Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Ещё – не желал.

– Может, я и полудурок по твоему мнению, – тихо произнёс юноша, – но камни тверды, вода – мокрая, солнце движется с востока на запад, а дерьмо воняет. У меня выбор небогат.

Арнульф вздохнул. Сдался:

– Сними кольцо. Так. Подними над головой. Клянись.

– Есть какие-то особые слова клятвы на такой случай?

– Говори, что у тебя на сердце. То – самая крепкая клятва.

Тогда Хаген Альварсон поклялся на кольце, на крови, поклялся оружием и бронёй, бортом ладьи, хребтом коня, морем и ветром, огнём и землёй, призывая в свидетели всех духов и предков, поклялся своей удачей и судьбой, что отныне станет служить Арнульфу Седому Иварсону и умрёт за него, коли станет нужда, до тех пор, пока сам Арнульф не освободит его от присяги – или смерть не сделает это раньше. Морской король пообещал в ответ, что никогда не обидит своего человека ни словом, ни делом, ни едой, ни долей в добыче, и научит всему, что должно знать и уметь мужу, коль он хочет зваться викингом.

Солнце робко выглядывало из-за облаков, но глаза старика и юноши сияли ярче в тот миг. Они оба были счастливы и не имели сил этого скрыть.

Прядь 4: Стая Седого

 
Выпей – может, выйдет толк,
Обретёшь своё добро,
Был волчонок – станет волк,
Ветер, кровь и серебро.
 
 
Так уж вышло – не крестись —
Когти золотом ковать,
Был котёнок – станет рысь,
Мягко стелет, жёстко спать!
 

Наталья О'Шей. «Оборотень»

 
Пряный запах темноты,
Леса горькая купель,
Медвежонок звался ты,
Вырос – вышел лютый зверь
 

Там же.

1

Крак Кормчий, сын Траусти, был родом с острова Скипей. Ему не было и тридцати зим, но тёмные волосы и бороду уже тронула седина, обветренное лицо прорезали ранние морщины, взор был мрачен, а речь – коротка и прохладна. Никто не назвал бы его приятным человеком, да только немногие могли бы сравниться с ним в искусстве вождения кораблей, и все это признавали, хотя и с неохотой.

– Короче – это как раз тот, кто мне нужен, – пояснил Арнульф.

Островитянина, как и говорил Хакон, обнаружили в корчме «Пузырь». Его как раз убивали. Двое здоровяков держали Крака, скрутив руки, а хозяин приставил нож к шее. И явно не для того, чтобы подровнять кормчему бороду.

– Хэй, добрые люди! – Арнульф распахнул двери пинком, весело сверкая глазами. – Не спешите резать ворону, на свете полно жирных кур! Что проку от трупа? Чем он провинился?

– Задолжал! – гневно сопя, буркнул хозяин. – Всю зиму, гнусов сын, просидел в «Пузыре», обещал заплатить, а теперь – нету, мол, завтра, мол… На завтрак я ем овсянку с сельдью, а не пустые слова! Пусть или лодку отдаёт, или идёт ко мне в рабы. Или сдохнет.

– Сколько он должен? – Арнульф запустил руку в кошель.

– Триста марок.

– Двести сорок восемь! – Крак подал хриплый голос, удивительно подходивший к его имени, да и к облику. – И это даже многовато за твою дыру – точно, мочевой пузырь йотуна!

– Захлопни клюв, Крак, – дружески посоветовал Арнульф, отсчитывая корчмарю тридцать полновесных золотых монет, – пустите эту птицу и пусть летит за мной…

– Сожгу во славу Локи этот сарай, – проворчал Крак вместо благодарности, когда они вышли наружу и направились на пристань, – ты ему переплатил, Орлиный волк.

– Слыхал, ты ищешь работу? – сходу спросил Арнульф.

– Истинно так.

– Твоя лодка при тебе?

– На пристани. В сарае.

– За долги не отобрали?

– Не должны. Заплатил за месяц вперёд, – уверил сын Траусти.

– Ты такой человек, что скорее заплатишь за лодку, чем за себя? – спросил Хаген.

– А что тебя удивляет, сынок?

– Я тебе не сынок, – резковато заметил Хаген.

– Уж пожалуй, – Крак оглядел парня с едва заметной ухмылкой, – ты староват, чтобы быть моим ублюдком. Будем знакомы! Крак сын Траусти со Скипея.

– Хаген сын Альвара по прозвищу Лемминг, – пожал протянутую руку, – из Равенсфьорда.

– Твой сын, Арнульф? – усмехнулся Крак. – Похож!

– Будем считать, – вернул усмешку Седой, – я его усыновил.

– А от меня тебе чего надо?

– А чего от тебя может быть надо? Мне нужен кормчий.

