Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– Биться станем, как ты понимаешь, до смерти. Коли дело повернётся так, что падём мы оба, парни похоронят нас в этих лодках, каждого – в своей. Если ты победишь, уходи на одной лодке, а парни – на другой. Они не станут тебе мстить, а ты, уж постарайся, не бросайся на них.

– Если я буду повержен, – возвысил голос Харальд, – как ты меня похоронишь?

– Никак, – двинул согбенными плечами старик, – я врежу тебе «орла».

Харальд недоверчиво повёл головой. Отступил на шаг. Он стал белее своей рубахи.

– Не смей меня так позорить, Седой. Ты не посмеешь…

– Отчего же? – горько усмехнулся Арнульф. – Никто не упрекнёт меня, что я допустил несправедливость по отношению к тебе. Никто не скажет, что я был скуп на серебро и еду, что ничему тебя не учил, что скверно о тебе заботился. Ты был мне как родной. Ты заменил мне сына, коего у меня никогда не было. Плохим ли я был тебе отцом, скажи по чести?

– Лучшим! – пылко воскликнул Харальд. – Ты был самым добрым из людей…

– …а ты отплатил презлым за предобрейшее, мой волчонок?

– Прошу, пойми меня, Седой! – суровый муж сорвался на крик, будто горячий юноша. – Ты был славнейшим из морских королей, а я… Я лишь хотел походить на тебя. Во всём. Я мечтал превзойти тебя.

– Ты преуспел бы в этом, – хрипло, по-старчески заклокотал Арнульф, – если бы не стал служить Сигурду ярлу с Талсея! Сколько он обещал за мою седую голову? Сколько ты обещал за предательство Кьятви Мясо? Я приказал вырвать ему язык, чтобы не выслушивать его никчёмных оправданий. И твоих слушать не стану. О, я всё понимаю! Мудрец Сигмунд Фроди всё объяснил бы тем, что сын всегда поднимает восстание против отца, дабы овладеть матерью. Кто твоя мать, Харальд? Золото? Почёт? Слава? Власть? Скажи одно лишь слово…

– Море, – твёрдо сказал Харальд.

– Море… – тихим эхом повторил Арнульф. – Ты читал не те книги, слушал не те голоса. Мудрец Сигмунд Фроди был набитый дурак. Море – всем нам мать. Наша великая мать. Даже я не столь заносчив и безумен, чтобы пытаться овладеть ею!

Помолчал, слушая волны, а затем снял шапку, плащ и сорочку. Перехватил поудобнее атгейр. Синие рисунки на коже ожили, взвилась рунная надпись.

– Хродгар, стань справа, Хаген – слева. Смотрите и не вмешивайтесь. К делу, Харальд!

– К делу, – кивнул Белый Волк, отбросил пряди со лба, отвёл левую руку…

Того, что случилось потом, Хаген даже не заметил. Видел только бросок – Харальд распластался белым пятном, закрылся Хагеном, как живым щитом, обвил его шею свободной рукой, приставил меч к горлу. Хороший, острый меч. А потом вдруг обмяк и упал. В голове у него торчало копьё. Наконечник врезался в висок – до самого глаза.

– Ты… ты знал, что я так сделаю? – прошептал Харальд.

Арнульф не ответил.

В сером небе кричали чайки. Над морем собирались тёмные тучи. Холодало, ветер пронизывал до костей, болели раны – на теле и на душе.

– Идите отсюда, – глухо, будто из-под земли, сказал Седой, – я приду позже.

– Вот уж хрен, – неколебимо возразил Хродгар.

– Мы не бросим тебя, вождь, – уверил Хаген.

– Мои мальчики… – прошептал Арнульф.

А потом обернулся к морю – и завыл. Дико, люто, по-волчьи. Терзал седые космы. Царапал лицо, словно хотел содрать морщинистую кожу. Рухнул на колени, спрятал лицо в ладонях. И долго так сидел, раскачиваясь из стороны в сторону да тихонько подвывая. Волны омывали ему ноги, шептали, утешали старика, как не могли утешить волчата. Парни стояли рядом, склонив головы. Они не оплакивали Харальда – лишь своего вождя.

Внезапно Арнульф выпрямился, отряхнулся, выхватил нож и пошёл снимать шкуру с поверженного Белого Волка. Твёрдым и уверенным шагом. Руки его не дрожали, на лице не блестело ни слезинки. Глаза почернели, словно кипящая штормовая пучина.

