Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

– Для начала пусть подсудимый встанет и назовётся, – повелел лагеман.

Хёгни повторил то, что сказал Карлу. Проповедник сидел тут же, в первом ряду – тёмная глыба, полная холодной злобы. Хёгни было отрадно видеть, как тяжело священнику ходить, как его лицо вздрагивает при каждом шаге. Не ведал, какая участь грозит ему самому.

– Твоего отца зовут Альвар, – уточнил конунг. – Скажи нелживо, не тот ли это Альвар, что приходится сыном Свалльвинду, что правит в Круглой Горе и с которым мы прежде торговали?

– Нет, – не моргнув глазом солгал юноша, – это другой Альвар, известный ювелир.

– Отчего люди из Шлоссендорфа за него поручились?

– Это давняя история. Откуда бы мне знать?

– Воистину. Ты знаешь, какое оскорбление твой отец нанёс моему роду? – спросил король.

– Да, Ваше Величество, – поклонился Хёгни.

– Так зачем же ты посмел сюда явиться? – недоумённо спросил Арнгрим Арнкельсон.

– Хотел поговорить с матерью, – честно сказал Хёгни, – с твоей сестрой, Арнгрим конунг. А уж о чём, так это, прости за дерзость, моё дело да её, а больше ничьё.

– Часто обречённый дерзок, – усмехнулся король и обратился к священнику, – теперь ты скажи, Карл Финнгуссон, зачем ты хотел убить этого человека?

– Добрые люди! – преподобный нашёл силы подняться, стал перед залом, откинул капюшон, чтобы все видели изуродованное лицо. – Вот какие увечья нанесли мне колдовством соплеменники отца этого человека. Но не за себя хотел я отомстить, а за поруганную честь моего конунга, славной памяти Арнкеля Арнгримсона! И за поруганную честь его дочери, которая, как вам ведомо, искупает грехи юности в нашем монастыре. И ещё за то, что он одним своим присутствием осквернил дом невест Йона, нашего Спасителя.

– Как же он его осквернил? – поднялся могучий старик в простых небелёных одеждах, рядом с которым сидели Катла и Стигвард. – Это по виду обычный юнец, каких сто на сотню, нет у него ни рогов, ни хвоста, и болотом не пахнет. Может, у него руки в крови? Нет? Может, он справил нужду в неположенном месте? А может, у него на лице колдовская маска, как у его отца?

– Может, и маска! – воскликнул Карл. – Принесите распятие и святую воду, и я его проверю!

– Нет нужды, – возразил король, – пусть бы он даже горный тролль. Троллем быть не стыдно, стыдно вести себя подобно троллю, а подсудимый пока ни в чём не провинился.

– Это не человек, Ваше Величество, – настойчиво произнёс Карл, – это отродье дверга, подземного карлика, он зачат и рождён в скверне. Его следует предать смерти!

– Почему ты даёшь такой совет, преподобный? – спросил король.

– Потому что у таких тварей нет души, – убеждённо заявил Карл. – Это просто кусок плоти, по недосмотру Властей Небесных наделённый речью.

Конунг обвёл взглядом собрание:

– Кто скажет в защиту Хагена сына Альвара?

– Я, Сигвальд годи, сын Сигварда, – прогудел старик в белом, выходя вперёд.

– Ты не можешь говорить в его защиту, – возразил Карл, – ты друг его отца!

– Скажи, Сигвальд годи, друг ли ты Альвару двергу? – спросил Арнгрим конунг.

– Мирно горит пламя дружбы, – изрёк старик нараспев, – полных пять дней, а настанет шестой, пламя погаснет, и дружбе конец. Я не назову другом или сторонником Альвара дверга, как не зову ни другом, ни врагом его сына. Всё ж я имею что сказать в его пользу. Прежде всего, и это не понравится тебе, король, – твоя сестра Хельга поступила недостойно, что повелела убить ребёнка. То, что прежний конунг оправдал то решение, не делает его более достойным. Да, в голодные годы детей оставляют в лесу, но никто не говорит, что это хорошо, и коль есть возможность, подобных деяний надо избегать. Возможность – была. То скверное дело – мстить детям. Ибо потомки – дар богов, и люди сильны этим даром, и не стоит им пренебрегать!

