Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

– Ни в чём не солгал щенок, – с уважением кивнул чародей.

– Это всё колдовство, язычество и скверна! – плюнул Унферт.

– Лошадок, сдаётся мне, придётся бросить, – грустно обронил Невстейн.

– Похоже на то, – потёр ожог Свегдир, – впрочем, выбор воистину небогат. Я горел в огне, замерзал во льдах, тонул в трясинах, но никогда ещё не застревал под землёй. Это будет довольно забавное приключение. Что скажете, братья?

Викинги пошумели для порядка, но времени было в обрез, и все это понимали, так что решили попробовать. Люди Вади Ловчего тоже были готовы рискнуть. Унферт, Орм, Рагнвальд и Кьярваль остались в меньшинстве и вынуждены были подчиниться. Фрости спросил Хагена:

– Ты понимаешь, юноша, что коли твоя затея не принесёт удачи, то нас просто загонят в норы и перебьют? Что ты на это скажешь?

– Я здесь не вождь, – пожал плечами Хаген, – наша кровь, хе-хе, на сединах Седого.

– Так и есть, – заметил Арнульф, нехорошо глянув на Лемминга. Тот и ухом не повёл.

Передовой отряд из Скатербю заметил чёрный дрозд. Викинги устроили засаду и перебили почти две дюжины человек и цвергов. Одного, впрочем, убивать не стали: решили с ним побеседовать. Предварительно, разумеется, связав. Бывалые воины столпились вокруг пленника, разглядывая его с изумлением, достойным детей: многие из них ранее видели двергов, троллей и много чего ещё, но волосатый карлик был им в диковинку. Колдун хмыкнул:

– Ха, да это же пислинг! На Зеландии они по всем болотам… Саксы зовут их цвергами, как и других карликов, но всякий скажет, что саксы дураки.

Никто ничего не понял, но все засмеялись. На случай, если то была шутка.

Хаген стоял чуть поодаль, оцепенев от одного только взгляда на существо. Застыл, сцепив зубы так, что желваки ходили на скулах, словно волны по морю. Глаза сверкали сколами айсбергов, а в груди вздымалась, закипая, ледяная ярость. Наследие предков отца стучало в сердце остывшим пеплом давних войн. Позже Хаген и сам удивился, откуда взялся этот тяжкий вал, этот ледник, накрывший его при взгляде на цверга. Но тогда…

Росту в карлике было альна полтора. Тело покрывала жёсткая тёмно-бурая шерсть. Одежды он не носил, кроме набедренной повязки да смотанного в колпак куска сыромятной кожи, прикрывавшего лысину. Твёрдо стоял он на широких ороговевших стопах, задрав голову и нахмурив косматые брови. Чёрная борода встопорщилась, длинный нос гордо вздымался к небу, словно корабельный штевень. Мелкие глазёнки бесстрашно смотрели на викингов. На все расспросы у него было ровно три ответа: «Моя не знать», «Моя не понимать», да ещё «Моя твоя на сосна вертеть». Хаген послушал-послушал, не выдержал и пробрался к пленнику сквозь толпу, вежливо, но настойчиво работая локтями.

– Позвольте, я с ним поговорю, – предложил он после очередного «Моя твоя…»

Все удивлённо воззрились на юношу. Арнульф пожал плечами:

– Попробуй, но не увлекайся.

Хаген присел возле пленника и произнёс, глядя ему в глаза:

– Хут ву хьо?

Цверг вздрогнул. Его глаза округлились от изумления, впрочем, как и у остальных. Карлик помотал головой, пряча взгляд. Хаген, ласково улыбаясь, повторил:

– Хут ву хьо?

Пленник надменно отвернулся. Хранил молчание, словно причудливый каменный истукан. Однако Хаген заметил, как дрогнули под бородой синие губы.

– Он не понимает, – махнул рукой Рагнвальд.

– Всё он понимает, – возразил Арнульф с ухмылкой.

– Хут Хёгни хьо, – сказал Хаген, – хут ву хьо?

– Хут Квулух хьо, – прошептал цверг.

– А я уж думал назвать его Фрейдаг, – хохотнул Хравен, – потому что сегодня Фрейдаг.

– Нут Квулух хва, – продолжал Хаген, не сводя добродушного взгляда с карлика, – хут лэхь ике нарр, харум на варн. Хийо?

– Хут ву хийо, – настороженно кивнул Квулух.

– Веш'те ике, х'йет на… э… как его, тьфу ты, забыл… а, х'йет на чхо вэ шь'тэк-пу?

