Текст книги "Лемминг Белого Склона (СИ)"

Автор книги: Хаген Альварсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

«Если бы только я умел любить», – думает Хаген, и вонзает нож в грудь викингу, что ослушался приказа. Ну, не приказа, доброго совета, – Хагену без разницы. Это птицу с Геладских островов он отпустит на волю. Обязательно отпустит!

А потом будет пить, курить вонючую трубку и говорить в пустоту летней ночи любовные висы. К счастью, никто их не услышит, ибо то будут скверные висы.

Но вот мы идём на восток, в земли сидов и эридов, мы идём не просто так, мы крадёмся по следу Хольгера Вепря, которого распотрошили на Бриановом Поле, которое, впрочем, не скоро назовут Бриановым, лишь когда мы все умрём, а барды станут слагать песни о той славной битве… Но пока – вороны Хравена сына Уве указывают нам путь сквозь туман. Тише, мыши. Что вы так громко пищите. Что вы радуетесь. Разве вы не знаете, что вы уже мертвы?

И крики, и плач, и пожары, и снег в середине лета, и целое лето воины зимы не уйдут из Эйреда. Чтобы Хруд конунг, белый король, за которого ходит Хаген, похвалялся подвигами.

И пожилая, но всё ещё красивая женщина, королева Эйреда, думает пустить в ход свои чары. Трёх мужей она схоронила в борьбе за власть. Никто не мог бы устоять перед ней. Никто! Кроме разве что медноголового советника конунга северян. Удар. Удар. И обольстительная госпожа теперь – жалкая старуха, изуродованная навек, с отбитым лоном, обильно извергающим кровь, но всё ещё живая. Неопасная гадюка. Без зубов. Скорчилась под ногами и даже скулить не может от боли.

– Что ты наделал! – гремит Хродгар хёвдинг. – Ты знаешь, КТО она?!

– Теперь никто, – безмятежно говорит Хаген.

– Теперь она и выкупа не стоит.

– Выкуп я тебе сам за неё заплачу.

Хродгар странно смотрит на побратима, потом говорит:

– Обсудим это.

И смех. И ветер. И серо-зелёные волны. И всё море – в полосатых парусах.

Корабль, вмёрзший во льды. Буран. Убогая хижина на краю земли. Здесь ночь длится полгода. И нет ни дров, ни пищи, ни надежды. И Бьярки сходит с ума, ревёт, как медведь, а ведь он – берсерк, и никто его не угомонит…

А за окном злорадно скалятся тролли.

– Быстрее, Антис, – обернуться, прикрикнуть на упитанного юношу, пожалеть бедную лошадь, пожалеть, что влез в это дело из уважения к его матери, – давай, ходу!

– Но там… – лепечет Антис, у него трясутся щёки от обиды и гнева, – там… они…

– Они мертвы, – викинг жёстко рубит слова, точно серебро на пиру, – ты им ничем не поможешь! Они мертвы ради тебя – не напрасно ли?

Двое скачут на север. Их преследует дюжины полторы головорезов. Ни одной лишней минуты покоя. Только вперёд. По рёбрам гор. По скальным тропам. По руслам тощих рек. Под безжалостно-синим небом, под плащом Эрлинга. Но – камни ли плачут, иль человечье дитя?

– Отродье тролля! – восклицает Антис. – Убей его!

– Экий ты кровожадный, – смеётся Хаген. – Он, верно, потерялся. Повезём его к мамке.

– Ты любитель детей, Хаген? – ехидничает Антис. – Не вы ли, викинги, забавы ради подбрасываете людских младенцев на копья?

– Так то ж людских, – Хаген умиляется сердитой рыжей мордочке, заворачивает карапуза в плащ, – людских младенцев сто на сотню. А это троллёнок. Экий забавный.

И топот копыт. И – тупик. И грохот в горах: тролли не так уж боятся солнца.

Но нет солнца над стольным градом Хлордвиком, над Громовой Бухтой, взятой в осаду волками Эрика Эгильсона, прозванного Волчьей Пастью. Волки воют и грабят округу. Третий месяц подряд. А люди в городе мрут от голода и холода. Прибудет ли по весне подмога?

– Поле боя, – говорит Хаген сам себе, сжимая в зубах стылую трубку. – Поле боли. Поле для игры в тэфли. Какая занятная не-игра… Некуда отступать. Позади – Море. Мы двинем вперёд короля. И ладью на правом краю. Под бой. Но – под защитой советника. Вот так. SkАk ok mАt.