– Парни, поработайте плотниками, – бросил юношам, – снимите пару досок с лодки, подлиннее, да вройте в землю стоймя, крест-накрест, вот здесь.

Хаген и Хродгар выполнили указание, а потом молча смотрели, как Арнульф деловито выворачивает лопатки названному сыну. Когда жуткий обряд подошёл к концу, викинги втроём подняли останки Харальда и примотали к торчащим доскам. После чего спешно отбыли на уцелевшей лодке.

Хаген оглянулся.

На берегу, где море смыкается с сушей, где обычно хоронят ниддингов и самых отъявленных мерзавцев, висел спиной к волнам Харальд Белый Волк. Кровавый орёл расправил крылья на его плечах.

– Багряное торжество позора, – вздрогнул Хаген.

А потом – хранил молчание до самого Талборга.

На другой день рыбаки с Северного Ёстерлага шли на промысел, но не успели вернуться к сумеркам и решили ночевать на шхерах. Там они обнаружили человека видной стати, примотанного к стоящим доскам. Рёбра и лопатки у него были вывернуты наружу, лёгкие вырваны, мясо объедено птицами. Сперва рыбаки хотели было снять бедолагу и похоронить, как положено, но тут один из них заметил рунную надпись на плече казнённого.

– Харальд Хвитольф Арнульфсон, – разобрал в потёмках рыболов.

Поселяне похолодели от ужаса и не тронули бренных останков. Это имя было ведомо всякому, но и вражда между Харальдом и другим вождём, Арнульфом, была теперь у всех на слуху. Коли Седой так оставил своего названного сына, свершив позорную казнь, у него нашлись на то причины, до которых простым людям не было дела. Рыбаки сели в лодку и убрались восвояси. А тот островок и поныне кличут Харальдовой Шхерой.

11

На пристани Талборга, столицы славного острова Талсей, их встречали как дорогих гостей и героев. Было бы неразумно выказать пренебрежение людям, только что разграбившим Эрвингард – пусть даже они прибыли на жутковатой посудине. Тем паче, что вместе с «Поморником» там на якорь стал «Йерндрейк» – знаменитый «Железный Дракон» Хакона сэконунга с пятью дюжинами бойцов. Всем был ведома дружба между Седым Орлом и Большим Драккаром.

Викинги – те, кто мог ходить без посторонней помощи – обрядились в лучшие платья, коими разжились в Эрвингарде. Сам Арнульф был в коротком плаще на меху чернобурки. Седую голову покрывала песцовая шапка с беличьим хвостом сбоку, спереди мерцал крупный малахит. Когда сэконунг сходил на берег, то едва не споткнулся. Хаген вовремя подставил плечо, и никто ничего не заметил. Вроде бы. Далее сошли Торкель с резным ларчиком в руках, Унферт в алом бархатном плаще, Хродгар с секирой на плече, Фрости Сказитель в длиннополом синем кафтане, расшитом серебром, и оба колдуна, также весьма нарядные.

Внушительно выглядел и Сигурд ярл. Ему не было ещё полусотни зим, но он уже совершенно поседел. Высокий и крепкий, будучи потомком Кнуда Сурового, он и сам полжизни провёл в викингах. Это он, Сигурд ярл, промчался огнём и мечом по берегу острова Боргос пятнадцать зим назад, а затем разграбил Эльелор, столицу Форналанда, и взял Арильон. Там отличились Свегдир Ожог и ныне покойный Рати Копчёный: подожгли замок. Там же юный Орм Эриксон управлял передовым отрядом и прикрывал отход основного войска. Нынче же Сигурд ярл возвышался над ликующей толпой – охромевший, раздавшийся вширь, отмеченный шрамами, но всё же – суровый и величественный, в накидке, отороченной саарскими соболями да фьёлльмаркскими горностаями. На груди у него блестел золотой хальсбанд, на руках – перстни с самоцветами, на остроносых туфлях – серебряные пряжки. В руке владыка держал роскошный посох, изукрашенный тонкой резьбой, золотом и драгоценными камнями.