Торкель не выдержал, прыснул в кулак, но все так увлеклись мудрой беседой, что никто не выписал ему положенного подзатыльника. Карлик залепетал что-то, щёлкая и присвистывая, как певчий дрозд. Хаген терпеливо ждал, пока он умолкнет, а потом ослепительно улыбнулся:

– Не надо мне лгать, жопа мохнатая. Всё ты знаешь. Своих хозяев вы могли обманывать сотни зим подряд, но я не ваш хозяин. Ты мне всё расскажешь. Принесите факел, друзья.

Цверг не понял ни слова, но догадался, что дела его плохи. Задрожал, теряя остатки гордости, но молчал. Не сказал ни слова, даже когда Хаген поднёс ему пылающую головню прямо к носу.

– Последний раз тебя спрашиваю, Квулух: х'йет на чхо вэ шь'тэк-пу?

– Не знать… не понимать… на сосне вертеть… – выдавил карлик.

– Кабы эта проклятая птица ещё понимала, что говорит, – усмехнулся Хравен.

А Хаген достал бритву, которую всегда носил в нагрудном кармане сорочки, и сунул в огонь. Подождал, пока металл покраснеет, отдал факел кому-то из парней и ткнул раскалённый полумесяц карлику под набедренную повязку. Квулух заорал, погнал эхо по холмам, задёргался, но вязали его на совесть. Запахло жжёной шерстью. Хаген вынул бритву, схватил карлика за бороду и спросил, улыбаясь слаще прежнего:

– Х'йет на чхо вэ шь'тэк-пу?

Квулух заскулил. Жалобно, как собачка. Щенок Варф взвыл ему в ответ: сочувствовал.

– Х'йет на чхо вэ шь'тэк-пу? – прошептал Хаген. Не дожидаясь ответа, взял факел и повторил пытку, на сей раз оставив отметину на лице бедолаги. Тот плакал и трясся. Не от боли – от ужаса. Кричал, пищал, плевался, пытался укусить. Свегдир Ожог дёрнулся было остановить Хагена, но Арнульф заступил ему дорогу:

– Пусть работает. Если у тебя болит ожог, отвернись и заткни уши.

Свегдир так и сделал.

А Хаген уже ничего не спрашивал. С лихорадочной, безумной увлечённостью он прижигал карлику то ухо, то нос, то плечо, то иное место. Приговаривал себе под нос: «Эти дикари не знают огня и боятся его, как наивысшей скверны. Я сожгу тебя, Квулух, и твои сородичи от тебя отвернутся. Гори, гори, мохнатый зад». Пленник понемногу превращался в печёную репу. Он хотел что-то сказать, но Хаген снова и снова подносил к зарослям шерсти раскалённый металл, и цверг терял разум.

«Что, не нравится, дикарик? – молча злорадствовал сын Альвара, внук Свалльвинда, короля двергов. – Им тоже не нравилось. Цверги целыми ордами спускались с гор, опустошая всё на своём пути. Те черепа в Гримхёрге – это ваши черепа, верно? Не так давно закончились ваши набеги, мой дед и дядя Исвальд успели сразиться с ублюдками из-за перевала Вальфар. У вас нет чести, дикари. Так мне рассказывали в детстве. Вы, грязь утробы мира, гниль горных корней, смеете поднимать свои кислые гляделки к небу?! Внизу ваше место, в убожестве и рабстве, потому что вы боитесь огня. Предки моего отца перестали бояться. И стали править под горами. А вот ваше племя следует истребить…»

– Ну-ну, Хаген, – Арнульф вернул юношу в мир людей, похлопал по плечу. Внук конунга двергов обернулся. Седой ободряюще улыбнулся.

– Не увлекайся. Позабавился – и будет. Кажется, наш дружок готов.

– Х'йет на чхо вэ шь'тэк-пу? – спросил Хаген без тени улыбки.

Квулух судорожно вздохнул – и всё ему рассказал.

А потом – умер. Боль и ожоги он бы пережил. Но сердце не вынесло позора.

– Ты гордился бы мною, дядя Исвальд? – спросил Хаген в пустоту.

Пустота ответила далёким конским храпом и стуком копыт: ополчение из Скатербю неумолимо приближалось.

– Быстрее, быстрее! – торопил стаю Арнульф. – Ты знаешь, куда идти?