– Знаешь, чем игра в тэфли отличается от игры престолов? – спрашивает красавчик Олаф, чародей Олаф, Олаф Падающий Молот. Ученик Видрира Синего из Золотого Совета. Совет одобрит того короля, кто устоит завтра на поле.

«– Я ненавижу твоё красивое лицо, Олаф», – хочет сказать Хаген, но говорит иное:

– Ну и чем же?

– Отсутствием правил. Люди – не фигурки из моржового зуба. Уверен, что выстоишь?

– Мы, ублюдки, народ стойкий. Сам, верно, знаешь.

И ветер. И буря. И натиск. И кровавый дождь. И ливень Эрлинга. И гневный рык Тэора. И побратимы, которые падают. Умирают. Но – держатся.

А потом – багровый туман в глазах.

Рагнарёк. Наш Рагнарёк.

И – праведный суд.

– Что ты хочешь увидеть перед смертью? – спрашивает тот, кто был Хагеном.

– Море, – спокойно говорит тот, кто остался Волчьей Пастью, пусть и без зубов.

– Ты больше не увидишь Моря. Приступай, мастер Кернах…

Крики воронов. Хравен Увесон потом весьма жалел Эрика, что странно для него.

Но Хаген ничему не удивится в разрушенном мире.

– Мы принесли в жертву целый мир, и теперь нам нет в нём места. Нет, я не останусь. Прости.

Гнев короля? Нет. Лишь печаль.

– Я люблю тебя, Асгерд Сольвейг. Ты будешь меня ждать?

– Ты вернёшься?

– Живой или мёртвый.

– Тебе открою в любом случае.

И – небывалое чудо – крошка Кэтлен на руках. И своя земля. И тын с черепами. И вороны.

И снова – ветер. Взмах весла. И брызги холодных волн.

Слёзы на щеках.

И могучая, нутряная песня кракена. Ужас глубин. Против него бессильны чары, мечи и молитвы. Против него не выстоял в своё время даже Хеннинг Вихман. И гарпун в руках кажется детской игрушкой. Но время для игр… где оно, то время? Свой гарпун ты можешь засунуть себе в зад, Хаген Альварсон, и повертеть. И, может, даже получить удовольствие.

– Ты любишь загадки, повелитель бездны?

– Удиви меня, смертное создание.

И долгий путь по заснеженным равнинам. Домой. В Залив Воронов.

…стучат по небосводу восемь копыт. Копьё вросло в десницу. Грозовые тучи на плечах. Туман в бороде. Холод. Старый, знакомый, приятный холод.

А вместо воронов – чайки.

Йолль Хёгни встречал с Тундом и жителями Гримхёрга и жил там до праздника Торри. Было весело, хотя сын Альвара, конечно, изменился. Стал сдержаннее, задумчивее, улыбку его тронула тень печали, а взгляд обрёл потаённую глубину. О том, что случилось в канун Йолля, не говорили: Хёгни не хотел, а Тунд не спрашивал.

Вместо этого старик взялся учить юношу искусству толкования рун. Умения, мол, котомку не тянут. Хёгни старательно вникал в тайную науку. С разрешения хозяина вечерами почитывал книги из его собрания.

Прощаясь, Хёгни спросил:

– Как мне отблагодарить тебя, Тунд Отшельник?

– Вырасти свою судьбу, родич конунга, – улыбнулся старик. – Чтобы даже мы, в этой убогой глуши, услышали о твоих свершениях. Большего не прошу. Но и меньшего не жду.

И повесил на шею Хёгни новый оберег вместо уничтоженного костяного лемминга: дубовый кружок с вырезанной руной Рейд, окрашенной кровью самого Хёгни. Парень удивился, но ничего не сказал. Лишь поклонился Отшельнику до самой земли.

– Эрлинг да пребудет с тобой, – тихо сказал Тунд, – хочешь ты того или нет.

6

Весной Хёгни неудержимо потянуло в дорогу.

Собственно, он и в прошлом году не мог дождаться дня Соммаркема, чтобы отправиться в море на «Скегле». Но теперь его охватило новое, доселе неведомое чувство. Сон бежал прочь, учёба не шла впрок, юноша даже похудел на пару-тройку пундов[43]43
  Пунд – собственно, фунт, около 450 грамм.


[Закрыть]. А перед глазами стояли скалистые фьорды Вестандира, северного края предков его матери. Те перемены не остались без внимания близких, но на все расспросы Хёгни лишь отмалчивался и тихонько вздыхал.