Рядом с ним, чуть позади, Хаген заметил тощую нескладную пигалицу не старше пятнадцати зим. Белый плащ с куньим воротником ниспадал до пят, из-под пушистой шапочки торчали две светлые косы, перевитые лентами – точно еловые веточки на Йолль. Едва заметную грудь украшали жемчужные бусы. Девушка была на голову выше Хагена: высокие каблуки синих сафьяновых сапожек явно добавили ей росту. Лицо у неё было бы милым, если бы не острый, чуть загнутый нос. Во взоре мерцала тревога, серые глаза скользили по рядам викингов.

«Экая бледная пичуга, – подумал Хаген, – ни сисек, ни задницы. Хрупкая, как сосулька по весне: тронешь – сломается. Жениха, что ли, высматривает, или любовника? Но если это та самая дочь Сигурда ярла, то, возможно, ищет кузена. Орма Белого. Наверное, ей не придётся по душе его нынешний вид! Эх, плакать тебе янтарём, белая ёлка шёлка…».

Между тем Арнульф снял шапку, поклонился, хоть и не слишком низко, и завёл речь:

– Привет тебе, Сигурд сын Сиггейра из рода Кнудлингов! Вот пришёл я, Арнульф Иварсон, с дороги чайки, к тебе в гости, и мои люди со мною. Не звал ты меня и не ждал, но всё же я тут, и хотел бы надеяться, что ты примешь нас в своих владениях. Я привёз одну мелочь тебе в дар…

С этими словами Торкель вышел вперёд, почтительно кланяясь, и вручил ярлу сундучок, украшенный плетёным узором, окованный бронзой, а также ключ. Сигурд передал свой роскошный посох одному из советников, а сам отомкнул ларец. В деревянной пасти, на бархатных дёснах, сверкали золотые монеты. Сигурд запер сундук, огладил крышку, прищурился:

– Ну, коли так, то и ты ныне здравствуй, Арнульф Седой, сын Ивара Хромого. Будь гостем в Талборге! Твои люди ни в чём не получат отказа…

– Это не всё, – мягко, но настойчиво перебил Арнульф, – есть у нас, чем порадовать и твою дочь, и прочих жён и девиц при твоём дворе. Примите наши скромные подношения!

Тогда Фрости Сказитель, Унферт Алмарец и Халльдор Холодный Ветер, улыбаясь и кланяясь, раздали женщинам всякие украшения, наряды и меха. Хаген же подошёл к дочери ярла, учтиво склонил перед ней голову и вручил ей золотые височные кольца с красным янтарём. Асгерд бросила на него короткий насмешливый взгляд, но приняла подарок. Залюбовалась игрой света.

И неожиданно попросила:

– Помоги-ка надеть, юноша!

Хаген удивился, но не сплоховал. Через миг на челе девы сверкал обруч, мерцало кручёное золото, блестели янтарные подвески. Асгерд улыбнулась, обернулась к отцу. Сигурд ярл тепло, но коротко усмехнулся, а народ на пристани зашумел, захлопал в ладони от восхищения.

– Не вижу среди вас моего племянника, Орма Белого, сына Эрика! – заметил Сигурд.

– Отважный муж, твой племянник, – отвечал Арнульф, – нет нужды беспокоиться, он с нами, но ты должен его извинить: рыба ран задела его железным плавником, и он не смог выйти, чтобы приветствовать тебя, Сигурд ярл. Орм Белый теперь отдыхает на борту. Наш лекарь сказал, что ему нужен покой. Пусть твои люди заберут его, но осторожно: рана едва затянулась.

– Кто ваш лекарь, и кого мне благодарить? – спросил ярл.

– Форни Гадюка, сын Литте со Свартхольма, искусный целитель, – сказал Арнульф. – А ещё благодари наших чародеев, Халльдора Виндсвалля, и Хравена сына Уве. Хравен вытащил твоего племянника с того света, как и других моих людей!

– Пусть названные тобою выйдут сюда! – повелел Сигурд.

Тогда Форни и Халльдор стали перед ярлом и поклонились. Хравен же не тронулся с места, насмешливо глядя сквозь толпу и сложив руки на груди. Арнульф бросил на него грозный взгляд, но Хравен лишь слегка повёл плечами.

– Вы получите щедрое вознаграждение, – пообещал Сигурд, – все трое.

– Благодарствуем, – хором ответили Форни и Халльдор.

– Не надобно мне твоего вознаграждения, владетельный князь, – прохладно молвил Хравен, – ибо нет в твоих владениях ничего столь ценного, о чём бы ты знал и что бы мне пригодилось. А когда узнаешь, то я, с твоего соизволения, приду и возьму!

