсами, которая ждала их у берега. Ехали ходко, хоть и тряско. Хродгар, непривычный к подобному способу передвижения, всю дорогу держался за борт, чтобы не свалиться.

– Что вы знаете о скъяльд-мэйяр? – спросил Арнульф, развалившись на переднем сидении.

– Что они жёны берсерков и ведьмы, а вовсе не женщины, – хмуро проворчал Хродгар, – что они волшбою извели народ, и что все мужчины на этом острове – презренные рабы и лижут им пятки, а они мочатся им во рты, будто в корыта.

Возничий бросил на Хродгара мрачный взгляд через плечо. Седой же усмехнулся:

– Ты ничего не знаешь, как я и думал. А что скажет Лемминг?

– Ну, я мало читал… то есть, слышал о щитовых девах, – пожал плечами Хаген, – вроде бы на этом острове стоит самый красивый храм в честь Фрейи Брюнаблики, то есть Сверкающей Доспехами. В замке Скъяльторн живут девушки-викинги, тут их братство… в смысле, сестринство, как у нас в Гравике. Они защищают местный люд от прочих викингов, хоть и не знаю, сколь успешно. Также они участвовали в битвах – об этом порой упоминают. Кажется, они иногда и парней берут в ученики. Больше ничего не знаю.

– Больше вам пока и не надо, – удовлетворённо кивнул Арнульф.

– А зачем ты взял нас с собой? – повозка подскочила на ухабе, Хродгар сдержал ругательство. – Думаешь отдать нас им в учёбу, сэконунг? Думаешь, Ингольф плохо нас обучил?

Арнульф тихо засмеялся. Покачал головой:

– Разуйте глаза, мои волчата, навострите уши, но пасти откроете лишь тогда, когда вас спросят. Это ясно? Вас взял, ибо вам не поздно учиться быть вожаками.

– А Торкелю разве поздно? – спросил Хаген.

– А Торкель – такой же лоботряс, как и его отец, – вздохнул Седой, – вечная ему память.

Их встречали у ворот. Облачённые в доспехи стражницы почтительно опустили копья, невысокая толстушка затрубила в рог, а к повозке подошла, опираясь на красивый резной посох, пожилая госпожа в синем бархатном плаще, в расшитом головном уборе с серебряными височными кольцами, в окружении не менее пышной свиты. Протянула гостям перстнеукрашенную руку. Хагену вспомнилась бабушка, величавая Хрейна кона, королева народа сольфов. Та же стать, тот же взор. Только княгиня Башни Щита была повыше ростом.

Арнульф же поклонился, коснулся губами перстня на указательном пальце владычицы:

– Здравия тебе, Кьялла Модрон, и полную чашу в твой дом! Ты получила ли мою весточку?

– Здравия и тебе, Арнульф сэконунг, – милостиво отвечала владычица, – много радовалось моё сердце, когда дошла твоя весточка, ибо почитали тебя мертвецом. Но что говорить здесь – нынче готова трапеза, а у твоих волчат, думается, и голод волчий.

«Волчата» поклонились и проследовали за старшими, причём Хагену пришлось крепко закусить язык, чтобы сдержать ехидное замечание и дурацкую ухмылку: он себе на беду представил, как Торкель пускал бы слюнки на местных дев. Да и взгляды, которыми мимолётно обменялись Арнульф и Кьялла, не ушли от его внимания.

Обед больше походил на пир в честь дорогого гостя. Одни девушки подносили питьё в оправленных в золото рожках, украдкой бросая на юношей любопытные взгляды, другие играли на арфах и вистлах. Звуки причудливо сплетались, отражаясь от полукруглого свода просторного зала. Среди музыкантов Хаген заметил высокого длинноволосого юношу, который извлекал звонкие звуки, постукивая костяной колотушкой по черепу моржа. Легонько толкнул локтем Хродгара, показал на спиллемана:

– Наверное, он тут проходит учёбу.