А потом плюнул на всё и начал собираться в дорогу, не дожидаясь Соммаркема. Не говоря никому ни слова. Только нашёл спозаранку Бьяргу дочь Боги, пока Кьялак дворецкий не успел задать слугам работу. Невольница, надо сказать, превратилась в хорошенькую девушку – по меркам двергов, разумеется. Увидев Хёгни, она обрадовалась и удивилась: сын Альвара всё реже находил время для друзей детства. Это раньше они могли носиться по двору весёлой гурьбой. Ныне же приход этелинга стал для неё честью.

– Окажи мне услугу, Бьярга, раз уж таково твоё имя, – пошутил Хёгни, не улыбаясь, – передай это Хрейне коне. Или Альвару Свалльвиндсону, коль увидишь его раньше.

С этими словами Хёгни передал девушке сложенный вчетверо клочок пергамента. Читать руны Бьярга не умела: кто бы учил рабыню? Но лица, будучи отнюдь не дурой, читать научилась. Грустно посмотрела на записку, потом на Хёгни, снизу вверх:

– Ты нас покидаешь? Навсегда?

Хёгни попробовал улыбнуться. Ничего не получилось. Рот нелепо искорёжило.

– Дам тебе двадцать марок за помощь. Дал бы больше, но как знать, какие расходы предстоят.

– Откупаешься? – опустила глаза Бьярга. Оскорбилась? Рабыня?

– Помочь хочу, – Хёгни как мог ласково коснулся её руки, – пусть бы, когда я вернусь, ты и Бюггви стали свободными. Ради этого стоит вернуться.

– Мы будем тебя ждать, Лемминг Белого Склона, – влажно блеснули глаза невольницы.

– Что, юнга, вернулся? – широко улыбаясь, Фарин пожал Хёгни руку.

– «Скегла» по-прежнему идёт в Хлордвик? – осведомился юноша.

– В конечном итоге, – кивнул скипер. – А что? У тебя там дело?

– Высадите меня в Боргасфьорде, – попросил Хёгни. – За провоз не заплачу, но отработаю, пока будем ехать.

– Нам немного удачи останавливаться в Боргасфьорде, – напомнил подошедший Хеннинг Вихман. – Уж коли тебе приспичило, высадим в Смавике. Дня за три как раз доберёшься. Ты лучше скажи, подбирать тебя на обратном пути?

– Нет нужды, – заверил Хёгни.

– А что за нужда в Боргасфьорде? – спросил Фарин.

– Желаю посетить один монастырь, – процедил Хёгни, – повидать одну особу.

– Ха! Поглядите на него! – воскликнул Фарин. – Отец-то знает?

– Узнает, – пожал плечами парень.

– А он мне голову не оторвёт?

– А разве у тебя голова так непрочно сидит на плечах?

Юноша хотел пошутить, но вышло резковато. Потому он добавил, подражая голосу Тунда:

– Без обид, Фарин скипер.

– Я ж говорил, что юнги из него не получится, – заметил Вихман. – Это повадка волчонка, а не щенка. Ну да это твой путь, родич конунга. Только надеюсь, мы с тобой не встретимся на дороге чайки под красным щитом.

– Подниму белый, коль узнаю, что на борту сам Хеннинг Вихман, – пообещал Хёгни.

– Вот ведь мелкий ублюдок, – пробормотал Альвар, протягивая Хрейне клочок пергамента.

– Отправился на поиски матери? – Хрейна даже не стала читать.

Альвар кивнул. Достал трубку. Рассадил палец огнивом, высекая искру.

– Ты с самого начала знал, что он уйдёт, – пожала плечами госпожа, – не так ли?

– Да, рано или поздно, но… – Альвар замялся, слова рассыпались в пыль, – не так.

– Что случилось? – Финда влетела в зал перепуганной курицей. – Сказали, Хёгни ушёл… – осеклась, увидев королеву. Поклонилась. Та не удостоила служанку взглядом.

– Ушёл, – бросил Альвар, – сбежал. Неблагодарный умскиптинг.

– Милый, не надо так, он же…

– Поди с глаз долой! – замахнулся Альвар. – И без тебя тошно.

Финда покраснела, побледнела и вышла, не поднимая головы.

– «Неблагодарный», – передразнила Хрейна неожиданно желчно. – Кто бы говорил! Скверную мать подыскал ты своему сыну, да и был ли толковым отцом?

Альвар сердито глянул на матушку. Закашлялся. Покачал головой.