– Я слыхал, тебе нужен не кормчий, а корабль, ибо твой «Бергельмир»…

– Нет больше моего «Бергельмира»! – возвысил голос Арнульф, и Хаген вздрогнул от чужой боли, пронзившей воздух. – Я иду в Гравик за ладьёй и людьми. Ты со мной?

– Охотно, – без дальнейших расспросов кивнул Крак.

Тем же вечером шестивёсельный скейд, которой Крак любовно звал «Старухой», покинул Хединсфьорд и ходко устремился на северо-восток. В открытом море Крак поставил парус, и лодка ожила, несомая боковым ветром. Хаген спросил, не будет ли разумнее заночевать на шхерах, но сын Траусти даже не глянул в его сторону. Арнульф пояснил: мы спешим, если ветер переменится или, не приведи Кэльдана, утихнет, придётся грести, а я, мол, старенький, спину сорвал в Моховой Долине, так что оставим шхеры троллям – пусть пока там гуляют…

– А кроме того, – добавил Седой, – нас ведёт такой стернман, что не нужды беспокоиться.

Старик явно доверял Краку, да и сам Хаген залюбовался, как ловко островитянин обходится с кормилом и парусом. Попросился было помочь, но Крак буркнул:

– Завтра, как рассветёт. Нынче не такое время, чтобы ты лез мне под руку. Спи давай!

Хаген пожал плечами, накрылся с головой пледом и заснул, качаемый волнами, точно в люльке, а ночное море шептало колыбельную без слов. И впервые за много дней сон его был лёгок.

2

Через пару дней задул встречный ветер. Кормчий вертел парус то так, то эдак, стараясь приноровиться к дыханию Кэльданы, но к вечеру даже он устал. Арнульф заметил это:

– За вёсла! Правим к берегу. Как говаривал учёный муж Сигмунд Фроди: «Не можешь срать, не мучай жопу». Пристанем до утра на Норднесе.

Норднесом звался мыс на северо-восточной оконечности полуострова Сотисвэрд. Огромный меч, выточенный из гранита, врезался в море на четыре раста к востоку от Хлордвика. Сказание говорило, что в древние времена тут жил великан Соти, который никому не давал покоя. Потом его сразил Тэор: громовой молот раздробил тело йотуна в пыль, и только каменный клинок остался невредим. Так и возник полуостров Сотисвэрд – Меч Соти. На юге почва была не столь камениста, потому люди давно его заселили, но на севере, в бесплодных красно-серых скалах, могли жить разве что тролли – да ещё морские птицы, гнездившиеся там во множестве.

Потому морестранники весьма удивились, обнаружив на берегу костёр.

И человека, коптившего в дыму жирного тупика.

Завидев гостей, бродяга вскочил, наставив на пришельцев зазубренный гарпун. Багровые блики костра играли на молодом лице, отражались в затравленном волчьем взоре.

– У меня ничего нет, кроме жизни, – послышался ломкий юношеский голос, – но её просто так не отдам!

– Успокойся, добрый человек, – Арнульф положил копьё наземь и миролюбиво поднял руки, – мы такие же скитальцы, как и ты, и хотели бы погреться у твоего костра. Мы небогаты, но можем поделиться ячменной лепёшкой и можжевеловой настойкой!

С этими словами Хаген достал из дорожной сумки мех акавиты, преломил хлеб и протянул угощение ровеснику:

– Пожалуйста, убери гарпун: я не кит, а всего лишь Лемминг.

– Лемминг? – удивился парень, опуская оружие и принимая скромный дар.

– Меня так прозвали: Лемминг Белого Склона. Друзья зовут меня Хагеном, сыном Альвара. Как нам звать тебя? Как ты зовёшься меж друзей?

Парень резко откинул пряди со лба, хлебнул настойки, сплюнул вбок. Отсвет костра не мог разогнать ледяную мглу в его глазах.

– Никак не зовусь меж друзей, ибо нет у меня друзей, – голос дрожал струнами арфы – обида, холод и гнев, – а вы можете звать меня Торкелем, сыном Ульфа Серого.

– Ульфа Серого из Адальсфьорда? – двинул бровями Арнульф.

– Ты знал моего отца, добрый человек? – прошептал Торкель.

– Знал, – кивнул старик, – только я тебе не добрый человек. Я – Арнульф Иварсон.

Юноша пару мгновений бестолково хлопал глазами, затем преклонил колено:

– Честь для меня привечать у огня самого Седого Орла, сына Ивара Хромого!

– Для меня радость видеть сына Серого Волка, – сказал Арнульф, усаживаясь и грея руки над жаром, – старшего Волчонка я знаю, теперь и с младшим познакомился. Что же, славную тризну справили вы по Ульфу сыну Эйольфа? Как живётся твоему брату? И отчего ты тут сидишь один, словно бродяга или изгнанник?