– Он сказал, холм со старыми развалинами на вершине, – Хаген до рези вглядывался в туман, но никаких развалин или даже вершин не замечал, – там с юга растёт ельник, а на севере, на склоне, шахты. Часть завалена, но есть и открытые. Нам туда. В третью с запада.

– А он не сорвал?

– Он слишком перепугался, чтобы лгать.

Отряд двигался на восток. Дорога петляла между склонов, под колёса лезли камни, норовя стреножить коней и раздолбать телеги. Приходилось впрягаться и толкать самим. Арнульф повелел Хравену послать своих пичуг на разведку, а сам с Хагеном шёл во главе отряда.

Больше идти рядом с Хагеном никто не хотел. Опасались. Его это не тревожило: для тревоги была иная, куда более весомая причина. Хаген был уверен: цверги незаметно шныряют поблизости, они видели огненную пытку и, уж конечно, пожелают отомстить. Руками своих хозяев, алчных бондов, не прочих поживиться на грабеже награбленного.

Резко заржал конь. Хрустнула поперечная ось на телеге. Раздались глухие ругательства.

– Всё, приехали! – приказал Арнульф. – Разгружайте, берите добро на плечи, питьё и жратву бросьте. Возьмите хлеб и солонину. Форни, не забудь мех акавиты, да гляди не выпей. Воду раздобудем по дороге. Щиты тоже смело можете выбросить…

Тут подошёл Хравен:

– Кажется, нашёл. Через этот пологий пригорок, на северо-запад. Ещё немного.

– Хорошо бы…

Птицы не соврали. Ватага, сгибаясь под мешками да сундуками, пересекла возвышенность, откуда было видно и горку, описанную несчастным Квулухом, и чёрную змею, что извивалась сотнями людей и лошадей меж холмов. Ополчение из Скатербю напало на след и устремилось в погоню. Теперь викинги бежали сквозь редкий ельник, падая, теряя поклажу, ругаясь и снова набирая скорость. Невстейну не везло: толстячок падал чаще других, сбивался с ритма, задыхался. Пот водопадом бежал по красной пухлой роже. Сердце стучало так звучно, что эхо разносило глухие удары по окрестностям.

– На, здоровяк, глотни, – Хравен протянул Невстейну флягу, – полегчает.

Сало с опаской принюхался, потом приложился. Сморщился, но благодарно кивнул, и скоро уже бежал наравне со всеми.

– Что ты ему дал? – шепнул Хаген.

– А воды болотной, – хохотнул чародей.

Арнульф же спросил:

– Хравен, ты можешь их задержать? Как тогда, в хольде?

– Могу, – кивнул тот, – но снова платить эту цену не стану даже ради тебя, хёвдинг. Не здесь. Не сейчас. Эти холмы… они меня выпьют до дна. Много меди. Много… много страха.

Вождь молча поглядел на колдуна и отвернулся.

– Стой! Готовь факела! Хаген, ты знаток по всяким дыркам – лезь, проверь…

Между тем Хравен всё же придумал, как отвлечь погоню: собрал в небе огромную стаю птиц и послал их прямо на головы ополчения. Стоя над входом в подземелье, с ухмылкой наблюдал, как ошарашенные поселяне отбиваются от когтей, клювов и крыл. Но когда в ход пошли сети, стрелы и мешки, чародей снял заклятие, и птицы взмыли в серое небо.

Ничего любопытного Хаген в пещере не обнаружил. Пол ровный, потолок низкий. Ему было как раз, а, например, Утреду Быку, Хродгару и Рагнвальду пришлось здорово нагибаться, уворачиваться от соляных наростов. Торкель помимо поклажи взял на руки Варфа: собачонок носился под ногами и всем мешал. Арнульф сказал выбросить щенка, но Торкель подумал, что это не приказ, а добрый совет, и не выбросил.

Вскоре пещера начала сужаться, уходя вглубь, и завершилась тупиком. А снаружи доносились звуки погони.

– Ну, полудурок, и чего прикажешь теперь делать? – напустился Рагнвальд.

Хаген не ответил: осматривал стену, подсвечивая факелом. Под землёй было холодно, но юноша вспотел, да и руки здорово тряслись. «Ну где же ты, где ты подевался, дурацкий камень?! Неужели носатый уродец обманул? Неужели на том свете мне станут пенять на то, сколь мало я сведущ?» – с ужасом думал он.

– Что ты ищешь? – спросил Хравен.