– А ты сама как думаешь?

– Думаю, для всех было бы лучше, кабы ты взял ту жену, что я тебе подыскала, – вздохнула королева, – впрочем, что жалеть о разбитом горшке. Женись хотя бы на этой куропатке, чтобы у вас всё было, как у людей. Её отец – мастер-ювелир, и неплохой. Нам не ровня, но… раз уж дело повернулось так, что она от тебя понесла, то пусть хоть второй твой сын не будет ублюдком.

Челюсти Альвара разжались, трубка упала на пол.

– Откуда?..

– А ты не знал? – улыбка Хрейны из желчно-ядовитой стала тёплой и ласковой, как в те времена, когда Альвар с Исвальдом были её милыми котятами, а не бородатыми державными мужами. – Глупый, глупый сын короля… Не знаю, был ли ты хорошим отцом для Хёгни, но можешь стать неплохим отцом его брату или сестрёнке.

Помолчала и добавила:

– А то, каким отцом ты стал для Хёгни, будет видно, когда подрастут его собственные дети.

– Он же смешанных кровей, – напомнил Альвар глухо, – у него не будет детей. Как у мула.

– Всяко теперь это не наша забота, – отвернулась Хрейна.

Просёлочная дорога от Смавика до Сторборга не просохла, коня Хёгни, разумеется, не достал, и без малого три дня месил грязь сапогами. Глина из ушей лезла. На третий день стало полегче: дорога пошла в гору. Хёгни выломал палку из орешника и зашагал на гранитный кряж. Не жалел, что сделал крюк морем, а не воспользовался тайным переходом из-под Хлордабрекка.

Места были не то чтобы глухими, но рыбаки в Смавике косились на судно двергов: после известных событий подземным коротышкам тут не доверяли. Впрочем, Хёгни хранил верность советам Высокого: с местными был приветлив и вежлив, но осторожен, говорил немного и по сути: зовусь, мол, Хагеном, родом с Дальних островов, иду в Сторборг наниматься на работу, а что до того, почему прибыл с двергами, то так уж вышло.

– Как там живётся, на Дальних-то островах? – спросил хозяин двора, где Хёгни ночевал.

– Холодно и голодно, – не соврал путник, – потому и уехал.

– Оно и верно. Молодой человек должен странствовать, пока ноги ходят.

По виду бонда, однако, трудно было заключить, чтобы он в юности много путешествовал.

В столицу Хёгни добрался пополудни третьего дня. Город оправдал имя: сотни дворов тянулись по северному берегу бухточки Арнхафн, с причалами, корабельными сараями, мастерскими, складами, банями да корчмами. На утёсе виднелась громада замка. Там некогда в почёте гостил Альдо ван Брекке. Оттуда некогда бежал с позором Альвар сын Свалльвинда. Теперь там сидел на отцовском престоле молодой Арнгрим Арнкельсон, родной дядя Хёгни, который в иные времена считался бы ему более близким родичем, нежели другой дядя, Исвальд конунг. У юноши мелькнула безумная мысль проведать родственников, но вместо этого Хёгни направился сначала в баню, потом в корчму.

Там как раз собрался люд – обед, святое дело. Парень подсел за стол к степенным мужам, по виду – местным ремесленникам, завершавшим трапезу.

– Говорят, где-то в здешних горах есть монастырь, – как бы невзначай обронил юноша, запивая скиром печёную репу.

– Есть, как не быть, – кивнул лысый пожилой дядька, утирая пивную пену с усов, – преподобный Кристофер его основал годков этак десять назад.

– Четырнадцать зим назад, – уточнил коренастый мужичок с опилками в бороде. – После того, как выгнали того карлика.

– Какого карлика? – Хёгни сделал большие удивлённые глаза.

– Ты что, не местный? – усмехнулся столяр. И рассказал историю позора королевской дочери с презабавнейшими подробностями. Сотрапезники поддакивали и бросали замечания, как бросают собаке кости. Хёгни лишь недоверчиво крутил головой и ухмылялся, хотя в душе был готов повыбивать зубоскалам жемчуг рта. Кровь прильнула к лицу, парня бросило в жар, уши горели. «Вот бы пригодилась отцовская маска, – подумал Хёгни, – заметят ведь».

Не заметили. Видать, списали на жару.

– А ты чего, собственно, любопытствуешь? – спросил дюжий кузнец, макая чёрными от копоти пальцами сухарь в пиво. – Ты случаем не ионит?