– Всяко ему тут живётся, как в Чертоге Павших, – пробубнил здоровяк с набитым ртом, – чисто, прибрано, тепло, светло. Куча девок, да и кормят, пожалуй, трижды в день…

Сам же Хродгар не сводил взгляда с одной невысокой круглолицей девчонки со светлой косой вокруг головы, которая стояла подле владычицы, прислуживая ей. Когда Хаген шёпотом спросил его – что, мол, приглянулась, тот грустно проронил:

– Она похожа на мою Турид…

«Тебе все будут похожи на Турид, – подумал Хаген, – пока Кьярваль Хёкульброк не падёт от твоей руки», но вслух, конечно, ничего не сказал. Он вообще старался держать себя скромно, ел и пил мало, словно лишь из уважения к хозяевам, хотя готовили тут вкусно. Особенно ему понравились пирожки с малиной, ну прямо как в детстве, в полузабытом мире под Круглой Горой. Хродгар, напротив, даже не старался вести себя пристойно: неосмотрительно выпил с бочонок пива и тянул в рот всё подряд, чавкая и рыгая. Видать, заедал подсердечную тоску.

Под конец обеда Кьялла жестом отпустила прислужниц и обратилась к Арнульфу:

– Признаюсь, я мало что поняла из твоего письма, морской король. Ясно только, что тебе не помешает подмога в одном деле. Но, как тебе, пожалуй, ведомо, подобные обращения мы получаем ненамного реже, чем твои братья на Горе Лысого Черепа. И далеко не в каждом походе мы становимся на чью-либо сторону. Почему должны помогать тебе в твоём деле?

– Да помилует меня Фрейя Брюнаблика, – усмехнулся Седой, огладив усы, – чтобы я говорил, будто бы доблестные девы что-то мне должны, и не видать мне удачи, коли я стану требовать чего-либо от их владетельной модрон…

– Прекрати кривляться, – отмахнулась Кьялла с ответной усмешкой, – и говори по сути. Тебе тут кое-кто кое-чем обязан и благодарен, сам знаешь, за что.

– Не знаю, – возразил Арнульф с теплотой в голосе, – но ценю.

Хаген и Хродгар удивлённо переглянулись. А Седой пригубил вина из хрустальной чарки:

– Откуда вы привозите сей дивный напиток? Не с торгов ли на Эрсее? Да, там по осени кипят ярмарки, на которых можно много купить и продать. Особенно – рабов. И рабынь.

Замолчал, смакуя дар лозы. Кьялла модрон прервала тишину с лёгким нетерпением в голосе:

– Отсюда – с подробностями, сын Ивара Хромого!

– Мало стоят мои слова против слов того, кому выпало вкусить радостей доли невольника, – развёл руками Арнульф, – пусть расскажет тот, кто видел сам.

Хаген мало ждал, что придётся вести речи на этом пиру, но, догадываясь, что задумал вождь, быстро глотнул воды, перевёл дух и начал:

– Мне не пришлось долго хлебать горькое пиво неволи, но, думается, достаточно, чтобы составить мнение. Что сказать? Трэлю всюду мало счастья, но в Эрвингарде его вовсе нет. Купцы сбывают рабов гуртом, словно скот, и содержат немногим лучше. Кому с хозяевами везёт, а кому и не очень. Я служил на хуторе Грённстад, на зиму нас отправили работать в Моховую Долину. Сколько умерло там от холода? Сколько надорвалось? Я не считал. Сбился. Мы там были не одни, многие бонды желают взять земли в Мёсендале, которые надобно расчищать от камней и осушать. Иных же, как доводилось слышать, отправляют в округ Эйраскатер, чтобы они работали на тамошних медных рудниках. Как там живётся рабам? Как мертвецам в Нибельхейме, почтенная модрон!

Хаген смолк, отпил воды. Промокнул пересохшие губы. И прохладно усмехнулся уголком рта, глядя в тёмно-синие, властные глаза Кьяллы. Там замерло море – в ожидании шторма.

– Впрочем, это ничего не значит по сравнению с тем, как на Эрсее обходятся с девушками. Парней хотя бы не насилуют… И мечутся на сене в горячечном родильном бреду лани ожерелий, коим не повезло стать честной супругой доброму мужу. И подыхают, как подзаборные суки. Чьё бы сердце не содрогнулось? А многих отгружают на Эстервег. Чтобы они за морем кувыркались на шёлковых простынях с тамошними владыками, пока не появятся первые морщины… Какова их участь после – не мне вам говорить. Но что могу сказать – и что имеет значение – так это счёт. Количество. Больше десятка кнорров и коггов ушло на восток за две недели. Забиты под завязку – на два альна осадка… Сколько рабынь на борту кнорра? Пять дюжин? Меньше? Больше? И сколько их уходит за всё время осенних торгов?

– Юноша складно говорит, – заметила одна из советниц модрон.