– Ауртастейн, – раздражённо бросил юноша, впрочем, тут же и пояснил, – это такой золотистый камень, вмурованный в стену. Там, где Ауртастейн, там и проход. Рядом надо начертить руны. Тогда проход откроется. Если верить Тунду годи…

Сзади послышались звуки битвы: лязг железа и крики поселян. Храбрецы сунулись в пещеру и получили копьями да мечами. Сигбьёрн Скампельсон крикнул:

– Они отходят, но сейчас подведут стрелков.

– Форни, Слагфид! – приказал Арнульф. – Устройте им… Хаген, долго ещё?!

Парень вздрогнул, уронил факел и случайно его затоптал. Обжёг ногу сквозь штанину и получил по шее. Когда ему сунули другую головню, Варф вырвался из рук Торкеля, скуля и кусаясь, пронёсся между десятка ног и свернулся калачиком у стены напротив. Хаген уже не искал никакой знак: просто стоял и тупо глядел на псину. В горле першило от безумного хохота. Неудачливому, безрукому, хвастливому сыну Альвара хотелось смеяться, пока его соратников готовились расстрелять добрые поселяне.

– Что ты стал, как на причале? – доносилось откуда-то из-за моря хриплое старческое карканье, мало походившее на обычный грозный клёкот Арнульфа. – Хаген, соберись! Возьми…

– Стоп, – взгляд юноши неожиданно упал на золотистую искорку, мелькнувшую рядом с собачьей головой, – Торкель, забери своего дружка и скажи, что ему от меня косточка. Кажется, он нашёл-таки… – Хаген склонился, провёл по стене рукой, – ну да, конечно. Вот я дурак. Это ж цверги, они коротышки, вот и рисуют на уровне глаз. Эх, мать моя монашка… У кого есть косточка? Нет, братья, не шучу: у кого есть косточка? Желательно китовая.

– Спасибо, Хаген, но Варфа потом отблагодаришь, – заверил Торкель с лёгкой тревогой.

– Кость! Чертить. Резать руны, – не хуже самого Варфа отрывисто пролаял Хаген.

– Ножом режь, задница учёная! – не выдержал Орм Белый.

– Металлом нельзя, – с дрожью в голосе пояснил Хаген. Он был уже на грани.

– Перо подойдёт? – Хравен склонился, протянул юноше роскошное перо ворона.

– Не доводилось ещё писать перьями на камнях, – глуповато захихикал юноша, получил от колдуна щедрый подзатыльник, коротко и благодарно кивнул, а затем вывел над золотистым кругляшом два слова тайными рунами двергов: ГАПАЛЬДР и ГИННФАКСИ.

– Что теперь? – деловито осведомился Хравен. – Окрасить кровью?

– Не теперь, – счастливо улыбнулся Хаген и, коснувшись рун, произнёс, – Хром'к'ашьянур!

Помолчал и тихо, умоляя, добавил:

– Ну пожалуйста, Хром'к'ашьянур, чего тебе стоит? Откройся, холм…

От входа снова послышались крики, свист стрел, проклятия. «Кто-то ранен, – подумал Хаген, – кто-то из наших ранен. Или убит. Из-за меня. Из-за…»

– Давайте сюда факела, все! – воскликнул Хравен. – Сложите у входа, кучей, и отойдите.

– Делайте! – гаркнул Арнульф, оглушая эхом. – Делайте, как он говорит!

Холм дрогнул. Заверещал пёс, ему снаружи ответили поселяне. Там, где Хаген начертил два незримых слова, скала скрежетала и расходилась, отверзая врата во тьму. Схватив последний факел, Арнульф сэконунг первым шагнул за предел мира смертных, увлекая остальных пронзительным пением рога. Последнее, что запомнил Хаген, была огромная лепёшка, которую Хравен скатал из огня потухших головней. Сейдман захохотал, закричал, опаляя себе лицо и одежду, а потом швырнул ослепительно-белый ком жара в лучников, тряся обожжёнными руками. Потом его подхватили и потащили прочь.

Далее – вонь горелого мяса, дым и мертвенная тишь.

И скрежет камня: то смыкались врата подземного мира.

Выход из пещеры нашёл Варф. Он просто нёсся в темноте, а Торкель бежал следом, не отпуская поводка, время от времени падая и грязно ругаясь. Вскоре отряд вышел на свет и свежий воздух, щурясь на тусклое солнце, вознося благодарности духам-покровителям. Затем одинокая скала сомкнулась. Арнульф же первым делом огляделся. Снял шапку, почесал в затылке.

– Да, Хаген, даже не знаю… Здесь тебя убить или ещё помучить?