– Ересь! Богохульство! – закричал Карл. – Ублюдка не крестили…

– Нет богохульства, – загремел перстнем Арнгрим, призывая к порядку. – По воле моей, и моего отца, и моего деда, во всём Вестандире люди могут молиться каким угодно богам, если не нарушают закона. Но продолжай, Сигвальд, хоть и не по нраву мне твои слова.

– Благодарю, конунг, – снисходительно молвил годи, а Хёгни подумал, скрывая усмешку, что когда этот старик ходил в викинги, нынешний конунг тоже ходил, но только пешком под стол.

– Пусть бы этот Хаген – сын дверга и смертной девы, пусть бы нет у него души, как думает Карл Финнгуссон, это ничего не меняет. Ныне такие времена, что любой и всякий может быть потомком любого и всякого. Есть у меня знакомый тролль, Мольд Зануда, и я ничего плохого не могу о нём сказать, кроме того, что он выдающийся зануда. Что же до того, должен ли сын держать ответ за отца, то законы богов ничего об этом не говорят.

– Благодарю тебя, годи, и тебя, престур, вы можете присесть, пока не вцепились друг в друга, – при этих словах конунга все засмеялись, даже Карл скупо усмехнулся. Король же спросил:

– Скажи нам, Олле лагеман, что говорят законы людей в таких случаях, раз уж молчат законы богов?

– На такой случай законов нет, ибо то небывалое дело. Но в том случае, когда свободный человек вступит в близкую связь с благородной девой, он должен, если не хочет с ней жить как муж с женой, заплатить выкуп чести ей либо её родичам. Размер же выкупа…

– Всё, довольно, Олле, – прервал законоведа конунг, – я всё понял. Это дело не стоит и медяка.

Зал зашумел, ибо по словам короля вышло так, что честь ничего не стоит.

– Я всё обдумал, пока наши мудрецы ругались, как птицы на базаре, – продолжал Арнгрим, – и у меня готов приговор. Слушайте же! Пословица говорит, что, кто вспомнит былое, тому ворон вырвет глаз, но ещё говорится, что тому, кто былое вовсе позабудет, ворон вырвет оба. Я ничего не забыл, как тут кому-то кажется. Но! У меня нет к тебе ненависти, сын Альвара, – это первое. Второе – для мести выбирают лучшего человека в роду, а ты, подсудимый, вряд ли можешь считаться лучшим в роду своего отца. Кроме того, я, как ни крути, твой родной дядя, и мне горько, что мы так с тобой повстречались, и нет моего желания отвечать на том свете за… э… племяноубийство. В-третьих, за поруганную честь моей сестры Хельги мой отец Арнкель конунг славно отомстил тем, кто поручился за Альдо ван Брекке. Теперь о битвах под Шлоссендорфом и под Броквеном поют песни! Верно, Сигвальд годи? Хороша ль была месть?

– Куда уж лучше, – бросил старик угрюмо.

– А мунд за мою сестру уплачен, и тебе ведомо, Карл Финнгуссон, куда он пошёл, не так ли?

– Так, Ваше Величество, – пробормотал Карл.

– Исходя из всех этих соображений, – улыбнулся король торжествующе, – для твоей же пользы, племянник, приговариваю тебя к пожизненному изгнанию из Сторборга. Не смей приближаться к столице менее чем на три раста, а лучше на четыре, ни сушей, ни морем, ни пешком, ни верхом, никак вообще. В ином случае никто тут не даст за твою жизнь и дохлой чайки. Впрочем, лучше бы тебе вовсе покинуть Вестандир. Твоё слово, юноша!

– Я нижайше благодарю Ваше Величество, – низко поклонился Хаген, – однако есть у меня просьба. Всего одна. Не думаю, что её трудно будет удовлетворить.

Все снова зашумели, возмущённые наглостью изгнанника. Парень же продолжал, глядя немигающим взором на преподобного:

– Позвольте мне перед уходом посетить ваш храм старых богов.

– То дело нетрудное, – милостиво кивнул конунг, – эй, годи, забери этого человека с собой, ибо теперь ты за него в ответе, пока он не покинет Сторборг.

– Дурное дело – отправляться в путь на ночь глядя. Заночуешь у меня, а на рассвете ступай, – сказал Сигвальд годи.

– Ты не спросил, зачем мне в храм, – заметил Хаген.

– Нет нужды, – хмыкнул старик. – Я же видел, на кого ты смотрел.

Тогда Хаген подумал, что надо бы лучше скрывать свои мысли.