– Да что ты, добрый человек, – натянуто улыбнулся Хёгни, – просто доводилось слышать, что это очень красивый монастырь, и что никакой храм в честь старых богов с ним не сравнить.

– Бабы там, верно, красивые, – хохотнул веснушчатый подмастерье, – туда ж и Хельга Красавица удалилась, из-под дверга носатого. А так – сарай сараем.

– В жопу все сараи, всех двергов и всех монахов с монашками, – проворчал кузнец. – У меня там недалеко родич живёт, Бёлль Подкова, так он говорит, что их на Сурдлинге заставляют платить на монастырь десятину да работать на них за медяки. Он говорит: я, мол, не крещёный, не ионит, я и мой отец и все деды-прадеды язычники, на зубе моржовом я вертел вашего Белого бога, и его мать, и всех святых – нет, плати, и хоть усрись…

– Так ведь на тинге решили, – возразил столяр, выдёргивая из бороды стружку, – все земли на Южном Языке отдать на вейцлу[44]44
  Вейцла (норв. véizla) – «кормление», пир, который каждый хозяин хутора должен был устроить для короля в честь его приезда (ср. полюдьеу славян). Норвежские законы определяли свиту конунга числом не более семидесяти человек, а срок его пребывания в гостях – не дольше трёх дней. Этим нехитрым способом в Скандинавии осуществлялся сбор налогов.


[Закрыть] монахиням. Он что, глухой, твой Бёлль?

– Бондарь он, – бросил кузнец, – а жена у него на огороде репу да брюкву окучивает. Там огорода – мышь насрала, а туда же – десятину. И в Альхёрг десятину. И конунгу заплати. И в городскую казну. И на починку дороги. Ты вот, юный друг, шёл сюда – хороша ль дорога?

– Чуть в грязи не утоп, – признался «юный друг».

– Оно и видно, все сапоги изгваздал, – досадливо сплюнул под стол кузнец.

– Ну так пусть не платит на Альхёрг, – рассудил подмастерье, – раз уж монашки столько жрут.

– Э, – покачал головой кузнец, – ни бобра ты не понимаешь. Он же – хейдман, язычник, а мы чтим старых богов и будем чтить, пока Хеймдалль не затрубит.

– Схожу-ка, погляжу на жирных монашек, – сказал Хёгни под общий одобрительный хохот.

Кузнец объяснил, как найти монастырь Святой Марики. Ничего сложного: выйти на главную улицу Сурдлинга, пройти весь Южный Язык до весёлого дома «Кобылка» («Мимо не пройдёшь, там его все знают, оттуда половина монашек!»), свернуть налево и в гору. Хёгни поблагодарил и откланялся.

Ноги сами несли его. Сердце бешено стучало. В глазах стоял туман. Он не знал, что скажет матери, не знал, жива ли она вообще. В мыслях и снах являлась красивая и грустная девушка, непохожая ни на Финду, ни на бабушку Хрейну, ни на одну из жён, известных юноше. Ждал и страшился увидеть тот лик наяву. Ждал и надеялся, что она улыбнётся и согреет его теплом материнских объятий. Ждал и боялся, что она заплачет и попросит уйти. Проклинал себя на глупую выходку, за бессмысленное упрямство, за постыдную слабость в коленях и сладость в груди. За то, что смеет беспокоить её, срывать с сердца струпья страшной раны.

И всё равно – шагал.

Должен был взглянуть в родные глаза, как взглянул в глаза Высокого в Гримхёрге.

Должен был, как завещал Высокий, «спросить и ответить».

Должен был проверить себя – сможет ли спросить. И выдержать ответ.

Хёгни – пока ещё Хёгни – шагал через Южный Язык Сторборга.

Над ним летела одинокая чайка.

7

У ворот монастыря зачем-то стояла стража. Видимо, подумал Хёгни, чтобы отбивать у молодых людей охоту проникать во всякие разные тайные пещеры, которых здесь было немало. Да и сам монастырь, собственно, был устроен большей частью в пещерах. Во всяком случае, вход в обитель Девы Марики мало чем отличался от Южных или Громовых врат в Круглой Горе. Сверху, на скальной тверди, были налеплены какие-то башенки с куполами и крестами.

Наверное, чтобы никто не спутал дом невест Белого бога с логовом тролля.

– Тебе чего, бродяга? – добродушно спросил привратник, ковыряя в ухе.

– Милостыню по Солнечным дням подают, – на всякий случай уточнил его напарник.