– Славную тризну справили мы по нашему батюшке, – кивнул Торкель, – и поставили памятный камень на берегу фьорда. Каждый, кто идёт на Адальборг, может его видеть! А что же до моего брата и до того, почему я тут… – юноша вздохнул, приложился к меху, слегка поморщился, отломал крыло тупика, закусил. И, глядя ему в глаза, Хаген подумал, что, верно, не мяса вкус в пасти Волчонка, а горький пепел.

– Поведай нам сагу своей жизни, Торкель Ульфсон, – неожиданно подал голос Крак, усаживаясь рядом с Арнульфом и нарезая печёную грудинку – сперва вождю, после – себе, – ночь долгая, спать нас не тянет, а на твоём сердце гора горя. Часто станет легче, коли поделиться с другими своей печалью. Быть может, мы сможем помочь в твоей беде, а ты станешь полезен в нашем деле. Верно, Арнульф Иварсон?

– Послушай, Торкель, что поёт эта птица, – кивнул старик, – ибо поздно понял Крак сын Траусти, как важно чувствовать плечо побратима. Но лучше поздно, чем никогда.

– Нет больше старшего Волчонка, – тихо проговорил юноша, зябко кутаясь в плащ, – и никто не заплатил за его смерть. Ни серебром, ни золотом. Впрочем, – добавил он с горячей, хмельной злостью, – за Торольфа Храброго не возьму ни серебра, ни злата! Я возьму только жизнь…

Ульфом Серым звался один человек. Он жил на Граэнстаде – Дворе Серого в Адальсфьорде, что в Эстарики. В молодости он был викингом и ходил в банде Арнульфа Иварсона. Когда же голова его поседела, он осел в Адальсфьорде, взял там землю и построил усадьбу. К тому времени у него было двое сыновей от разных матерей. Старшего звали Торольф по прозвищу Храбрый, а младшего – Торкель. Торольф рано возмужал и был похож на отца. Первый раз он отправился в викинг, когда ему сравнялось тринадцать. Он хорошо показал себя на море и в битве, а к двадцати годам сам стал хёвдингом и получил боевой корабль. Он каждое лето ходил в набеги в дальние страны, прославился и разбогател, и от него многого ждали в будущем.

В то время Восточными Заливами правил Эгиль Эриксон из Сканесфьорда. Все почитали за лучшее платить ему дань или по крайней мере не навлекать на себя его гнев. Дошло до того, что он обложил податью жителей Сторвега к востоку от Бьёрндаля. Там жили дикари: оленеводы да охотники. Они платили пушниной. Эгилю нужен был надёжный человек, чтобы держать их в повиновении. Тогда ему посоветовали пригласить на это дело Торольфа, хотя были и другие желающие: Асбьёрн Короткая Борода, братья Торстейнсоны и всякие прочие. Но эти люди, хотя и долго служили Эгилю конунгу, не показались ему надёжными: знал он, что каждый из них не упустит случая урвать кусок шире собственного горла. Потому и согласился, чтобы Торольф собирал для него шкуры да меха с побережья.

Ульф Серый сказал на это:

– Думается мне, мало удачи тебе будет служить Эгилю конунгу, и нашему роду такое дело не принесёт счастья, но ты ведь всё равно поступишь, как считаешь нужным.

Торольф сказал:

– Не хочу печалить тебя, отец, однако такова моя воля.

Вот прошло три зимы, и Торольф хорошо справлялся с порученным: все при дворе короля щеголяли в соболях да песцах. Но песец – хитрый зверь и крадётся незаметно. Подкрался и к Торольфу. Тогда как раз умер Ульф Серый, и Торольф пригласил Эгиля конунга на тризну по родителю. Прибыли с королём и Асбьёрн, и братья Торстейнсоны, и всякие прочие. И славно гуляли в Граэнстаде восемь дней. А на девятый вечер Асбьёрн склонился подле короля и негромко молвил ему на ухо:

– Погляди-ка, в какой роскошной норковой накидке ходит Сигню, жена Торольфа! Погляди-ка, сколько золота и серебра в этом доме! Даже рабы носят меха. Думается мне, Волчонок таскает в пасти многовато добра мимо твоей казны! Не так было бы, когда бы данью сааров занялись сыновья Торстейна Толстого или любой твой покорный слуга.