Другая же, высокая черноволосая госпожа, нехорошо прищурилась:

– Только один вопрос. Откуда доставляют этих девиц? Что ты можешь об этом поведать?

Голос у женщины был приятный, завораживающе-низкий, как урчание крупной кошки. Хаген вздрогнул: сколь опасна была та красота! – и осторожно произнёс:

– Трудно здесь что-то сказать уверенно, почтенная госпожа. По одежде судить сложно: платье так изнашивается, что порою нельзя прочитать узор, да я в том и не силён, не стану врать. Судя по внешнему виду – девушки там были отовсюду: и с островов, и с фьордов, и с Большого Пути, может, ещё из Алмара или даже из юго-западных краёв… – задумался, напрягая память и мимо воли почёсывая в затылке, и добавил, – а коли судить по выговору, то, конечно, больше всего на Эстервег отправилось северянок. Но, опять же, говорить нам пришлось немного…

– Ты по виду и по речи не был рождён рабом, – сказала Кьялла, – как же ты оказался в неволе?

– Долго рассказывать не стану, просто скажу, что работал на одном хуторе в Боргасфьорде, на нас напали викинги Атли Ястреба, всех, кого не убили, продали на Эрсее. У меня там была невеста. Альвёр дочь Сульдара. Её сожгли заживо. Простите мне эти подробности, – спохватился Хаген, – я не хотел проявить неуважение…

– Нечего тут прощать, – милостиво кивнула Кьялла, – пусть теперь твой король ответит, не вознамерился ли он часом разграбить Эрсей?

– Твоя проницательность, Кьялла модрон, сравнится лишь с твоей красотой, – расплылся в улыбке Арнульф, – именно таков мой замысел. И, думается, ваша помощь не будет лишней.

– Подобные слухи долетали до нас, – проговорила владычица гневным рокотом прибоя, – но не так велика наша сила, чтобы тягаться с хёвдингами на Эрсее. Теперь мы видим, что нашёлся тот, кому по плечу это большое и славное дело! Сколько человек тебе нужно?

– Столько, сколько несёт боевой корабль.

– Оставайся под нашим кровом, Арнульф Иварсон, со своими людьми. Мы будем совещаться и утром дадим ответ!

Хаген высказал нижайшую просьбу посмотреть знаменитый здешний храм Фрейи. Хродгар подумал и присоединился. Тогда Кьялла приказала позвать того парня, что играл на моржовом черепе, чтобы тот был провожатым для сверстников.

Парня звали Хёрд. Он был родом с острова Альдей. Его отец был главным музыкантом при королевском дворе в Альдастейне. Старших сыновей ему удалось пристроить на хорошие места, но Хёрд был младшим, а какова доля младшего сына – нет нужды говорить…

– Вот и сижу тут с семи годков, – рассказывал Хёрд, водя гостей по залам и переходам замка.

– Как тебе тут живётся? – спросил Хаген. А Хродгар сочувственно добавил:

– Тяжко, пожалуй, удержать селёдку с штанах, когда вокруг столько наживки!

– Нет, не очень, – отмахнулся Хёрд, – густо растёт здесь сладкая малина нарядов, и, коли подойти к делу с умом и чувством, можно отведать этих ягод, – осклабился, подмигнул парням, – если у вас есть голод до мёда лип ожерелий, то это можно устроить!

– Я не прочь, – усмехнулся Хродгар, почёсывая в промежности, – а ты, братец-лемминг?

– Воздержусь. Я бы лучше провёл вечер за книгой, коли здесь имеется бокенсаль.

– Здесь роскошный бокенсаль, – похвастал Хёрд, – как раз при храме. Идём, покажу!

– Тебя Торкель засмеёт, когда узнает, – предупредил Хродгар.

– Торкелю я выбью зубы, потому что он лоботряс, – добродушно молвил Хаген и обратился к провожатому, – а что это за инструмент, на котором ты играл? Никогда не видел подобного!

– Арфу и вистлы, волынку и лютню я уже освоил, – самолюбиво хмыкнул Хёрд, – а та штука, о которой ты говоришь, называется ростунг-скёлль[49]49
  Ростунг-скёлль – «череп моржа»: музыкальный инструмент, неизвестный, разумеется, в Скандинавии, но его модификация бытовала у дикарей верхнего палеолита. Так, на стоянке Мизино (т. н. мизинская культура, вилендорф-костенковский комплекс) были обнаружены а) ударная установка из тазовой кости мамонта; б) ксилофон из челюсти мамонта же; и в) – череп несчастного животного (барабан?). Археолог Сергей Бибиков пришли к выводу, что это музыкальные инструменты. В специальной литературе даже упоминаются графические ноты, которые он якобы расшифровал и воспроизвёл музыку времён палеолита. Сегодня её с успехом исполняет в Чернигове военный оркестр Северного оперативного командования украинской армии.
  Сам не слышал, но, говорят, впечатляет.