Народ возмущённо охнул – и замолк. Тишина нависла над пристанью. Сигурд и Хравен, ярл и чародей, владыка и бродяга, безмолвно скрестили взоры. Серая, благородная сталь – и непроглядный мрак из-за края мира. Арнульф хотел было вставить слово, обратить всё в шутку, прервать этот неуместный и зловещий поединок, но Сигурд ярл внезапно усмехнулся:

– Дерзкие речи слышу от чёрного сейдмана! Кому бы другому не спустил бы, но коли ты, по словам Арнульфа сэконунга, спас моего родича, то будь по-твоему. Приходи за своей платой, когда сочтёшь нужным, если до того не умрёшь.

– Даже если умру, – заверил, ухмыляясь, колдун, – я вернусь из-за грани миров, чтобы посмотреть, так ли крепко слово Сигурда Кнудлинга, как о том говорят!

А потом вдруг присел, хлопнул в ладони и исчез. Только громадный ворон взмыл в небо, хрипло крича и удаляясь от Талборга.

– Ну, что поделать, – развёл руками Арнульф. – Нет с ним сладу!

– Сложно иметь дела с теми, – пожал плечами Сигурд, – чьи знания слишком обширны. Но скажи мне ещё вот что, Иварсон: не встречал ли ты на китовой тропе Харальда Белого Волка?

Седой несколько мгновений молчал. Потом вздохнул:

– Он остался на шхерах у Светлой Бухты. Кровавый орёл сидит у него на спине.

– Тяжка эта утрата, – в совершенной, свинцовой тишине проронил Сигурд.

– Не для тебя одного, достойный сын Сиггейра, – тихо заметил Арнульф, – уверяю тебя.

– Знаю, Седой, – столь же тихо молвил ярл, не глядя на собеседника. Потом воскликнул:

– Эй, викинги! Кого мучит жажда? Кто замёрз, утомился и голоден, как волк? И кто потешит нас на пиру сагой о славном походе? Добро пожаловать!

– ХЭЙ!!! – проревела стая в двадцать глоток.

В Талборге викинги сидели неделю до праздника Вентракема и неделю – после. Парни объездили весь остров, и всюду их сопровождал верный друг Торкеля, щенок Варф. Он отъелся, сидя под столом и ловя объедки на пирах, но, будучи из рода гончих, не терпел безделья. Торкель гонял его по топям Морскваттена, где парни безуспешно охотились на уток. Но больше всего им понравилось в Бьёрсаллире. Там, на хуторе Бражные Залы, варили пиво, знаменитое на весь Север. Там же Лейф Кривой Нос, обычно сдержанный, устроил драку из-за девушки, Бьярки не к месту впал в буйство берсерка, и друзьям стоило великих усилий его сдержать, а Торкель помочился в местном святилище, спутав его по пьяному делу с отхожим местом. Хаген же всю обратную дорогу блевал с перепою. Словом, хорошо погуляли!

Правда, первые дни было не до веселья. Друзья помогали ухаживать за раненными соратниками. Форни утверждал, что самая страшная опасность миновала, но глядя, например, на могучего гута Утреда Быка, с распоротой крестом грудиной, сломанными рёбрами и ключицей, или на Стурле, которому из-за раны в животе вырезали полтора альна кишок, слабо верилось словам лекаря. Да, Стурле выжил. Никто из бившихся с людьми Харальда не погиб: Хравен сейдман вытянул всех. «Я стал сильнее, чем был, – так он сказал тогда, начиная чёрный сейд, на обломках „Сокола“, на обломках тел его защитников, – я выведу всех».

– Чем ты заплатишь за стольких спасённых? – тревожно спросил Халльдор.

Хравен обвёл руками залитую кровью палубу:

– Мы заплатили вперёд, и весьма щедро!

Легче всего было с Лони Лепестком: ему просто отрезали ногу ниже колена и приделали деревянную, с широкой ступнёй. «Вдвое меньше станешь тратиться на обувь», – ухмыльнулся Торкель. «Гляди, чтобы твой пёс не погрыз мою деревяшку», – безразлично бросил Лони. Через три дня он уже бодренько ковылял, опираясь на трость да пощипывая служанок пониже спины. Арнульф возместил ему этот ущерб и дал слово, что всегда придержит ему место на корабле.

– Нет нужды, – покачал головой Лони, усмехаясь. – Мне тридцать пять зим – поздно ходить в викинги. Осяду здесь и буду заниматься хозяйством.