– Не надобно теперь наушничать мне на Торольфа, – сказал Эгиль, но в тот вечер сидел хмурый, как окутанная грозовыми тучами скала на Хергенесе. Торольф заметил это и наутро подарил конунгу роскошную шкуру белого медведя да в придачу к ней – нарядную шубу на меху снежного барса:

– Желаю, чтобы ты здравствовал, Эгиль Эриксон, и твоя сиятельная супруга, ибо не знаю подобной благородной четы во всей Стране Заливов, да и за её пределами тоже не знаю!

Тогда Эгиль улыбнулся и обнял Торольфа, но задерживаться не стал, а отбыл пополудни.

– Как знать, мой господин, – шептал по дороге Асбьёрн, – сколько ещё барсовых да медвежьих шкур утаит этот герой! Позволь мне занять его должность на одну зиму, и я докажу, что у Волчонка морда в пуху.

– Поразмыслю над этим, – мрачно отвечал Эгиль.

А надобно сказать, что у Эгиля был сын Эрик, которого с малых лет прозвали Волчья Пасть. Он был дружен с Асбьёрном и молодыми сыновьями Торстейна. Кровь кипела у него в жилах, а голод славы и власти толкал на тропу ясеневых драконов. И так получилось, что однажды, когда Эйлиф конунг из Хединсфьорда бросил вызов Эгилю, и короли Эстарики схватились при Хергефьорде, Торольф был занят на востоке и не смог принять участие в той битве. Там пал Эгиль конунг, и говорили, что не обошлось без клыков Волчьей Пасти. Так это или нет, а битву при Хергефьорде владыки Восточных Заливов проиграли, хотя бы и с малыми потерями, коли не считать гибели конунга. Но их власть в Эстарики пошатнулась. В Скёлльваге спешно созвали тинг и решили, что пусть Эрик Волчья Пасть будет отныне правителем. А в советники молодой король назначил Асбьёрна Короткую Бороду.

Когда Торольф прибыл с очередной данью и был готов принести клятву верности новому конунгу, Эрик сказал так:

– Где ты был, Волчонок, пока мы бились при Хергефьорде? На что мне твоя пушнина, когда пал мой отец, а люди говорят, что не столь силён владыка Сканесфьорда?

– Честно служил я Эгилю конунгу, – ответил Торольф, кланяясь не слишком низко, – но коли слышу ныне такие речи, то не предложу дружбы его сыну. Возьми эти шкуры да меха как выкуп моей чести, а больше мне нечего тебе сказать, Эрик Эгильсон!

И отбыл из Сканесфьорда спешно, как только мог.

Недостаточно спешно.

Когда он прибыл домой, то обнаружил в гостях Асбьёрна Короткую Бороду, сыновей Торстейна и прочих добрых людей. Они пировали на Дворе Серого, словно у себя дома, а Сигню, жена Торольфа, им прислуживала. Торкель не прислуживал: ждал брата на пороге.

– Здравствуй ты ныне, Торольф Ульфсон! – приветствовал его со смехом Асбьёрн. – Мне весьма по нраву твой дом, твоё добро и твоя супруга. Но твой брат был не слишком учтив. Ты уж поговори с ним, объясни, как подобает держать себя с гостями. Особенно тому, за кого теперь никто не даст и ломаного эйрира!

Торольф прозвался Храбрым, но, поймав испуганный взор Сигню, он стал просто безрассудным. Побледнел, выхватил меч и бросился на незваных гостей. Торкель не успел не то, что прийти на помощь брату, а и сообразить, что к чему, когда всё кончилось. Торольф зарубил обоих братьев Торстейнсонов, искромсал в круговерти клинков с десяток хирдманов, но Асбьёрн извернулся и всадил секиру в спину старшего сына Ульфа. Подскочили другие, принялись рубить и не успокоились, пока Торольф не превратился в груду кровавого мяса и костей.

Сигню коротко вскрикнула и потеряла сознание.

Торкель выскочил наружу – позвать людей Торольфа на помощь, но оказалось, они всё прекрасно видели. Просто стояли, зачехлив оружие, и молча наблюдали. То было неслыханное дело, чтобы хирдманы не заступились за своего хёвдинга, но, как изведал Торкель, бывает на свете и такое. Асбьёрн навис над парнишкой, словно ледяная гора:

– Тебя тоже убить, ублюдок, или сам сдохнешь?

Торкель затравленно оглядел окровавленную, заваленную телами гостиную, метнулся к останкам брата, схватил меч и бросился наутёк. Асбьёрн онемел от такого, но быстро опомнился:

– Чего стоите? Хватайте выблядка!

Не схватили. Не дали люди Торольфа: стали стеной, ощетинились сталью. Гиссур Кишка, побратим старшего Волчонка, вышел вперёд:

– Наш хёвдинг утратил удачу, но Торкель здесь ни при чём. От него тебе не будет урона, так что пусть убегает и живёт изгнанником. Уходи, Волчонок, уноси ноги!