В Альхёрге, в столичном храме всех богов, было куда просторнее и светлее, чем в святилище Грима. Там действительно стояли идолы и алтари всем асам и ванам, которых знал юноша. Нужный кумир он обнаружил сразу и поразился, насколько отличается Эрлинг в Гримхёрге от здешнего. В горах возвышался над алтарём Ужасный, Мрачный, Мудрый, бог рун и колдовства, повелитель воронов, наставник шаманов и сказителей. В Альхёрге же сидел на престоле деревянный Князь Асов в алом плаще, в блестящих позолотой доспехах, весь увешанный золотом и оружием, Податель Побед, Отец Ратей, Вершитель Битв, покровитель конунгов, бог власти и сражений, воинов и вождей. Впрочем, для Хагена так было даже лучше. Взяв золотое священное кольцо с алтаря, он поднял его над головой и произнёс, глядя в глаза божества:

– Вот я, Хаген сын Альвара сына Свалльвинда сына Хёгни сына Альвира из рода Фьёрсунгов, ныне клянусь на кольце, что настанет день, когда я отомщу Карлу Финнгуссону, жрецу Белого бога, отомщу тому, кто зовёт себя преподобным Кристофером, за оскорбление, которое тот нанёс моему отцу и мне самому. Пусть мне придётся ждать много зим – я терпелив. Ибо только раб мстит сразу, а трус никогда. Клянусь тебе, Эрлинг Вельфатер, что однажды Карл Финнгуссон проедется на твоём коне. Я, Хаген сын Альвара, – клянусь.

Сигвальд годи кивнул, принимая клятву и полмарки серебра – не положенную плату, но благодарность и задаток на будущее.

За ужином Хаген спросил:

– Скажи, Сигвальд годи, ведь не случайно твои родичи проезжали сегодня мимо монастыря?

– Не случайно, – кивнул хозяин, отирая пивную пену с усов. – У меня было видение. Хромой пёс-хаунд загнал лемминга и хотел его загрызть. Катла говорила, когда отнесла тебя на скалу, то положила тебе оберег – костяного лемминга. Нетрудно было догадаться.

– А кстати, при тебе ли тот оберег? – спросила дочь Сигвальда.

– Увы, – покачал головой Хаген, – я отдал его, чтобы пройти посвящение Эрлингу.

– Вот оно как! – вскинул бровь годи. – На самом деле редко кто отваживается посвятить себя этому божеству. Мало кому хорошо живётся под тенью ворона.

– А ты, добрый хозяин, кому себя посвятил? – Хаген сдержал икоту: ужин был сытный.

– А это не твоё крысячье дело, – беззлобно заметил Сигвальд. – Впрочем, мог бы сам догадаться: мой бог – Тэор, Гневноревущий, Могучий, Защитник людей и богов.

– Раз уж зашла речь о защите, – сказал юноша как мог сердечно. – Благодарю тебя и твой род, что уже трижды спасли мне жизнь. Ты не дал людям убить моего отца, Катла Добрая снесла меня в горы от мести матери, а твой сын, да пребудет с ним удача и всяческое счастье, заступился за меня перед проповедником. Я навеки ваш должник, и, надеюсь, доля выпадет, чтобы вернуть долг. Но позволь спросить: отчего ты сегодня стал на мою сторону на суде?

– Не от большой приязни, поверь, – Сигвальд беззастенчиво рыгнул, Катла бросила на отца укоризненный взгляд, но старому годи было всё равно. – Твой батюшка сильно меня разгневал, и злость моя не стала с годами меньше. Нет у меня причин звать тебя другом, как уже было сказано. А на суде я выступил из-за этого божьего пса Карла. Назло нашему святоше. Мы с тобой оба хейдманы, мы верны старым богам, а ионитов развелось теперь столько, что уже и убивать их нельзя. Ну да тебя это, сдаётся мне, не остановит.

– А как ты думаешь, отчего король меня помиловал?

– Арнгрим конунг воспитывался с братом Арнаром в Аскефьорде. Там правит Асмунд ярл, и никто не скажет, что это неправедный властитель. Арнгриму впрок пошла учёба, так что, милостью асов, твой дядька будет более удачливым конунгом, чем его отец.

Наутро Сигвальд сказал:

– Слушай совет, коль он тебе нужен. Иди отсюда на север. Там есть большой хутор, он называется Сельхоф. Его держит Буссе Козёл из рода Селингов. У него летом всегда собирается много людей, может, и ты ему пригодишься, или он тебе. Не боишься тяжёлой работы?