Хаген ничего не ответил. Стоял, отряхивался да любовался видом.

Всюду, куда хватало глаз, стелилась равнина, поросшая вереском. Туман развеялся, ветер гнал позёмку. «Рановато для снега, – подумал Лемминг, – хотя, возможно, на этой пустоши – самое время». Дыхание неба освежало, не угнетало влажным холодом низин. Над вереском покачивались низенькие берёзы да осины, темнел можжевельник. И – ни дыма, ни огня, ни признака человеческого жилья. Дикая, просторная пустошь.

– Где это мы, хотелось бы знать, – проворчал Утред.

– Молвить не трудно, – усмехнулся вождь уголком рта, – добро пожаловать в Хейдаволлир. На бескрайние, бесплодные, забытые богами и людьми Вересковые Поля. В самое сердце благословенного острова Эрсей.

Первым делом Форни лекарь занялся осмотром раненых. Невстейн Сало блевал, но тут уж Форни был бессилен. Тем более, что от лучников со Скатербю перепало многим. Так, Самар Олений Рог и Модольф Беззубый поймали по стреле в плечо, красавчику Лони прошило щёку, а Хродгар снова получил в ягодицу и очень злился. Кьярваля спасли широкие штаны: наконечник запутался в складках неподалёку от его мошонки. Бьярки стрела ударила прямо в грудь, но ничего важного не задела, слегка оцарапав кость.

– Повезло, – заключил Форни, – видать, уже на излёте была.

Самому лекарю рассадило бровь, он же словно и не заметил. Сильнее всех повезло Слагфиду Охотнику: бьёрндалец исполнял повеление вождя, поливая наступающих «дождём Эрлинга» да отборной руганью, и сам же получил две стрелы в плечо, одну в бедро и ещё одну – в бок, не считая тех, что прошли по касательной. Форни, конечно, залатал его, как мог, но Слагфид потерял много крови, побледнел и впал в забытье. К вечеру поднялся жар, и всю ночь Охотника колотило в ознобе. Пару раз он приходил в себя, просил воды. Потом вдруг сказал:

– Я, верно, к рассвету помру. Оставьте меня здесь, на этой прекрасной пустоши, среди вереска и ветра. Тут так похоже на мой родной Бьёрндаль…

– Бредит, – усмехнулся Форни, – бывал я в Бьёрндале, ни разу не похоже.

Так что вторую просьбу доблестного стрелка не исполнили. С первой тоже возникли трудности: воду Арнульф, как мы помним, приказал оставить на Эйраскатере, никаких водоёмов поблизости не обнаружилось, пришлось собирать в шлемы редкий снег. Это было одно из самых дурацких занятий, какими приходилось Хагену заниматься в жизни, но внук королей не роптал. Он был виноват и знал это, хотя никто ему и слова не молвил по выходу из скалы. Хаген переживал свою оплошность ровно до тех пор, пока Арнульф не сказал:

– Могло быть и хуже. Всё равно я думал идти через Хейдаволлир. Может статься, мы срезали несколько переходов пути. В этом случае Лемминг очередной раз оказался весьма полезен мне лично и спас все ваши волосатые задницы. Теперь главное понять, где именно мы находимся.

С этими словами Седой поднялся и пошёл искать Хравена.

Колдун был плох. Он лежал на спине, тупо уставившись на небо. Борода, и без того курчавая, завилась от прикосновения пламени ещё сильнее. Ладони покрывали ожоги. Форни промокнул их мочой, смазал салом и перевязал, да только будет ли с того толк, пока было неясно. Хравен не двигался, не говорил и не дышал. В его глазах остановилась вечная безлунная ночь.

– Задал ты им жару, – заметил Арнульф.

Хравен не ответил. Казалось, вождь, подобно чародею, беседует с трупом.

– Сдаётся мне, ты не самый бестолковый из знатоков тайного знания, – продолжал Арнульф, – откуда бы ты ни прибыл. Нет моего желания беспокоить тебя понапрасну, да только есть одна служба, которую никто, кроме тебя, не сослужит.

– Огонь – это не моё, – невпопад проговорил Увесон, – но я постараюсь тебе услужить.

– Надобно разведать, где мы очутились. Хейдаволлир тянется с запада на восток больше чем на два раста, не хотелось бы плутать без нужды. Коли твои птицы заметили бы заснеженные горы к северу отсюда… Нордафьёлль, вечная мерзлота, ледники. Возьмёшься?