Торкель не слышал. Он нёсся прочь от Граэнстада, от Асбьёрна и павшего родича, от предателя Гиссура и несчастной Сигню, которую теперь никто не защитит. Уходил сквозь боль и стыд, сквозь пелену горьких слёз, сквозь память и долг. Бежал на север, унося единственное наследство – меч Хёггвар, Секущий, чья рукоять помнила ладони отца и брата.

– Я отомщу, – клялся Торкель ветру, морю и скалам, срывая голос, – я найду Асбьёрна Короткую Бороду, где бы он ни был, на земле или под землёй, на море или за морем, при дворе конунга или в лачуге бродяги, в Нибельхейме или в Вельхалле. Найду и спрошу за всё!

Разрезал ладонь клинком, напоил сталь кровью, вознёс железный коготь к небу:

– Пусть я приму смерть от этого меча, коли не сумею отомстить!

Ответом ему были тяжкие удары прибоя, отзывавшиеся в юном сердце.

– Так что же, – недоверчиво осведомился Арнульф, когда Торкель окончательно охрип и замолчал, – никто из соратников твоего брата не стал на его защиту?

– Ни один не шелохнулся, – прошептал юноша.

– Скверное дело совершил Гиссур Кишка, – заметил старик, – и я на твоём месте скорее мстил бы ему, чем этому Асбьёрну. Впрочем, возможно, он счёл, что удача покинула Торольфа, когда он впал в немилость у Эрика конунга, и тогда его поступок понятен. Что отдавать жизнь за несчастливого вождя? Хотя это мне всё равно не по нраву.

– Сколько ты живёшь в изгнании? – спросил Крак.

– С осени, – просипел Торкель.

– Нам тоже несладко было зимовать, – усмехнулся Седой, – расскажи, Хаген!

Вождь приказал – делать нечего: пришлось нелживо поведать о зимовке на Эрсее. Торкель недоверчиво хлопал глазами, несмело улыбаясь, Крак хрипло смеялся, старик тоже посмеивался в бороду. Когда Хаген закончил, Волчонок покачал головой:

– Как ты стерпел, Арнульф сэконунг, рабские обноски?

– Афи рыбак терпел обноски, – пожал плечами старик, – и где теперь Афи? Нет позора на моих сединах! Но я спрошу тебя, Торкель: чего ты бросился на Асбьёрна?

– Ну как чего, – опешил Торкель, – отомстить…

– Это я понимаю, – терпеливо улыбнулся вождь, – но ты не слышал, верно, народной мудрости, что лишь раб мстит сразу, а трус – никогда? Знаешь, на Юге говорят: месть – это такое кушанье, которое надобно подавать холодным. Легко мстить, когда кровь закипает в жилах, а багровая мгла застилает взор. Труднее, когда сердце сковано льдом, и иней на рёбрах… А что ты, собственно сказать, думаешь теперь делать?

– Думал двинуть в Гравик, податься к викингам, – устало молвил Торкель.

– Ну, тогда нам по пути! – сверкнул глазами Арнульф.

– Я не стану вам обузой? – надежда звенела тонкой струной.

– Грести можешь? Ну и всё! Обуза, скажешь тоже… – старик сплюнул вбок, приложился к меху с настойкой, крякнул вовсе не по-орлиному, – твой отец был славный человек, как и твой брат, и мне болит сердце, что у тебя такая кривая судьба. Чем смогу – помогу, а ты мне отплатишь, когда придёт срок.

– Даже если тебя вдруг подведут фюльгъи и хамингъи, – Торкель достал из-за спины свёрток, развернул дерюгу, кровавые сполохи окрасили клинок, – я не предам тебя, Арнульф сэконунг, и никого из твоих людей. И в этом я клянусь!

– А я стану свидетелем твоей клятвы, – заметил Хаген внезапно, – потому что и сам присягал Арнульфу Иварсону. Да помогут нам боги и духи сдержать слово!

– А я никогда не был свидетелем, – буркнул Крак, – только обвиняемым. И теперь не намерен менять привычек. Хватит тешить тщеславие Седого, а то у него морда треснет. Давайте уже спать! Хаген, ты самый младший, поэтому сторожишь первым.

– Тьфу, вот так всегда, – проворчал юноша, почёсывая редкую щетину.

3

В Гравик прибыли через четыре дня. И сидели там до самой осени.

Собственно, конечная цель пути, крепость Скёлльгард на вершине Фленнскалленберга, показалась ещё на подходе к Серому Заливу. Громада Горы Лысого Черепа темнела над волнами, но ни одного выхода к морю, пригодного для швартовки корабля, не имела. Потому желающим посетить Скёлльгард следовало сперва зайти в бухту, чьи воды хранили тяжкий серо-стальной цвет даже в самую солнечную погоду.