– Выбирать не приходится, – пожал плечами Хаген, – хотя мне больше по душе на море.

– Да, ты весь в своего отца, – Сигвальд покачал головой, – а теперь времена такие, что нетрудно любому и всякому податься в викинг. Ступай ныне, и чтобы я тебя больше не видел.

Спустя пару дней на хуторе Сельхоф раздался стук в двери да пёсий лай. На пороге стоял невысокий худощавый парень в кожаной куртке с закатанными рукавами, с тощей сумкой через плечо и с посохом в руке. За поясом – нож-скрамасакс. Было заметно, что путник пришёл издалека. Тёмно-медные волосы падали на лицо, разукрашенное синяками да ссадинами, над верхней губой едва обозначился пух, а в серо-зелёных глазах играла странная улыбка.

– Тебе чего, странник?

– Здравствуйте, – поклонился пришелец, – меня зовут Хаген, и говорят, что моим отцом был некто Альвар. Слышал, вам нужны люди на лето?

Зимовка на хуторе Лисья Нора

Скегин, как обычно, проснулся первым. Не то чтобы младший сын Сторвальда был очень уж трудолюбив, нет, просто он был младшим. А какова доля младшего сына – нет нужды пояснять. Зевнул, почесался, нехотя принялся одеваться. Сквозь бычий пузырь на окне бил ясный свет, но братец Скафтар храпел, как последний барсук. Скегин закрыл ставни и пошёл на двор.

Оглядел заодно гостиную. Приснился ли вчерашний странный гость? В доме его нигде не было, но над очагом висел ветхий плащ, а в углу сиротливо валялись лыжи и сумка. Скегин поставил лыжи стоймя, как положено, чтобы никто не перецепился, сумки же касаться не стал: мало ли, может, на ней какое проклятие. Взял по ведру в руки и вышел наружу.

День начинался просто чудесно. После вчерашней метели навалило снегу выше колена, белые облачка летели по небу, точно лебеди, яркий свет пронизывал бор, опушка леса сверкала серебром вперемежку с тенями. Весь мир искрился и лучился радостью, да и мороз не больно кусал.

Над колодцем висели две забитые куропатки.

А рядом орудовал широкой деревянной лопатой вчерашний гость.

– Доброго утра, сын бонда, – улыбнулся он.

– Доброго, – удивлённо кивнул Скегин, – хорошо ли спалось?

– И весьма, – гость швырнул в угол здоровенную кучу снега.

– Непохож ты на викинга, – заметил Скегин, засыпая снег в ведро.

– Это от чего же?

– Викингу не пристало делать работу невольника, – с видом знатока пояснил сын хозяина, – всякий скажет, что легче ездить на корове, чем заставить викинга пахать.

– А многих ли викингов ты знал, крестьянский сын? – беззлобно усмехнулся гость.

– Ни одного, – честно признался Скегин, – а что это за куропатки тут висят? Твоя добыча?

– В утра в лес сходил. Подумал, на морозе лучше сохранятся. Не люблю дичь с душком.

– Как ты их нашёл? Они ж до весны прячутся!

– Да мне тут кое-кто подсобил.

В ногу Скегину ткнулась рыжая мордочка. Псина крутила колечком хвоста и строила глазки.

– Лисичка! – парень не знал, удивляться или обругать глупую сучку. – Думается мне, отец не обрадуется, что ты брал на охоту его собаку без спроса.

– Уж пожалуй. Ну вот теперь и поглядим, сын бонда, умеешь ли ты хранить молчание.

Гест опёрся на лопату и вытер рукавом рубахи пот со лба, переводя дыхание.

И тут у Скегина замерло сердце, а рёбра покрылись инеем. Ибо всё под солнечным светом – длинный дом, изгородь, колодец, деревья, торчащая лопата, Лисичка, сам Сторвальдсон, – всё отбрасывало хоть малую тень. И только странный бледный гость был лишён вечного спутника, словно солнце пронизывало его насквозь.

– Где твоя тень, Гест Моварсон? – настороженно спросил Скегин.