[Закрыть], потому что сделан из черепа моржа. Дорогой инструмент, но хорошо звучит в просторном зале, не так ли?

– Звучит прекрасно, – похвалил Хаген, – особенно в умелых руках. А если сделать подобное из черепа овцебыка, звук, наверное, будет глуше и ниже.

– Неплохо ты соображаешь в музыке! – одобрил спиллеман.

– А ты здесь только играть выучился? – спросил Хродгар. – Или драться – тоже?

– Отнюдь! Учат и владеть оружием. Это может показаться странным, но Фрейя, покровительница скъяльд-мэйяр, это не столько богиня любви, как думают многие, сколько божество военных союзов, юношей и девушек, едва покинувших отчий порог. Впрочем, глядите сами!

Святилище оказалось и впрямь роскошным. Просторный круглый зал освещался через застеклённые стрельчатые окна. Дощатый пол выстелен коврами, белёные стены – вышитыми картинами. На одной Фрейя верхом на вепре с золотой щетиной вела гневную беседу с великаншей Хюндлой, на другой – ехала над Лесом Мрака на колеснице, запряжённой кошками, на третьей – парила над полем битвы в окружении валькирий, а ветер трепал соколиные перья на её плаще. Были и такие картины, где Фрейя бесстыдно предавалась любовным утехам, занималась колдовством, пировала в своём небесном чертоге в окружении павших витязей. Длинное полотно изображало обряд: юноши и девушки приносили клятвы, окропляя своей кровью алтарь богини.

Но больше всего запомнился Хагену идол прекрасной ваны над храмовым камнем. Умелец вытесал из белого мрамора высокую, властную и пленительную женщину. На плечах её лежал длинный плащ, отороченный перьями хищных птиц. Белое манящее тело плотно облегала сверкающая кольчуга. Ожерелье переливалось самоцветами на пышной груди. Золотые локоны вольно свивались волнами, источая сияние. Сладкая угроза сочилась из уст, полуоткрытых в улыбке. Синие глаза затягивали в морскую бездну.

– Воистину, это не богиня разврата и плотских утех, – прошептал Хаген, – это богиня свободы и судьбы молодого героя.

А про себя добавил: «Но – не моей судьбы».

Хродгар же рассмеялся странно и невесело:

– Ясно теперь, чего это скъяльд-мэйяр так взволновались от твоего рассказа! Вождь наш очень здорово придумал искать у них помощи.

Больше ничего важного в тот день не случилось. Хёрд познакомил Хродгара с чашницей Кьяллы модрон, милой круглолицей Альвхильдой, и знакомство это было весьма близким, к немалому обоюдному удовольствию. Хаген же, как и хотел, провёл остаток дня и полночи в бокенсале за мудрёной книгой Карла Младшего сына Гудстафа со страшным названием «Размышления над „Сказанием о Людях Пустоши“, „…о Трёх Священных родах“ и о судьбах Севера». От этого чтения у юноши распухла голова, но он рассудил, что лучше голова, чем пузо или то, что ниже. Мало что понял, кроме того, что этот Гудстафсон гораздо глубже постиг древнюю премудрость, нежели его наставник, Сигмунд Фроди, которого часто поминал Арнульф. Остаток ночи Хаген размышлял о том, какие божества отбрасывают тени, под которыми живут народы Севера, и не сами ли люди удлиняют эти мрачные тени себе на беду.

А спать он не спал. Решил, что коли Халльдор наколдует западный ветер, то выспаться можно будет и на борту. Там удобно, как в кресле-качалке.

Наутро Кьялла сообщила хорошую новость:

– Мы тут посовещались, и я решила, что, коли ты, Арнульф Иварсон, будешь предводителем в этом походе, то и нам будет удача присоединиться, чем бы ни кончилось это дело. Снарядим драккар и отправим сразу за тобой. Ты подождёшь нас на Хаугенбрекке?

– Идите сразу на Киль, – сказал Седой, – кто поведёт соколих?