Хаген и раньше слыхал, что здесь собираются викинги на зимовку, но мало что мог бы сказать о том, как тут живётся летом. Оказалось – живётся славно и на широкую ногу. Моряки сорили серебром в посёлках и хуторах, разбросанных по берегу Гравика: пили, гуляли, играли в кости, тэфли и новомодные южные карты – замусоленные клочья дублёной кожи. Дрались – когда понарошку, когда и всерьёз. Лапали девиц. Поселяне не то что не обижались, напротив, едва не молились на гостей: во-первых, те давали заработать не только крестьянам, корчмарям и шлюхам, но и кузнецам, портным, сапожникам, плотникам и всяким ремесленникам. А во-вторых, гравикинги защищали побережье, и редко кто отваживался грабить в Сером Заливе.

Так завещал сам Рунольф Рагнарсон, легендарный основатель братства гравикингов. То был большой викинг и великий герой. Он был первым и единственным из северных мореходов, кто опустошил Керим. Он же заключил с отцами города от имени всех северян знаменитый Щитовой Ряд, по которому купцам и странникам из Страны Заливов позволялось жить и торговать в Кериме без уплаты многочисленных пошлин. За это Рунольф обещал, что ни один викинг не посмеет грабить ни керимские суда, ни владения. Много зим минуло с тех пор, но ни в Кериме, ни во фьордах никто и не думал нарушать этот договор.

А если кто и подумывал, то вслух не говорил.

Тот же Рунольф заложил на широкой плоской вершине Горы Лысого Черепа крепость. Ибо, как ведомо, ладья – дело хорошее, но ведь жить-то где-то надо? Тем более, что не один владыка пытался окоротить морскую вольницу, посадить на цепь волков бури мечей. Тогда-то и пригодились укрепления. Многим вепрям битвы обломали клыки под стенами Скёлльгарда, многие черепа украшали частокол на Фленнскалленберге…

Хагену вспомнилась ограда Гримхёрга. Правда, там всё больше висели черепа животных. Здесь же скалились только человечьи головы, и некоторые – явно недавно.

Привратник узнал Арнульфа, пустил гостей без долгих расспросов. Первым делом сэконунг направился в святилище посреди крепости – проведать местного годи. Тот стоял снаружи, раздавал указания помощникам и дымил трубкой. Увидев Арнульфа, годи онемел. Трубка выпала изо рта.

– Да, я живой, – просто сказал Седой, – и я тоже рад тебя видеть, Виндрек сын Торгаута. Идём, потолкуем.

Виндрек поднял трубку, сунул её за пояс, обнял Арнульфа и махнул рукой, приглашая в дом.

– Я распоряжусь, чтобы вас поселили, – лился густой бас из широкой груди жреца, – сейчас принесут перекусить – вы, думается, проголодались в пути? Но вынужден спросить, кто твои спутники, Арнульф Иварсон, каким богам поклоняются и чего здесь ищут. Итак?

Хаген представился и добавил:

– Я поклоняюсь Эрлингу, Повешенному богу.

– Я тоже, – на всякий случай сказал Торкель.

– А я никаким богам не поклоняюсь, – гордо заявил Крак, – потому что все боги сволочи, и мне лень гнуть им спину.

– Твои повадки мне ведомы, кормчий, – криво усмехнулся Виндрек, – а коли ты пришёл с Арнульфом, так на то есть причина. Желают ли молодые люди вступить в наше братство?

Молодые люди неуверенно переглянулись. Арнульф пояснил:

– Я собираю ватагу, и это мои люди. Размести их с новобранцами. Хочу, чтобы к осени из них выбили всю дурь и научили держать в руках оружие.

– Трудное дело – за лето превратить волчонка в волка, – пожал плечами Виндрек, – но уж коли ими займётся Ингольф Десять Рук, то скучать им не придётся. Так загоняет – мать родная не узнает! В деле-то были? Э, вижу, что не были!

Тут накрыли на стол, гости сполоснули руки и принялись за трапезу.

– А слышал, Арнульф? – держатель Скёлльгарда выколотил трубку и принялся снова её набивать. – Убили Гримкеля Ормарсона!

– Это который Гримкель Баранье Клеймо? – Седой отложил поднятую было кружку. – Гримкель Полутролль, самая жестокая и властолюбивая тварь на Тангбранде? И кто же, любопытно узнать, сподобился отправить его в чертоги предков?