Он так и сделал: переехал весной на Большие Дворы в глубине острова, купил там скромное жильё, стадо овец и жил мирной жизнью, пока не помер. У него было семеро сыновей и красавица-дочь. Его сыновья, близнецы Арни и Форни, сражались в великой битве при Хлордвике на стороне Хруда Стальной Длани и пали там оба. Им тогда было по четырнадцать годков.

Стурле Скампельсон пять дней не приходил в сознание. Его брат Сигбьёрн дневал и ночевал у его ложа. Когда же Стурле открыл глаза и спросил, кто победил, Сигбьёрн плакал в голос.

– Что ты ревёшь, как наша корова Пеструшка, – напустился на него Стурле, – думал уже прикарманить мою долю, когда я помру? Селёдки тебе с хреном, а не мои сто гульденов!

Братья Тенгильсоны поправились быстрее прочих: они просто потеряли много крови. Правда, Тьодар с тех пор заикался и стал глуховат, а Тьостар до конца жизни прихрамывал, но все, и сами братья прежде всего, считали это большой удачей.

Хуже было с Рагнвальдом Жестоким: он-то не терял сознания ни от боли, ни от кровопотери. Руку ему собрали заново, кость срослась, а вот сухожилия восстанавливались ещё долго. До конца зимы он не пользовался рукой, да и позднее не вернул мастерство владения оружием в полной мере, как ни упражнялся. Это дорого ему обошлось, о чём ещё будет сказано.

Впрочем, Рагнвальд оставался одним из самых умелых и страшных бойцов Севера.

Дочь Сигурда ярла, Солнечная Асгерд, ухаживала за раненным кузеном. Орм страдал от головной боли. Края раны Форни зашил, хотя для этого пришлось остричь волосы на левой стороне, отчего благородный муж имел вид жалкий и ничтожный. Асгерд его жалела, и это было для него невыносимой пыткой, хотя он лишь улыбался снисходительно. На пиру в день Бараньей Головы Орм сидел одесную от своего славного дядюшки, был весел и пил не меньше прочих, кривясь украдкой. Асгерд подносила ему маковый настой с вином от головной боли: не имела сил смотреть на страдания брата. Бьярки вздохнул:

– Эх, кто б за мной так ухаживал!

– Это всё неспроста, – заметил Торкель, – она явно любит Орма иначе, чем положено сестре!

– Думается мне, то не наша забота, – отрезал Хаген, и больше о том не говорили.

На пиру Арнульф повелел Фрости Сказителю и Хагену рассказать об их походе. Точнее, говорил Фрости, а Хаген украшал рассказ потешными подробностями да висами. Люди восхищались, ужасались и давались диву, слушая, как скрипели вёсла на драккарах, как пела сталь и танцевала смерть, как вился дым над Эрвингардом, как ревели рабы, пьяные от внезапной свободы, и как они выкупали эту свободу по самой высокой цене. Слушали, как викинги сражались с драконами да мертвецами, как чародей Хравен являл высокое искусство чар, как Хаген Лемминг увёл войско в холмы Эйраскатер, спас всю стаю от неминуемой гибели. С ужасом слушали об участи Кьятви Мясо. Плакали, слушая повесть о том, как братья хоронили братьев на мокшах Мёсендаля. Леденил сердца рассказ Хагена о поединке Арнульфа и Харальда Белого Волка. Потом у Фрости кончились слова и настало безмолвие.

А затем, спустя пять ударов сердца, под расписным сводом пиршественного чертога взорвался штормовым прибоем единый, стоголосый возглас одобрения, покатились по столу кольца да монеты – драгоценный огонь прилива. Людям пришлась по душе та повесть. Её позже записал по памяти придворный скальд Сигурда ярла, Стигвард сын Ларса, озаглавив её в честь Ньёрун Чёрной «Дева под стягом дракона, или Сага о падении Эрвингарда». Ныне та рукопись хранится в святилище Эрлинга на острове Эрлингсей.