– Взялся бы, кабы тут водились птицы, – столь же безучастно отозвался колдун, – а так – самому придётся… Есть ли у кого шаманский бубен или маультроммель?

– У Фрости есть волынка.

– Порвали мою волынку, как юную девственницу в брачную ночь, – мрачно сообщил Фрости.

– Ну, тогда это займёт больше времени, – сказал Хравен, а больше ничего не говорил, только жуткие звуки горлового пения извергались в ночь из его рта. Никто не подходил к нему до самого утра. Дурное дело – мешать шаману камлать, это знает каждый.

Хаген тоже сидел в сторонке. Завернулся в добротный плащ тёмно-синего сукна, сунул в рот холодную трубку, глядя на прочих – и не замечая их. На него снизошло тяжкое оцепенение. Шерстяная поддёвка согревала хуже, чем огонь, кружка похлёбки да тесный круг друзей. Пальцы, стопы и лицо немели, но шевелиться не хотелось. Вообще. Хотелось вот так и сидеть здесь, среди вереска и трав, слушая вой ветра, обрастая снегом и мхом, обращаясь понемногу в камень, вроде тех, которыми усеян Мёсендаль. Идти куда-то? Говорить с кем-то, о чём-то?

Делать что-то?

Стремиться?

Куда бы. Некуда. И здесь неплохо…

– Знаешь, Хаген, то, что ты сделал сегодня, это было… жутко.

Торкель присел рядом. Его щенок уснул возле костра. Волчонку не спалось.

– Что именно? – уточнил Хаген. – То, что я сделал в холме, или – вне холма?

– Всё, – честно сказал Торкель, безуспешно пытаясь прочитать хоть что-то на лице соратника, – и то, и другое. У парней будут к тебе вопросы. Тебе бы лучше придумать ответы.

– Когда мы выберемся и разделим добычу, я расскажу ровно столько, сколько мне дозволено, – пообещал Хаген. И добавил ровным голосом:

– Никто здесь не может меня ни в чём упрекнуть. Я всё сделал верно. Должен был проверить, есть ли подземный проход, и как он открывается. Должен был попробовать.

– Это единственное, что тебя беспокоит? – резко бросил Торкель. – Твоя догадка? Твоё умение, твои знания, твои… Хочешь всем доказать, какой ты умный и сведущий во всём на свете? Конечно, коль уж ратоборец из тебя ведомо какой, раз уж ты не можешь похвастать сноровкой воинской… Но неужто ты не подумал о других? О том, что сейчас умирает Слагфид, о том, что нас могли перебить, как куропаток?..

– Как волков, – поправил Хаген мертвенным тоном, не глядя на собеседника, – как зарвавшихся лесных убийц. Знаешь поговорку, Волчонок: таскал волк, да в капкан угодил? Или лучше припомнить иную поговорку: собаке – собачья смерть. Хочешь вечно жить? Очнётся Хравен, спроси его, как это сделать, он тебя в драугр превратит.

Торкель открыл было рот, но передумал отвечать, плюнул под ноги и поднялся.

– Хэй, сын Ульфа, – бросил Хаген ему в спину, – коли есть желание проверить, хорош ли я в танце бортовых лун, то я всегда готов сплясать. Хоть здесь. Места много.

Волчонок обернулся. Положил руку на изголовье меча. Длинные спутанные волосы, красивые, словно у девушки, сияли отсветами костров. В глубине прищуренных глаз играли янтарные огоньки. Хаген залюбовался побратимом и подумал, что, верно, Торкель пошёл в отца и брата. Что это уже не тот худосочный волчонок, которого подобрали на Северном Мысе, это – молодой, поджарый волк сражений. Что Асбьёрну Короткой Бороде не слишком повезёт, если сей зверь повстречается ему на узкой тропе.

И что, пожалуй, жаль будет убивать Торкеля сегодня. Да и Арнульф не одобрит.

– Места много, – процедил сын Ульфа, – но бортовых лун у нас нет, да и вообще никакой луны нет. А то повыли бы. Всей стаей.

– Варф выл бы лучше всех, – усмехнулся Хаген.

– Не бери в голову и не держи зла на сердце, – вернул улыбку Торкель, – ибо тебе лучше всех ведомо, какой я лоботряс. Просто очень холодно.

– Что тебе молвить, добрый мой друг, – грустно проронил Хаген, – дальше вряд ли будет теплее. Сияние золотой славы – не греет. Это холодный и мрачный путь.