– А, – Гест смущённо почесал затылок, – тут такое дело… Я как-то однажды забрёл в Нижний Хель, но мне там не шибко понравилось: холодно, сыро, скучно, сам понимаешь… И я пошёл обратно. Возле Железных врат на меня набросился трёхголовый великан Трамар. Я сказал: хэй, людоед, позади меня ещё один идёт, да пожирней меня, или тебе не видно? Тупица Трамар набросился на мою тень, а я прытко выбежал наружу. С тех пор у меня нет тени, потому что Трамар так и не вернул мне её. Сожрал, скотина этакая, и небось не подавился…

– Хо-хо, – сказал на это Скегин, – ты, думается мне, это выдумал. Ровно то же рассказывают о чародее Сэмунде Мудром, как он с земляками выбрался из Чёрной Школы.

– Не зови гостя лжецом, мальчик, – криво усмехнулся викинг, морской лёд сверкнул в глазах, – это не доведёт до добра, как и чрезмерная болтливость. Не только старику Сэмунду посчастливилось вернуться из Страны Тумана. Впрочем, – добавил сын Мовара, присев на корточки и гладя пушистую подлизу Лисичку, – весьма отрадно, что ныне юноши столь осведомлены в сказаниях и делах давних дней. Кто учил тебя?

– Отец, – отвечал Скегин, чувствуя, как страх понемногу отпускает сердце, – но ещё больше бабка Астрид. Она много чего знает.

– Э, мудрая у тебя бабка, – добродушно засмеялся Гест, снова принимаясь за работу, – говорят, у Хёгни Альварсона бабушка тоже была не из глупых. Она первая разглядела, что у этого сына матери шило в заднице.

– Ты расскажешь сегодня вечером о его юных годах? – с надеждой спросил Скегин. Где и подевался испуг!

– Расскажу, – проворчал Гест, – коль ты не станешь много трепаться.

– О чём бы? – засмеялся теперь сын бонда. – О вашей с Лисичкой охоте?

– Славный ты юноша, – покачал головой викинг и по-отечески похлопал Скегин по щеке.

Рука у гостя оказалась – без рукавицы – неожиданно тёплая.

Слишком тёплая для мертвеца.

Куропаток зажарили и подали к ужину с капустой да бобами. Старуха Астрид возилась с пряжей, Эрик и Соль Веснушка рано пошли спать, Герда нянчилась с внуком, мужчины, как и положено, пили. Гест курил, глядел в огонь и рассказывал, а безбородый Скегин сын Сторвальда подыгрывал ему на вистле.

Позже он вспоминал эти долгие вечера как самые счастливые в своей юности.

Пряжа норн

Прядь 3: Из грязи

 
Потом – невольничий базар,
Но отступались торгаши:
Тут раб, смеющийся в глаза,
Всегда ценился за гроши.
 
 
Но всё же вызвался храбрец,
И отзвенело серебро,
Меня в сады свои купец
Погнал тычками под ребро.
 
 
Роберт Говард. «Сын Тора»
 
 
Я хохотал, когда крушил
Хозяйский череп кулаком,
Когда в морской солёный ил
С горы котился кувырком.
 
 
Скорлупки дао мимо шли,
И проа к югу ветер нёс,
Но вот в синеющей дали
Волну вспорол драконий нос.
 

Там же.

1

Они пришли в конце лета.

В Сельхофе как раз отмечали Хлорриди, день Грома, большой праздник в честь Тэора Защитника и Тьорви Однорукого. Точнее сказать, прибирались после гуляния и запивали похмелье. Потому и прозевали длинный корабль с полосатым парусом, чей киль вонзился в прибрежный песок, точно гарпун в спину кита, недалеко от усадьбы. Так хоть в горы убежали бы, скрылись бы в зарослях – но, видно, вчерашняя жертва не показалась асам достаточно щедрой.

Во двор вбежал Оспак, молодой работник с лодочного сарая. Из груди у него торчало кровавое жало стрелы. Оспак ничего не сказал, только махнул рукой в строну моря. А потом упал, распугав гусей, и умер.

Над усадьбой нависла тяжка тишь.

А затем пронзительно закричала Бейла скотница, выронив поддон – Оспак должен был стать ей мужем через пару недель, и у них было большое чувство.

И поднялся крик. И топот. И суета. Страх расправил серые крылья филина над Сельхофом.

Впрочем, хозяин поместья, Буссе бонд, не растерялся:

– Прекратить! Тихо!! Всем слушать сюда!!! Кар, оббеги округу, поищи наших. Успеете до прихода викингов – хорошо, нет – бегите на юг, в Ларбю, оповестите там всех. Бегом! Ворота – закрыть. Скотину заприте, чего стоите, ну! Всю еду в погреб. Амлоди, вооружай людей, и скажи, что все рабы, коль хорошо себя покажут в драке, получат свободу. Да, я не шучу, какие, троллю в зад, шутки – каждый на счету! Вальд – на вышку, высматривай гостей. Что, идут? Ах ты, дерьмо дерьмовое… Бабы с детями – в стабюр, носу не казать. Ингрид, поди сюда!