Сам же владыка Талсея слушал сагу с каменным лицом. Взор его был подобен забранному железной решёткой окну темницы, а редкие улыбки – инею на лезвии ножа. Хаген подумал, что мало удачи сидеть в гостях у такого кольцедарителя, и что ему ничего не стоит сломать закон гостеприимства. Позже он поделился теми мыслями с Арнульфом. Тот лишь усмехнулся:

– Коли широкая грудь Сигурда ярла не вмещает коварства, то пусть он лопнет. Он прекрасно понимает, что в час Рагнарёк первым падёт его любимый племянник, его Бальдр брони. Мы будем тут гостить ему на зло. Стерпит, презренный. В конце концов, – ворчливо добавил Седой, – ему уплачено две тысячи гульденов…

Тогда Хаген уверился, что старый вождь обезумел. То было печальное открытие.

На том же праздничном пиру Бьярки напомнил Унферту, чтобы тот рассказал об ормингах.

– У нас этот народ зовётся оркнеасами. Они живут в западных землях, за Тремя морями. То дикий и жестокий народ. Они похожи на людей и в то же время – отличны. Часто их называют Детьми Змея: кровь у них холодна, глаза – точь-в-точь как у гадюки, а на груди растёт чешуя. Теперь оркнеасы присмирели, но некогда, примерно семьсот двадцать или семьсот тридцать лет назад, они начали большие вторжения на наши земли. Предводитель их взял себе громкое звание императора, или, на их языке – Куара. Возможно, отсюда выводится северное слово «кьяр» с тем же значением. Звали его Булдур, а прозвище у него было, кстати, Седой.

Тут все засмеялись, глядя на Арнульфа. Тот кивнул:

– Да, это мой славный предок! Не верите? Могу чешую показать…

Когда хохот поутих, Унферт продолжил:

– Триста лет оркнеасы разоряли наши края, что на Юге, что на Севере. Но большей частью, конечно, на Юге. Там они надолго засели. Потом короли и мудрецы собрались на Железный Совет, где решили объединить усилия тех стран, что остались непокорёнными. Боргос, Альвинмарк, Керим, Хвитафьёльд и Хокеланд. А чуть позднее к восстанию присоединились и владыки Страны Заливов. Это был последний союз людей, альвов и двергов. И, кажется, больше подобного не будет. Впрочем, оно к лучшему: не приведи Господь, чтобы появилась новая опасность, подобная той, да и скверное дело для ионитов искать подмоги у язычников…

Запала недобрая тишина. Унферт понял, что последние слова были явно не к месту, и спешно продолжил:

– Как бы там ни было, захватчиков отбросили назад, за Три моря, потом перешли в наступление на их же землях, уничтожили без счёта чудовищ и богомерзких тварей, а все следы пребывания оркнеасов на землях нашего Эльдинора вычистили, словно гной из раны. На Юге, во всяком случае. Потому что теперь кажется очевидным, что руины на Эрсее остались с тех времён – поселение ормингов, которым не лежалось в могилах…

– На Севере их ещё называют утенгеманами, Людьми Пустоши, – добавил Фрости. – Когда они пришли во фьорды, то им не сразу оказали сопротивление. Напротив – признали их владычество. Тогда правил, коли память мне не изменяет, последний король из рода самого Эрлинга аса. Адальбард сын Адильса. Прозвали того владыку Проклятым, а его легендарную крепость на Форнесе, светозарный Эльдингард, стёрли в пыль. И поделом! Как ещё чествовать конунга, что превращает свой народ в рабов и корм для мечей, торгует своими людьми, как скотом, и лижет сапоги заморским нелюдям, дабы упрочить свою власть и урвать жирный кусок?

При этих словах Сигурд ярл нахмурился пуще прежнего, а Орм Белый заметил:

– Однако с тех пор в Стране Заливов не было единого правителя, не так ли?

– А есть ли у Страны Заливов хоть какая нужда в едином правителе? – огрызнулся Фрости.

– Возможно, такая нужда настанет на нашем веку, – прогудел один из советников Сигурда.

Фрости хотел было что-то возразить, но Арнульф коснулся его локтя и шепнул:

– Не ты ли обещал держать скакуна дерзости за оградой благоразумия?

– Прости, вождь, – обезоруживающе улыбнулся Сказитель, – я тебя обманул…

За пару дней до отъезда произошёл разговор, которого Хаген страшился, как мы всегда страшимся неизбежного.

Волчата отправились на вересковую пустошь в глубине острова охотиться на зайцев. На ночлег устроились там же, на хуторе Хейденгард. Хозяин выделил им сарай, где обычно жили батраки, так что никто никому не мешал. Поужинали, открыли бочонок бьёрсаллирского пива, припасённый на этот случай, разлили. Раскурили трубки. Точнее, нацедили пива в братину, а трубку Хагена пустили по кругу. Всё у них было общим в тот вечер.