– Одна босоногая девчонка, которую некогда спас один бородатый герой, у коего тогда было поменьше седины в голове, – поклонилась та самая черноволосая госпожа, что вчера выспрашивала Хагена о девицах.

– Благодарю тебя, Ньёрун Чёрная, – кивнул Арнульф, – добычей не обижу.

– Не за добычу станем драться, – заверила Ньёрун, – но пламя прилива не помешает. Однако имеется одно условие, сэконунг…

– Я помню, – покивал Седой, – никаких пленных, никаких рабов. Свобода или смерть. И не зваться мне морским королём, – властно добавил старик, – коли мои люди ослушаются приказа!

На том и расстались.

Уже на борту «Поморника» сэконунг заметил Хагену:

– Ловко же ты наплёл им о нелёгкой девичьей судьбине! Я тебе должен…

– Я не сказал ни слова лжи, – с ледяной учтивостью промолвил Хаген.

– Да? – безмятежно хмыкнул Арнульф. – А зря. Шибче бы рассердились… Но я всё равно тебе должен. Очень ты полезный ручной лемминг!

Халльдор наколдовал ровный западный ветер, и «Поморник» два дня шёл намеченным путём. Но то ли сейдман что-то перепутал, то ли морские духи решили подшутить над викингами – на подходе к острову Курганных Круч поднялся такой туман, что его можно было рубить топором. Колдун недоумённо пожимал плечами, но Арнульф отмахнулся: главное – вовремя на месте.

Когда же до Хаугенбрекка оставался пяток фадмов, послышался плеск и скрип весла.

Чужого весла.

И – песня хриплым мужским голосом.

– Я – юный мореход, и сага моя грустна, – донеслось из тумана, – обернуться бы дроздом, весточку милой снести… Эй, на корабле! Вы откуда?

– А ты кто такой? – возвысил голос Арнульф.

Расточилась седая взвесь, и прямо перед носом драккара возникла лодчонка. Там сидел человек с виду зим тридцати, не старше, чернобородый и черноволосый, крепко сложенный, с выдающимся крючковатым носом. Он кутался в алый плащ с вышитым вороном. Рядом лежала удочка и набор рыболовных крючков.

– Я – Хравен, сын Уве Рыжего, сына Рагнара Кожаные Штаны, – представился рыбак.

– Не доводилось слышать о твоих родичах, – заметил Арнульф.

– Кто ныне правит в Лондоне? – спросил Хравен.

– Где? – переспросил Арнульф.

– Всё понятно, – пробормотал человек, – точное время, но не то место. Вот так живёшь себе и полагаешь, что боги создали девять миров, а на самом деле миров до сраной жопы. Если долго и упорно идти дорогой чайки, то можно зайти куда угодно… Возьмите на борт усталого рыбака!

– Какая мне выгода брать тебя на борт? – спросил Арнульф, а Слагфид Охотник и Форни Гадюка натянули тетивы на луках, целя в чужака.

– Я – сейдман, – широко улыбнулся Хравен.

– У меня уже есть колдун, – возразил Арнульф.

– А у меня есть волшебный плащ, который предвещает победу, если использовать его как знамя. Он называется «Ворон». Его выткали дочери Рагнара…

– Что за странные речи ты ведёшь? – нахмурился сэконунг.

– Считайте их речами безумца, которые ничего не стоят, – развёл руками Хравен, – однако, думается мне, иные слова стоят для тебя подороже, старый викинг!

– Слушаю тебя, чародей.

– Вчера я видел к востоку отсюда здоровенного белого сокола. Он кружил над берегом.

Арнульф сэконунг переменился в лице. Жестом приказал стрелкам опустить луки.

– Ты купил себе место на корабле. Добро пожаловать!

7

Вожди с советниками сошли на песок острова Киль, чтобы держать совет.

Бьёлан Тёмный, сын Сумарлиди, ярла с Геладских островов, пришёл раньше срока и успел разведать, чем пахнет в славном городе Эрвингарде. С ним прибыл Рэфкель Лосось, сын Рорика Неудачливого с Риксхорна, он же – племянник Хакона Большой Драккар. Дядька отпустил родича поразвлечься. Рэфкель порадовал Арнульфа известием, что хотя сам Хакон и не причастится королевской добычи, но готов подстраховать «Поморник» у Ёстерлага.

– А то мало ли кто ещё пронюхал, – хохотнул Рэфкель, – мертвецы хорошо пахнут!