– Ну так и хватит тут зад морозить, – пробасил Хродгар, присевший рядом по большой нужде, – идём к огню. Захочешь – расскажешь потом, не захочешь – никто не допрашивает.

– Здесь не задержусь, – осклабился Хаген, – зловония с меня хватило в Мёсендале. Кстати, дать тебе сухого мха? Нет ничего лучше, чтобы подтереться. У меня немного осталось…

– Гляди, Тур, жопу не напрягай, – добавил Торкель, – стрелы нечем будет ловить.

Хравен пролежал хладным трупом до самого рассвета и даже чуть дольше. Потом поднялся, кряхтя и отряхиваясь, да направился к вождю: держать ответ.

– Уж не знаю, какие фюльгъи тебе покровительствуют, Арнульф сэконунг, – с трудом ворочая языком, выговорил чародей, – а только знаю одно: не хотел бы с ними соперничать. Этот горный ледник, о котором ты говорил, этот Нордафьёлль, где-то в полутора растах к северо-востоку отсюда. Скоро его станет видно. Если б не туман, ещё вчера бы заметили.

– А белый сокол? – осторожно спросил Арнульф.

– Его не видел, – словно извиняясь, поклонился – или пошатнулся? – Хравен, – так далеко мой дух не забредал.

– Идти сможешь?

– Было бы на кого опереться…

Хаген и Торкель без лишних слов подставили колдуну плечи. Лейф Кривой Нос и Фрости вели Слагфида. Охотник раздумал помирать и бодро ковылял, опираясь на соратников. Рана не кровавила и даже, по уверению Форни, не гноилась, хотя стрелка всё равно трясло.

– Ничего, на морозе быстро схватывается, – уверил лекарь, – отлежишься в тепле пару дней и станешь как прежде. У нас будет пара дней, а, Седой?

– День, – отрубил вождь, – не больше. Вперёд, братья! Сегодня будем ночевать под закопчённой крышей в Эльдене, коли не промешкаем…

…Ветра носились по плато Хейдаволлир до полудня, разгоняя хмарь. Отряд продвигался неспешно, но уверенно. Не останавливаясь на привалы – лишь короткие передышки: закусить да хлебнуть воды, которая, впрочем, скоро закончилась. Это, однако же, мало кого взволновало: на ту пору было нежарко. Факелов тоже не жгли: сухой вереск быстро прогорает, как и всякая трава, да и сильно ль согреешься пылающей головнёй? Все спешили убраться из этой северной пустыни, продуваемой злыми ветрами.

Шагали, сурово сомкнув уста. Ни песен, ни разговоров. К чему тратить силы?

Вскоре, как и обещал Хравен, показалась громада Нордафьёлля: скалистый замок троллей, чьи башни-утёсы и каменные чертоги увенчаны ледяными кровлями, чьи стены-склоны выбелены вечными снегами. Опоясанный туманами ледник господствовал над Вересковыми Полями, ужасая и восхищая своей древней, исполинской мощью.

Хагену вспомнились родные горы. То же торжественное спокойствие, та же несокрушимая сила. Но если там, в Белых Горах, нашлось место для подгорного народа, то здесь, при одном взгляде на снежные пики, сердце сжималось от острого и тяжкого, как удар секиры, чувства непринадлежности, чужеродности: здесь тебе нет места, ты здесь гость нежеланный! Разве что тролли или йотуны могли бы обитать в Нордафьёлле. Да ещё, пожалуй, цверги. Понятно, чего им не сиделось в Серых Горах!

«А не подобны ли мы, викинги, разоряющие южные страны, этим мохнатым дикарям? – невпопад подумал Хаген. – Не единое ли чувство движет нами, когда мы по весне отбываем за моря, и теми горными карликами, что рубились на перевале Вальфар с родичами моего отца? И коли так, то…» – впрочем, юноша тут же прогнал эту мысль, словно ворону с засеянного поля.

– В Эйраскатере жили дверги, – заметил Хаген, – и тут могут быть. Нет?

– Отрезать бы тебе язык, – размечтался Торкель.

– Карликов тут нет, это точно, – заверил Хравен, – но есть что-то иное. Нечто знакомое – и одновременно чужое. Я как собака: чувствую, но пояснить не могу. Спросил бы ты своего Варфа, а, Торкель? Может, у пса мудрости поболе моего?