– Сдаётся мне, – начал Хродгар, затянувшись, – мы чего-то не знаем о тебе, братец Лемминг.

– Спрашивайте, – развёл руками Хаген. Он широко и открыто улыбался, хотя и вовсе не радовался необходимости лгать в глаза соратникам.

– И с чего бы нам начать? – ехидно прищурился Торкель. – Ну хотя бы с того, откуда тебе столько известно о тайнах Нижнего мира?

– О каких-таких тайнах? – невинно осведомился Хаген.

– Не ёрничай, – хмуро бросил Хродгар. – Отвечай по порядку. Как ты разговаривал с этим карликом-цвергом… как его звали? Квулух, да? На ихнем языке?

– Где ты, кстати, его выучил? – спросил вдогонку Лейф.

– Вы мне, пожалуй, не поверите, – вздохнул Хаген, – но я всё равно расскажу так, как считаю нужным. А потом сами решайте, что из этого правда, а что – нет.

И повёл речь, заранее заготовленную и отшлифованную, как новенькую лодочку по фьорду в погожий летний день.

– Я родился в Заливе Воронов, почти на границе с Чёрным Лесом, в маленьком поселении Келленруп у подножия Скирфирстайна. На той горе раньше добывали камень, но теперь мало охочих найдётся бродить по тем склонам. Отчего? Сказать нетрудно: в те времена, когда мой дед ещё был юношей, там обосновались дверги. Все видели двергов?

– Я не видел, – грустно сказал Бьярки.

– Не беда, увидишь, – бросил Хродгар, – дальше давай!

– Так вот, – продолжал Хаген, отирая с усов пивную пену, – король тех двергов звался Скирфиром. Он заключил сделку с людьми из Келленрупа, чтобы те не брали камень с горы и поставляли двергам всякую снедь, а те в свою очередь обещали платить тройную цену серебром. И стало по сему. Летом дверги добывали в недрах горы серебро, а зимой уходили через колдовской проход обратно в Хвитафьёльд, к себе на родину…

– Ты-то здесь каким боком, братец-лемминг? – нетерпеливо перебил Торкель.

– Погоди, Волчонок, – усмехнулся Хаген, – всему своё время.

Подданные Скирфира не только по чести платили поселянам за еду, но и вообще помогали им, чем могли – а могли многим. Замостили старую разбитую дорогу, обустроили новые колодцы, ковали поселянам крепкий рабочий инструмент, ну и всё такое прочее. Скирфир, король под горой, обещал свою дружбу до тех пор, пока на западном склоне растёт сосновый лес. И было так до тех пор, пока конунг земли Хеднинг не пошёл войной на своих южных соседей из Коллинга. Большая битва случилась как раз на вершине Скирфирстайна. В разгар сражения из горы вышло воинство двергов во главе с самим Скирфиром и стало на сторону хеднингов, и лишь это спасло их от полного поражения. Прикрывая союзников, пал Скирфир конунг, а коллинги, отступая, подожгли лес на западном склоне, чтобы спастись от преследователей.

Так и закончилась дружба между нашими народами.

Тогда как раз родился ваш покорный слуга. Мой отец погиб в битве в рядах ополчения, мать унёс мор, но дверги сжалились и взяли меня в горы на воспитание. Альвар – так звали моего приёмного отца из двергов. Он был великий мастер и славный муж. От него-то я и узнал многие из, как ты, Торкель, высказался, «тайн Нижнего мира».

Когда мне сравнялось одиннадцать, дверги ушли из Скирфирстайна, а я отправился к людям Заливов. Долго бродяжничал, то тут, то там, затем осел в Боргасфьорде на дворе Сельхоф. А остальное вам и так ведомо…

Замолчал. Попросил жестом братину, шумно хлебнул – горло пересохло, сводило от полусказочной полуправды, першило от презрения к самому себе. Горчило – от невозможности, неуместности правды. Потешные висы, хе! Потешная прядь. Её он вычитал в какой-то книге – уже здесь, на Севере, а прочее выспросил у бывалых людей и домыслил по ходу дела. Кто проверит? Уже много зим пустеют залы под Скирфирстайном, давно уж брошены дворы Келленрупа, жители разошлись кто куда после той войны… Славный совет дал Арнульф сэконунг! Назвался выходцем из Равенсфьорда, Залива Воронов – изволь знать историю малой родины…

Братья молчали. Ждали. Братья были терпеливы – даже лоботряс Торкель.