– Юноша знает толк в изысканных яствах, – похвалил его Хравен, – славный юноша!

Обоих чародеев Арнульф взял с собой на остров. А также Орма, Крака, Хагена и Хродгара. Столько же советников взял и Мар Тощий. Его корабль «Дюнфар» пришёл одновременно с драккаром Ньёрун Чёрной, изящным стругом «Ратная Стрела». Босоногая девчонка, обязанная Арнульфу свободой и честью, нынче мало походила на несчастную рабыню или добропорядочную супругу бонда: высокая, статная, в тёмно-синем бархатном плаще и добротном хауберке, она сидела в окружении таких же валькирий, держа на сгибе локтя высокий шлем, украшенный крыльями чайки. Когда щитовые девы сошли на берег, Рэфкель уже приготовил рыжую морду ухмыляться, но Бьёлан пихнул его локтём в бок. Рэфкель надел кольчугу и отделался синяком.

Иначе был бы перелом ребра.

Мар же Тощий, сын Дюггви, ничему не удивлялся и ничему не улыбался. Хаген подумал, что бывший побратим Атли Ястреба больше похож на мёртвого, чем на живого: не было света в серых глазах, лишь угрюмая, пугающая решимость – и мертвенная мгла.

Самого Хагена слегка трясло: от холода, от волнения и от страха. Что решат вожди? Не сегодня-завтра – в бой, в первый настоящий бой! Умереть? Обидно пасть молодым, но коли такова судьба, следует исполниться решимости! Получить увечье, стать калекой? И к этому внук королей себя приготовил: ножом по венам, пока никто не видит, и – дорога во тьму. Незачем жить слепым, глухим или безруким, жалким человеческим обрубком! И неважно, что «нет проку от трупа»! Но – струсить, показать спину, дрогнуть и скрыться на телами соратников? Этого Хаген боялся до безумия, до тошноты, до слабости в коленях и бешеного сердцебиения. Не знал, сможет ли сдержаться, чтобы не удрать с поля битвы. Побоища на Сельхофе и на Свиной Шхере казались теперь не опаснее детских потасовок под Круглой Горой…

Некстати вспомнились родичи: грустный отец с трубкой в зубах, заботливая дурочка Финда, перед которой вдруг стало стыдно за дерзости, суровый дедушка-король, скупой на ласку и похвалу, и другой суровый король, дядя Исвальд, сорванцы-одногодки, прыжок с Белого Склона, бабушка Хрейна, мудрейшая из женщин… Вспомнился Тунд Отшельник и посвящение в храме Эрлинга. Вспомнились фигурки-тэфли и слова годи: «…не каждый умеет вырастить свою судьбу. Для этого нужно умереть. И это лишь начало». И другие слова: «В этом мире душа человека не может быть цельной. Для дома и храма хорош один лик, но в походе от него мало толку, и наоборот: волку битвы нечего делать там, где мирно горит очаг». И ещё: «…ты, думается мне, станешь истинным викингом, Лемминг Белого Склона».

Потом пред мысленным взором развернулись паруса «Скеглы», летящей мимо битвы кракена и кашалота, ватага Фарина скипера, страшный лик Хеннинга Вихмана – и древнее море, раскрывшее объятия своим непутёвым сынам…

Позже Хаген попросит Хродгара:

– Коли увидишь, что я хочу сбежать, отруби мне ногу. Будь так добр.

– Нууу, ты чего, – потешно промычит здоровяк, заключит Лемминга в объятия, словно брата, и шепнёт, – я и сам боюсь…

– Ты?! – недоумённо уставится на побратима Хаген.

– До усрачки, – покраснеет Хродгар, – не говори никому…

Никто не засмеётся. Даже Торкель не отпустит никакую грязную шутку. Но то будет после…

…Седой развернул перед вождями карту славного города Эрвингарда:

– Нападём сегодня, в час, когда солнце на западе. Одновременно. Мы с Маром ударим сюда, где жарче всего, там корчмы и гостиные дворы, полные моряков и викингов. Очень надеюсь, этим вечером они будут пьяны как полено. Щитовые девы – сюда, где невольничий рынок. Здесь – бараки для рабов. Тут – оружейная палата. Всё просто: освобождаете невольников, раздаёте им оружие, и – на выбор: либо к нам на подмогу, резать работорговцев, либо на корабли и прочь от Эрсея, либо – куда угодно, только чтоб на нас не попёрли и не мешали… да, Хаген? Есть что сказать?