Волчонок не был уверен, шутит чародей или нет, но Варф, который ходко бежал впереди отряда, сам ответил: он носился, лаял, рычал и нехорошо смотрел на Нордафьёлль. Оттуда начал спускаться туман, словно исполинский серый змей, словно стоглавый йотун. Арнульф хотел было дать приказ отдыхать, но передумал и погнал ватагу дальше.

Никто не прекословил. Даже раненый Слагфид.

Даже бывшие рабы.

Через пару часов пути, уже в густой безветренной хмари, по левую руку показались какие-то развалины. Останки древних стен, погружённых в землю. Растрескавшиеся, выщербленные, поросшие мхом, лишайником и вереском. Руины не были похожи ни на строения северян, ни на чертоги двергов или альвов, да и на хижины троллей не походили. Как бы там ни было, неведомые зодчие покинули свои залы многие века назад.

– В иное время я бы тут покопался, – вздохнул Унферт, – кто знает, какие клады хранят эти руины! Да и вообще, любопытства ради…

– Может, это проклятое место, – Сигбьёрн Скампельсон коснулся оберега-торсхаммера на поясе, – не боишься проклятий?

– Весь этот мир проклят, – Унферт воздел очи на бессолнечное небо, – но тому, кто вверил себя милости Спасителя, не пристало страшиться колдовства. Хотя, конечно, сугубо и трегубо не пристало самому им заниматься, – добавил алмарец, покосившись на Хравена.

– Это место не кажется мне хорошим, – заявил Арнульф, – а потому не приближайтесь к развалинам и ничего не трогайте. Кто знает, от чего померли здешние жители – может, от какой заразы! Обойдём. Заворачивай!

Но было поздно.

Первым опасность почуял Варф: рычал, щерил зубы в густой туман. Затем вдруг отскочил, бросился к Торкелю и чуть не сбил его с ног, скуля и подвывая. В развалинах показалось движение. Хрустел и сгибался под ногами вереск.

– Стой! – крикнул Рагнвальд во мглу. – Стой, кто идёт?

Из бледной хмари выходили создания, подобные людям, и в то же время – до озноба чужие. Высокие и крепкие, словно лучшие бойцы из народа фьордов, согбенные незримой ношей, они шагали отовсюду – из древних руин, с севера и с юга, спереди и сзади, из-под земли, из ниоткуда, постепенно окружая ватагу. Безволосые головы, мощные челюсти с клыками, что больше подошли бы кабанам или медведям, широкие лица, чуть раскосые глаза – такие бывают у сааров, оленеводов с востока, – сверкавшие янтарём и киноварью, пугавшие неподвижными змеиными зрачками. На грудях созданий тускло поблёскивала крупная чешуя – роговой доспех, вросший в кожу. Люди-змеи не слышали слов, не дрожали от холода, хотя плоть их не скрывали никакие одежды, не переговаривались между собой и не дышали. Могильный смрад источали их тела, тёмные и задубевшие, словно старая солонина. Брели, вытянув руки перед собою, будто толпа слепцов без поводыря…

Потом над Хейдаволлиром прокатился резкий, истошный визг, отразился от ледников Нордафьёлля, сотрясая небо и землю. То кричал пастырь безмолвного стада – высокий, седой и бледный, как млеко на сосцах мёртвой матери. Люди-змеи отзывались на клич, гортанно исторгая одно-единственное слово повиновения на своём забытом наречии:

– КХОООО…

– Трупы! – воскликнул, бледнея, храбрец Рагнвальд.

– Драугры! – ткнул секирой Утред. – Целая туча драугров!

– И, заметьте, целёхоньки! – хрипло рассмеялся Хравен. – Сбереглись в вечной мерзлоте…

– Они все мертвы… – медленно перекрестился Унферт, – Боже, сохрани…

– Орминги, – с ужасом и восторгом прошептал Фрости Фростарсон. – Точно вам говорю, это – орминги, утенгеманы древних сказаний…

– У нас их зовут «оркнеасы», – проговорил Унферт.

– Что ещё за оркнеасы? – удивился Бьярки.

– Невежество юного поколения, как всегда, ужасает, – Унферт перехватил меч обеими руками, – но теперь не то время, чтобы я исправлял эту ошибку. Выберемся милостью Господней – напомните, чтобы я вас просветил…

Форни возился, натягивая на лук тетиву, но Хравен остановил его:

– Даже не пытайся. Ни стрелой, ни копьём их не взять. Слушай мой совет, Арнульф сэконунг, коль он тебе нужен! Построй своих людей клином и пробивайся вперёд. Рубите им головы! Это их задержит. Ненадолго, но – мне хватит.