– У меня дело к одной из сестёр, – серьёзно сказал Хёгни.

Стражи переглянулись и заржали.

– Да это не то дело, – поспешил объяснить юноша, – то дело я в «Кобылке» справил.

Доблестные охранники Дома Господня захохотали громче.

– Добрые люди, – терпеливо проговорил Хёгни, сдерживая свербёж в кулаках, – у меня поручение из Сторборга. Из замка. Мне надо сказать пару слов Хельге Арнкельсдоттир.

Стражам сразу стало не до смеха.

– Сдаётся мне, Агни, что этот сопляк не говорит правды, – сказал любитель ковырять в ушах.

– Сдаётся мне, Трюггви, надобно спустить его отсюда, – отозвался напарник. – Ну что, морячок, сам уйдёшь, или требуется помощь опытных людей?

Хёгни хотел было предложить им три марки серебра на двоих, но подумал, что, развязав кошель, останется вообще без денег. И получить бы ему по зубам, но тут открылись ворота, и в проёме возникла молодая женщина. Взгляд у неё был спокойный и властный, а из-под головного убора выбивалась кудрявая прядь.

– Что тут за шум? – с едва заметной улыбкой спросила монахиня.

Стражи поклонились:

– Ничего такого, матушка Аннэ-Марика. Вот этот… гм… юноша… словом, у него какое-то поручение из замка. Вроде бы послание для… для сестры Хельги.

– Как любопытно, – проворковала матушка Аннэ-Марика. – Можешь передать послание мне.

– Не могу, Тордис Кудряшка, – не сдержался Хёгни. Глаза его сверкали, а пальцы крепко сжимали посох. Та, что раньше расчёсывала прекрасные локоны королевны, а теперь стала «матушкой» для «сестры Хельги», выдержала горящий гневом взгляд. Улыбнулась прохладно:

– У нас мужчинам не место, сам понимаешь, так что придётся тебе подождать в часовне. Ты ведь не боишься распятий и колоколов, как подземные жители?

У Хёгни много чего вертелось на языке, но сказал он лишь одно слово:

– Благодарю.

– Не за что, – снисходительно проронила Аннэ-Марика.

Часовню выстроили на скале. Оттуда было видно горы и море окрест. Солнце расцвечивало зал всеми цветами радуги сквозь витражи. Стёкла были в хороших свинцовых окладах, наверняка из мастерских сольфов. Оттуда же и свинец. Молельная вообще была превосходно отделана: иконы в золочёных рамках, изукрашенный самоцветами алтарь, золотая фигура Йона Распятого, прочая роскошная утварь. «Вот на что пошёл мунд жениха-язычника за невесту-язычницу, отданный в храме старых богов», – с усмешкой подумал Хёгни.

Но все слова и мысли испарились, когда наконец открылась дверь и в часовню вошла та, которая снилась маленькому Хёгни. Та, которая сводила с ума юношей по всему Северу. Та, что похитила сердце Альвара дверга. Та, что звалась некогда Хельгой Красавицей.

«Сестра Хельга».

Высокая монахиня с лицом, белым, как мел, но не как млеко – и даже не как снег.

Высокая монахиня, чьи легендарные золотые локоны давно отрезаны и сожжены.

Высокая монахиня в одеждах чёрных, словно сажа погребального костра.

Хёгни поднялся со скамьи, стараясь унять дрожь на устах и в сердце. Тщетно.

– М… мама?

– Ну здравствуй, мой умскиптинг, – сказала Хельга голосом смерти.

С первых же слов матери Хёгни понял, что напрасно искал этой встречи. Но не убегать же теперь! Стоял, скрестив руки на груди, склонив голову – гневно, не покорно, глядя в пол невидящим взором. Улыбался. Едва заметно.

– Зачем ты вообще приехал? – Хельга дочь Арнкеля смотрела свысока, расхаживая между рядами скамей. – Я думала, что ты умер. Я повелела скормить тебя псам, когда перерезали пуповину. Зачем ты выжил? Зачем ты вообще… Да и как? У кого ты рос?

– Ты даже не спросила, как меня зовут, – заметил Хёгни.

– Потому что какое мне дело, – презрительно фыркнула Хельга. – Ты… ты мне отвратителен. Был отвратителен с самого начала. Как только моё нутро вытолкнуло тебя наружу. Полагаешь, коли я тебя родила, то должна любить? Нечистоты тоже лезут из нутра. Что же, любить их? Качать в колыбели каждую кучу дерьма? Прижимать смрад ко груди?