Протянул жене боевой нож:

– Мои дети не будут рабами. Ты знаешь, что делать.

– Буссе!.. – побледнела Ингрид. Испуг добавил седины смоляным прядям.

– Может, обойдётся… – без особой уверенности проронил бонд.

Болле, старший сын хозяина, нёс отцу щит, шлем и лодбрюн – доспех из китовой кожи. Хороших броней в Сельхофе не водилось: никто не думал, что в них станет нужда. Никто не думал, что большие викинги осмелятся напасть на владения королей Сторборга. Малых же викингов и просто разбойников успешно гоняли и так.

– Идут! Идут! – вопил Вальд с вышки.

Действительно, шли – числом дюжины три, при оружии, многие в боевом облачении. Волки моря растянулись редкой цепью, обходя Сельхоф со всех сторон. Проверяли входы и выходы. Предводитель ехал могучей низкорослой коняге, с флажком на копье, притороченным к седлу. На голове хёвдинга блестел высокий шлем с наносником, украшенный перьями хищной птицы. Вот он затрубил в рог, и викинги споро подтянулись к воротам, зажигая огни.

– Кто вы будете и что вам тут надо? – спросил с вышки бонд.

– Меня называют Атли Ястреб, – гортанно прокричал вожак, – и никто не говорил, будто я не держу слова. Чьи тут владения?

– Тут хозяин я, Буссе Козёл, сын Барда Широкая Сеть из рода Селингов! А правит этими землями Арнгрим конунг сын Арнкеля. Думается мне, он не будет рад, коль узнает о твоих бесчинствах, Атли Ястреб!

– Я не стану спрашивать этого конунга, чему он там будет рад, – заявил Атли, – но тебе могу предложить хорошую сделку. Ты пустишь во двор меня и моих людей, мы переночуем и выберем себе пристойную добычу, а завтра уйдём, и ты долго о нас не услышишь, Буссе Козёл. Взамен же мы сохраним жизнь и свободу тебе и твоим родичам. Кажется, это неплохой обмен!

– Ты покуда не добыл козла, хотя уже делишь его шкуру! – засмеялся Буссе смехом обречённого. – Возвращайся на свою лодку подобру-поздорову, вот тебе мой совет.

– Этот козёл хочет, чтобы ему обломали рога, – пожал плечами вождь. – Так тому и быть.

И протрубил нападение.

Частокол был высок, а ворота – крепки, но их обложили хворостом, обмазали смолой и подожгли. Люди Буссе метали со стены стрелы и камни, но без особого успеха. Бросились тушить ворота, однако тут в ход пошли бородатые топоры викингов, и обгорелые, разрубленные створки рухнули на своих защитников. Викинги с рёвом ринулись в проём, и во дворе началось бестолковое кровавое побоище.

Надобно сказать, что Хаген в тот вечер благополучно, хотя и несколько скоропостижно распрощался с девственностью. Помогла ему в этом рыжая Альвёр, чьей благосклонности он добивался всё лето. Любовники как раз нежились на сене, когда рухнули ворота и кровь смешалась с пылью на подворье.

– Что там за ёж твою вошь? – промурлыкала девушка.

Хаген подтянул штаны, нацепил рубаху и вышел наружу.

Остолбенел.

А потом бросился назад со словами:

– Тут викинги! Рубят наших на куски. Спрячься и сиди тихо.

Альвёр только испуганно ойкнула и зарылась в сено, точно мышь в нору.

Хаген же застегнул пояс, вынул нож – тот самый скрамасакс, первую боевую добычу, взятую в морском сражении на «Скегле», – и, преодолев минутную робость, ринулся в сечу.