Хаген взял трубку, подоткнул пальцем пепел, задымил. И сказал напоследок:

– А что до языка, на котором я не вполне учтиво беседовал с беднягой Квулухом, то его я также изучил, как мог, от моих подгорных благодетелей. Это так называемое Изначальное наречие. Им редко пользуются в обиходе, да и вообще мало кто его нынче помнит. К чему бы? Дверги давно уже говорят на Скельде, хотя и с отличиями. Цверги же, как видим, его не забыли и поныне, только не знаю, к добру или к худу.

– Не столь уж трудно поверить в эту историю, как тебе кажется, Хаген, – сказал наконец Хродгар, – у нас на Тордаберге тоже от века жили тролли, и не всегда враждовали с поселянами. Да я же рассказывал про нашего Гримкеля – его недаром нарекли Полутроллем. Но вот что меня смущает: отчего ты пытал того несчастного карлика огнём? Нет, я понимаю – чтобы он стал разговорчивее, но есть ведь и другие способы. Можно было его поколотить крепко, переломать руки-ноги, шкуру волосатую содрать, в конце концов… И не пришлось бы тебе пачкаться. Тот же Рагнвальд справился бы лучше – не зря его прозвали Жестоким.

– Другие способы ни к чему бы не привели, – криво усмехнулся Хаген, – уж поверь. Цверги – дальние родичи двергов, они крепче гранита. Режь его на куски, сдохнет, а слова не скажет! Но я вспомнил, что цверги жутко, прямо-таки до смерти, боятся огня. Да, поверите ли, они скорее станут мёрзнуть в своих норах, чем разведут костёр! Отчего-то цверги считают огонь величайшей скверной – а тухлятину жрут за милую душу. Не спрашивайте – я не знаю, почему…

– Ну, после Хейдаволлира меня пожиранием падали не удивить, – сказал Торкель.

– Почему ты так говоришь? – спросил Хродгар настороженно.

– Хравен, – обронил Торкель, слегка побледнев, – он пожирал мёртвых. Там, на руинах…

– Это тебе показалось, – спешно уверил его Хаген, – я ничего такого не помню.

– Да это пустое, – отмахнулся Лейф, – он же колдун, сейдман, он умеет воскрешать мёртвых и водить их за собой, как тот самый крысолов. Подумаешь! Я вовсе о другом хотел бы поговорить. Это может показаться дерзким, особенно Хагену или Торкелю, которые, вроде бы, многим обязаны Арнульфу, и я заверяю, что не желаю никого задеть.

– Да мы все ему обязаны, разве нет? – развёл руками Бьярки. – Каждый из нас. Меня он и вовсе мог бы приказать сбросить в море, или, в лучшем случае высадил бы где-нибудь на шхерах. А так – принял в отряд, дал двести гульденов…

– И я ему должен, – склонил бритую голову Хродгар, – он многому меня научил в этом походе. Больше проку, чем дуть казённое пиво на службе в Кериме. Да и ты, Кривой Нос, не должен бы жаловаться на Седого. Впрочем, коли уж есть что сказать…

Лейф хлебнул из братины, прополоскал рот, сплюнул. Тяжело вздохнул. И сказал так:

– Наш вождь обезумел.

Хаген с облегчением перевёл дух:

– Спасибо, брат-линсеец, что ты сказал это первым. Вместо меня. Сам бы я не смог.

– На что и нужны друзья, – пожал плечами Лейф.

– Не думаю, что Седой обезумел, – качнул головой Хродгар, – хотя что-то с ним не так. Явно.

– Да он просто старый и уставший, – пожал плечами Бьярки. – Ну сколько ему зим?

– Под семьдесят, – сказал Хаген, – точнее не скажу.

– Под семьдесят, – хмыкнул Бьярки, – вот видишь… Иным и в сорок нет проку от жизни. Вот помню, был у нас в Кракнесте…

– Не в том же дело, друзья! – поднял руку Лейф, едва не пролив пиво. – Дело в том, можем ли мы ему верить. Станем ли и дальше ему служить.

– У меня и у Торкеля выбора нет, – сказал Хаген, – мы поклялись ему в верности, что бы там ни было. Вы – решайте.