– Моего отца, думается, прижимала, – бросил Хёгни.

– И замаралась, – горько усмехнулась мать. Юноша посмотрел на неё исподлобья. Вздрогнул. Взор матери был подобен ледяной бездне. Колодцу в Хель, усеянному острыми льдинами. На которых сочились кровью лохмотья исстрадавшегося сердца. Хёгни стало стыдно.

– Твоего отца я любила, – продолжала дочь короля, – потом ненавидела. Ненавижу до сих пор. Он пришёл со своими подарками, улыбками и песнями, с пышной свитой, в своей треклятой маске, он пришёл и похитил меня, и разрушил весь мир. Мой конунг-отец погиб из-за него, я погибла из-за него, похоронила себя здесь…

Сорвала головной убор, как тогда, на свадьбе, мотнула обстриженной головой:

– Смотри! Смотри, презренный! Не смей опускать взор. У меня были прекрасные золотые локоны. О моих волосах складывали висы по всему Северу! Кто я теперь? «Сестра Хельга»!?

Она едва не плакала. Но лицо по-прежнему было сухой навощенной личиной. Кости черепа выпирали из-под кожи. Труп невесты со взором горящим, замотанный в чёрный саван. Женщина-призрак, что не ведает покоя.

– Отец говорил, у меня – твои глаза, – прошептал Хёгни.

– Твой отец! – взорвалась Хельга. – Носатый выродок из Хель, и ты – его отродье! Родич тролля, мерзавец, вероломное ничтожество! Так это он тебя забрал и выкормил? Жаль, его не разорвали на куски. Сигвальд годи помешал! Жалостливый лживый ублюдок. Моего отца в битве он не уберёг! Остался в живых… Меня утешает лишь то, что люди, которые поручились за твоего подонка-отца, приняли страшную и скверную смерть. Говорили мне, что тебя якобы унесли в горы. Как жаль, что ты выжил. Умри, мой сын, мой умскиптинг, и всем станет лучше!

«Что за мать может говорить такие слова», – подумал Хёгни, а вслух сказал:

– Умру обязательно, и ты меня переживёшь, хотя, сдаётся, лишь себе на беду. Но ещё мне кажется, что не было большой любви между моими предками. Мой подонок-отец соблазнил мою невинную мать под личиной иного, желая добра себе, но вряд ли ей, однако… Коли моя мать любила бы его, то, верно, простила бы. Простила бы всё. И жили бы себе, как живут все. Но сильное чувство… сильная страсть, так это, кажется, зовётся, – уничтожило вас обоих. Поглотило, как море – корабль. Как огонь, губитель леса. Только прошу тебя, не делай меня заложником вашей больной страсти, милая матушка.

– Не смей! – зарычала Хельга. – Не смей назвать меня матушкой. Я тебе не мать! Я не кормила тебя грудью, мне нет до тебя дела, я тебя презираю. Ты мой позор! Пошёл прочь! Уходи, и будь ты трижды проклят, и не найти тебе покоя ни живому, ни мёртвому. Плати! Плати за скверну твоего батюшки, плати – и не расплатиться тебе, пока не рухнет мир!

– Не надобно ненавидеть меня, милая матушка, – сквозь горький ком в горле попросил Хёгни.

– Убирайся! Ненавижу твоего отца, а ты… ты достоин отвращения. Жаль на тебя зла.

– И мне тебя жаль, – юноша выбежал из часовни, мимо той, что была его матерью, его единственной, милой матерью, которую он всё равно любил, но не мог почитать.

Отныне – не мог.

В спину ему доносились крики, проклятия и плач.

– Ты уверена, Аннэ-Марика? – спросил преподобный. – Не хотелось бы поймать в сети не ту рыбу! Потом не отмоемся.

– Он назвал меня Тордис, – шепнула мать-настоятельница. – Кто-то весьма неплохо осведомил его в наших делах.

– Лучше, чем хотелось бы, – поморщился проповедник. – Зови стражу. Задержать его здесь!

– Хэй, бродяга! – окликнул юношу привратник, когда Хёгни уже спускался по тропе. – Э! Стой! Стоять, кому сказано! Слышишь?

Хёгни не слышал. Не понимал. Бежал вниз по склону. Не разбирая пути. Не глядя под ноги. В глазах отчаянно щипало. Жгло огнём. Прочь. Прочь отсюда. На берег. В море.

В Море.

А там – куда угодно.

– Э! Полудурок! Если я спущусь, ноги тебе сломаю! Агни, давай за ним.