– Это-то и есть самое невероятное, – лукаво ухмыляясь, Виндрек глубоко затянулся, – какой-то щенок тринадцати зим отроду! Впрочем, нет, теперь уже – не «какой-то». Хродгар. Да, так он зовётся, Хродгар Хрейдмарсон. Он нынче здесь обретается, с молодыми. В одиннадцатой сотне, точно. Скрывается. Думается мне, мало удачи будет ему на лебединой дороге: всё же у Гримкеля остались родичи и влиятельные друзья. Может, здесь и осядет. А глядя на него, так и не подумаешь, что такой заморыш мог убить Полутролля! Соплёй перешибить можно…

– Покажешь мне его, – искра вспыхнула во взоре Седого, – многого можно ждать от юноши, который не сробел поднять руку на Ормарсона с Тангбранда, и большего – от юноши, который смог эту руку на него опустить. И уйти живым.

– А зачем он его убил? – спросил Торкель.

– Что значит – зачем?! – воскликнул Арнульф, сверкая глазами. – Как же было его не убить? Сказано ведь: Полутролль. Жадная свинья, жрущая себе на погибель! Вроде твоего Асбьёрна.

Тут в гостиную зашёл человек, коротко поклонился, мотнул головой:

– Уже ведут, годи. Ты готов?

– Ах ты, троллю в зад, – досадливо поморщился Виндрек, – совсем забыл…

– Что случилось? – поднял бровь Арнульф. – Кто-то умер?

Виндрек вперил в Седого тяжкий, неподвижный взор, гневно сопя. Он был подобен горе, в недрах которой пробудился вулкан, готовый излиться лавой гнева, выстелить пеплом все девять миров, от земли до небес. Юноши втянули головы в плечи. Даже Крак побледнел.

– Да. Умер. Кто из вас видел, как казнят за братоубийство? – гулко прошептал годи.

Виндрек позвал парня из одиннадцатой сотни, чтобы тот показал юношам, что тут к чему, а сам в сопровождении Крака и Арнульфа вышел на поле перед храмом. Там над широким каменным алтарём стоял резной столб с перекладиной: идол Эрлинга, насколько понял Хаген. Внизу столб опоясывали сплетённые змеиные тела, чуть выше скалились волчьи пасти, в самом же верху, в тени остроконечной шляпы, застыла на волнах бороды ледяная улыбка. Единственный глаз, казалось, недобро щурился. На перекладине сидели резные вороны, с концов её свисали петли. Но теперь в них не было нужды: жертву явно собирались резать, а не вешать.

Юношу раздели догола, скрутили кожаными ремнями по рукам и ногам, в рот сунули кляп. Никого не волновали его слова. Бедолага мычал, дёргался, плакал, сопли густо залили усы и бороду. В широких глазах вместо лазури расплескался синий ледяной ужас. Палачи не обращали внимания: деловито подтащили парня к алтарю, перевернули спиной кверху, привязали руки и ноги к вбитым тут же колышкам: чтобы не брыкался. Тот зашёлся в рыданиях пуще прежнего. По каменному боку алтаря поползла тёмная струйка. Никто не засмеялся. Никто не ужаснулся. Люди, молодые и старые, наивные искатели приключений и битые жизнью бойцы, безродные бродяги и потомки благородных владык, не толпа – братство, не стадо – стая, – застыли кругом несокрушимой силы, морем холодных взоров. И – молчали.

Ждали.

Каждый из них уже вынес суд в сердце своём.

– Что он сделал? – услышал Хаген собственный шёпот, непристойно громкий.

– Убил побратима, – шепнул провожатый.

– И как его казнят?

– Врежут орла, – казалось, Арнульф весь обратился в нетерпение, – некогда то была почётная казнь, но теперь каждый сочтёт её позорной! Эрлингу приятна такая жертва.

– Мало радости смотреть, как у живого человека станут вынимать рёбра, – заметил Крак, – особенно после того, как только что поел. Пойду-ка прочь отсюда.

– Пожалуй, я тоже не стану смотреть, – решил Торкель.

– А я погляжу, – просто сказал Хаген.

Арнульф покосился на него со злорадной усмешкой:

– Погляди. Может, чему научишься!

Хаген подумал, что вряд ли захочет сам совершать такую казнь – равно как и принять её. Но он с малых лет усвоил, что в этой жизни всё возможно и ни от чего не стоит зарекаться.

Между тем Виндрек трижды воззвал к Эрлингу асу и достал нож из острого вулканического стекла. Скол мрака в руке жреца вспорол кожу на спине юноши. Годи задумался о чём-то, затем взял щипцы и вынул кляп изо рта братоубийцы. Тот так заорал, что было слышно, пожалуй, и в светлом Асгарде. «Верно, Эрлинг доволен», – подумал Хаген, глядя на идол.

– Кричи громче, ублюдок, – проговорил Арнульф, заворожено наблюдая за работой Виндрека.