Что было потом – он плохо понял и ещё хуже запомнил. Больше всего это походило на посвящение, которое юноша прошёл в Гримхёрге. Те же кусочки жизни, разорванные огнями и тьмой. Вот рядом рухнул Бор – крепкий темноволосый парень, который тоже поглядывал на красотку Альвёр. Вот Амлоди, младший брат хозяина, бывший в юности хирдманом Асмунда Старого, ярла в Аскефьорде, стал с расколотым щитом против двух чужаков: одного ткнул в живот копьём, увернулся от второго, выхватил меч… А вот сын бонда, Болле, белый от тревоги и красный от крови, замахнулся топором – неудачно, викинг отступил на шаг, а затем разрубил юношу почти пополам. За него отомстил кузнец Торвальд, размозжив голову викинга молотом, а его сын Вальд подстрелил ещё одного хищника… Вот сам Хаген ударил кого-то ножом, от бедра, как учил Вихман, и тут же получил в ухо рукоятью меча. Пошатнулся, резанул в ответ, наугад, брызнуло в лицо, ткнул в бок, враг закрылся, нож увяз в щите, взмах меча – Хаген отскочил в последний миг, поднял обронённые кем-то из рабов вилы, снова ударил, снова – не в мясо, в дерево, а викинг отбросил испорченный щит, замахнулся, но Хагена закрыл Винги Лыко, вольноотпущенник, принялся рубиться с бывалым воином, неумело, хоть и яростно…

Конец этой кровавой пряди Хагену запомнился неплохо. Буссе Козёл ревел над мёртвыми телами своих людей, над родной землёй, осквернённой, истоптанной, из-под расколотого шлема струилась брага жизни, чёрная в сумерках, щит валялся под ногами вместе с отрубленной рукой, а в деснице хозяин сжимал бородатый топор. Этим оружием сражаются обоеруч, одной не удержать, но Буссе удержал – разбил щит Атли хёвдинга, сбил с головы горделивый ястребиный шлем, но когда вождь поднял двойную секиру, некому было прийти на помощь владыке Селингов: кто хотел, тот пал, а кто мог – бежал.

Вот уж это Хаген запомнил лучше, чем хотел бы. Как только запахло кровью, первыми бросились наутёк рабы. За ними подались хусманы, батраки, такие, как сам Хаген: эти надеялись до какого-то мига, что хутор выстоит и им заплатят за лето, но умирать за хозяина не хотели. Бранд Свистодуй, с которым Хаген вроде как подружился, на его глазах отбросил топор: «Чего стал, бежим!», но что позволено слуге, то запретно для внука короля, пусть и в изгнании. Бранд недалеко убежал: его треснули по затылку обухом топора, и он свалился в пыль.

А вот кто стоял за Буссе насмерть, так это вольноотпущенники. Те, кому Козёл позволил и помог выкупить свою свободу. Те, кто остался под его кровом и за его столом. Те, для кого глава рода Селингов стал отцом и вождём. И уж они-то пали все до единого над телом господина. Только израненный Винги Лыко стоял на ногах, обливаясь потом и кровью.

– Ты кто? – спросил его Атли, опираясь на секиру.

Вообще-то Винги был мастеровитым канатчиком, но ответил иное:

– Я – свободный человек.

– Ты недурно сложен, – заметил Атли, – я, пожалуй, сохраню тебе жизнь, коли станешь рабом.

– Я был рождён рабом, но умру как вольный! – воскликнул Винги, занося топор, но, разумеется, Атли его тут же зарубил.

– Остальных спрашивать не буду, – молвил вождь, оглядывая усеянный трупами двор, – обыщите тут всё, кого найдёте – вязать да на корабль, а потом устроим тризну. Тролль бы их поимел, этих бондов: я лишился пятерых бойцов!

– Только пятерых? – удивился Хаген. Чересчур громко: волосатый кулак тут же впечатался ему в лицо, и ночное небо вспыхнуло северным сиянием, а потом – темнота.

Не видел юноша, как викинги потрошили гнездо рода Селингов, как выводили и насиловали женщин, как убивали стариков и малых детей – забавы ради, как вязали пленных и вели с прочей добычей на берег. Не слышал криков, плача и рёва пламени, охватившего Сельхоф. Не знал, что весёлая Альвёр, дочь рыбака Сульдара, выбежала из горящего сарая, задыхаясь в дыму, что её взяли пятеро бородатых героев над телами своих павших побратимов со словами: «Мы делаем это в память о вас!», после чего зарезали её и бросили в огонь. Не знал, что Ингрид не хватило духа убить себя и дочерей, и что их Атли забрал себе сверх положенной доли.

Только чувствовал сквозь тяжкое забвение жар погребального пламени над хутором.

Всё это сын Альвара изведает после – и полной мерой.