Хаген стоял рядом и смотрел попеременно то на казнь, то на своего вождя. Видел, как годи снял кожу с жертвы, как отделил рёбра от позвонков и вывернул их наружу, как подрезал сухожилия под лопатками, ухватил края щипцами, завернул их с влажным и смачным хрустом и разложил по плечам. Братоубийца всё ещё был жив! Он уже не дёргался, только хрипел и пускал кровавые слюни: прокусил, видать, язык от боли. На его спине торжественно расправил крылья кровавый орёл[47]47
  «Кровавый орёл» – blodörn – особая казнь, упоминаемая в источниках лишь трижды, и всякий раз в связи с акцией мести за родича (как правило – за отца). Трудно сказать что-либо определённое по поводу семантического наполнения этого обряда – был ли он почётным или же постыдным. Часто его трактуют как жертвоприношение Одину. В мире, где происходит действие романа, «орла» режут в качестве наказания за преступления против рода либо аналогичной корпоративной структуры. Касательно собственно процедуры имеются разночтения. Так, Ивар сын Рагнара велел вызвать мастера работ по дереву, чтобы тот вырезал изображение орла на спине Элле конунга. Вероятно, в процессе казни со спины действительно снимали кожу так, чтобы было похоже на орла, затем отделяли рёбра от позвоночника и выворачивали их, а также лопатки, после чего извлекали лёгкие и раскрадывали по плечам, как оперение. Скорее всего, жертва теряла сознание от боли до конца этой увлекательной процедуры.


[Закрыть].

Арнульф наслаждался зрелищем. Упивался жестокостью. В море хмурых взоров его глаза сверкали, словно молнии средь чёрных туч. Губы разъехались в деревянной улыбке, корёжа рот и обнажая клыки. Орлиный волк терзал взглядом добычу, пока годи не прервал мучения несчастного, не вырвал ему лёгкие и не возложил их поверх вывернутых лопаток, точно оперение.

– Так вот что ты приготовил для Кьятви Мясо, – сообразил Хаген с восторгом и ужасом.

– О нет, милый мальчик, – хрипло прошептал Арнульф, облизываясь, – эту участь я припас для совсем иного человека. Кьятви я просто утоплю где-нибудь в Моховой Долине, как предателя.

А потом, когда народ начал расходиться, сэконунг спросил Хагена:

– Что же, парень, ты всё ещё хочешь походить на меня?

Юноша не смог ему ответить.

В тот же день познакомились и с упомянутым Хродгаром сыном Хрейдмара. Торкель Волчонок запомнил то знакомство надолго.

Всё началось с того, что их привели в один из длинных дружинных домов, отмеченных руной «Исэ» – одиннадцатой из Старших Рун. Всего же в Скёлльгарде размещалось до шестнадцати сотен бойцов в тридцати двух стабюрах – по два на сотню. Лагерь делился на четыре четверти по восемь домов. Каждая сотня обозначалась соответствующей руной. В стабюрах полати тянулись в два ряда над широкими спальными скамьями. Когда Хагену и Торкелю показали их новое жилище, прочие новобранцы были на учениях. Юноши побросали вещи на койки и пошли в баню. Когда же вернулись, то обнаружили пожитки Торкеля в углу. На той скамье, куда Волчонок положил свою сумку, сидел здоровенный парень, голый по пояс, и дремал. На мощной шее висел оберег – медвежий клык. Светлый пушок едва тронул лицо. Голова юноши была гладко выбрита, кроме пряди, свисавшей с макушки на ухо[48]48
  Голова юноши была гладко выбрита, кроме пряди, свисавшей с макушки на ухо – считается, и не без оснований, что древние германцы носили длинные волосы. Так, короли франкской династии Меровингов не стриглись никогда вообще (вроде в их волосах заключалась их удача, как у ветхозаветного Самсона). С другой стороны, имеются свидетельства, что и франки, и другие западногерманские народы, а также датчане, древние ирландцы, и даже хетты и истинные арии Индостана (Гангея Бхима «Махабхараты», например) носили на голове вполне казацкий оселедец. Эта традиция известна не только у индоевропейцев, но и у тюрков, а в виде модификации – также у гуннов и маньчжуров. Да и у славян, по всей видимости, эта стрижка была в чести – см. описание внешности князя нашего Святослава Игоревича. Скорее всего, чуб на бритой голове – особый маркер представителей воинского сословия, зародившийся в дремучие времена индоевропейских миграций, и с тех пор актуализировавшийся то тут, то там. Исходя из этого, не вижу причины, по которой Хродгар и другие персонажи не могли следовать этому славному древнему обычаю.


[Закрыть]. Подобную причёску Хаген уже видел – так носил волосы Рэфкель Лосось, племянник Хакона Большого Драккара.