Очнулся Хаген уже с петлями на руках и ногах. На борту «Курочки», просторного кнорра, ещё вчера принадлежавшего Буссе.

В море.

Рабом.

2

На Сельхофе Хаген Альварсон как-то сразу прижился. В первый же вечер спросил работы, но Ингрид, жена хозяина, отправила его в баню, затем – к столу: ты, мол, сегодня пока гость, а там – как решит держатель Сельхофа. Сам же глава рода Селингов подозвал Хагена в конце ужина, оглядел с ног до головы и спросил:

– Откуда ты такой взялся?

Хаген подумал, что разумнее будет солгать, и сказал то же, что говорил прочим: прибыл с Дальних островов, с Йокульсея, там каждую зиму прирастает ледник и спихивает дома людей в море, земля ничего не родит, кроме мха и лишайника, там холодно и голодно, вот и покидаем отчие края. Надо же как-то жить, верно?

– Ты по виду моряк, – заметил Буссе, раскуривая набитую кизяком глиняную трубку, – во всяком случае, по одежде. Покажи руки! Ага. Что умеешь делать?

– Немного работал в кузне, два хода ходил юнгой в море, – на сей раз лгать не пришлось.

– Ступай завтра на причал, будешь работать у Дага Стигсона, – решил Буссе. – Слышишь, Даг? Вот этот парень – как тебя, Хаген, да? – возьмёшь его завтра на тресковую тропу, глянешь, чего он стоит. Ты, малый, надолго ли думаешь тут задержаться?

– До осени, коль скоро ты сочтёшь меня не худшим работником.

– Вот как. Сразу скажу, что я плачу тем, кто работает у меня дольше трёх зим, по двадцать марок в месяц. Новичкам вроде тебя не стоит рассчитывать больше, чем на десять. Итого, получишь по осени сорок марок серебром. Это тебя устроит?

– Более чем, Буссе бонд, – поклонился Хаген.

Сорок марок – скромная плата, но на зиму хватит. Марка серебра – это десять пундов ячменя.

Буссе Козёл, сын Барда Широкая Сеть, был крепкий бонд, зажиточный хозяин и слыл, вопреки прозвищу, человеком достойным, хоть и упёртым. Он действительно походил на козла: курчавая борода, тёмная с проседью, большие глаза навыкате, зычный голос, широкий, выпирающий лоб. Но прозвище своё Буссе получил вовсе не за то: не было козочки, которую бы он пропустил в молодые годы, к неудовольствию жены. У него было двое сыновей и пять дочерей, не считая ублюдков и тех, кто умер в детстве. Побочных своих детей, кстати, Буссе как правило не бросал, а селил у себя на дворе и содержал, как и прочих домочадцев. Он устраивал славные пиры для конунга, когда тот приезжал, совершая вейцлу, и хвастал, что мог бы кормить не только положенную по закону королевскую свиту в семьдесят человек, но и всю сотню, и не положенные три дня, а даже и неделю. Впрочем, ни Арнкель конунг, ни его наследник Арнгрим этим не злоупотребляли. Разве что брат короля Арнар: он был дружен с Амлоди, братом Буссе, и потому часто гостил в Сельхофе, но, к счастью для Хагена, не в том году.

Вообще род Селинга Моховая Борода жил в Боргасфьорде, недалеко от выхода в море, с давних времён и на широкую ногу. Помимо самих Селингов, там проживали дюжины четыре работников: два десятка трэлей, дюжина вольноотпущенников, а прочие – наёмные батраки, хусманы, подрядившиеся на лето. Работы хватало всем: корчевать пни на склоне, вскапывать огород, распахивать поле, разбрасывать навоз, выпалывать сорняки, пасти скотину на сэтере, чистить птичник и свинарник, собирать грибы, ягоды и птичьи яйца, копать глину…

Никто не жаловался на скуку и на причале. Там под присмотром Дага Стигсона в корабельном сарае зимовали два корабля: гордость Селингов, торговый кнорр «Курочка», и восьмивёсельный фискебот «Щепка», да несколько лодок. Летом оба судна были в море: «Курочка» ходила между Сторборгом и Смавиком, а на «Щепке», разумеется, ловили рыбу. Вот туда, под начало рыбака Сульдара, Хагена и отправил Даг – корабельных дел мастер и бывалый моряк, бросивший старые кости в Сельхофе.

Там, на борту рыбацкой лодки, Хаген узнал, что работа может быть лекарством.