Бравые стражи нагнали Хёгни внизу. Повалили, начали пинать. Сапоги у них были хорошие, подкованные. Хёгни вскочил, вырвался, сделал пару шагов и получил тупым концом копья по пояснице. Потом – под колени. Рухнул в грязь, скорчился, понимая, что от ножа толку мало.

– Я тебе говорил, что ноги поломаю, выблядок овечий?! – охранник вытянул парня по плечу.

– Остынь, Трюггви! – осадил его напарник. – Он нужен престуру живьём.

– Так я ж его не убивать буду, – осклабился Трюггви. – Так просто, поучу вежливости…

– Поднимите его, – раздался хриплый голос, от которого веяло хладом и властью.

Человек слез с коня, сделал пару шагов, опираясь на роскошный посох. Рядом стояла матушка-настоятельница монастыря Девы Марики. На её лице лежал лёгкий отблеск радости, как в далёкий злосчастный день свадьбы.

– Ну, чего стоите? – бросила она стражам. – Ведите его сюда!

Хёгни подтащили под локти, но он сам стал на ноги, выдернул руки и отряхнулся. Он знал, кто перед ним. Надменный взор из-под капюшона. Гладко выбритое лицо, размеченное рунами шрамов. Хёгни помнил, какая история выбита на этом камне. Помнил и камень.

– Как твоё имя и какого ты роду?

– Меня зовут Хаген, и говорят, будто я сын Альвара, – не стал отпираться юноша.

– Альвара из двергов? – прищурился проповедник.

– Именно так, – кивнул бродяга. – А ты, видимо, Карл Финнгуссон? Иль звать тебя преподобным отцом Кристофером?

– Да как ни зови, умскиптинг, – отвернулся преподобный, – тебе недолго вести речи. Убейте его. Тело потом выбросите вон туда в ущелье. Приду, проверю!

– Но, преподобный… – возразил Трюггви.

– Вам за что платят, братья мои? – ласково спросил Кристофер, кладя руку на плечо Трюггви.

– Не за убийства, – твёрдо сказал Агни.

– Ну, коли так… – Кристофер перекрестился, достал у того из ножен лангасакс…

Хёгни не испугался – просто удивился. Надо же, какие обличья подчас принимают норны. Впрочем, одежда священника весьма походила на женское платье.

– Хэй, Карл Финнгуссон! – громыхнуло эхо. – Чем провинился этот юнец?

Мимо монастыря шли люди, по виду – местные селяне. Над ними на пару голов возвышался статный муж средних лет. Рядом держалась невысокая русая госпожа, тревожно вглядывавшаяся в лицо Хёгни.

– Иди себе с богом, Стигвард сын Сигвальда! – посоветовал Карл.

Названный Стигвардом свернул в гору, положив руку на изголовье секиры на поясе. Русая женщина следовала за ним. Крестьяне начали останавливаться.

– Ступай, говорю тебе, и дай свершить правосудие! – раздражённо бросил священник.

– Удовлетвори моё любопытство, – Стигвард стал между Хёгни и Карлом, с вызовом глядя в глаза проповеднику. Стражи растерянно переводили взгляды с одного на другого.

– Будь проклят и ты, и весь твой род, – процедил Карл, не отводя тяжёлого взора, – вечно вы влезаете, куда не просят. Знаешь, кто это? Это – умскиптинг, ублюдок, за отца которого, ничтожного дверга, заступился твой отец. А потом ты, Катла Добрая, – последнее слово священник выплюнул в лицо русой женщине, – спасла его. Хотя должна была умертвить. Избавить мир от скверны. Теперь ты, Стигвард, хочешь сохранить ему жизнь?!

– Не хочу, – спокойно отвечал сын местного годи. Развернулся, положил руку на плечо Хёгни, оглядел его. Заметил насмешливо, – волка узнаешь по волчьим ушам.

Хёгни, обречённый смерти, молчал. Но в сердце робко шевельнулась надежда.

– Сегодня будет весело, – сказал Стигвард. – Пусть конунг решит это дело.

Суд собрали тем же вечером – благо, Арнгрим конунг был не слишком занят. Да и повод выдался куда как знаменательный – не каждый день удаётся вынести приговор потомку врага королевского рода! Впрочем, король не пожелал привлекать к этому делу городской тинг, потому заседали в замке, в престольном зале.

Хёгни подумалось, что это весьма забавный способ познакомиться с роднёй, погостить под кровлей, поглядеть, как живётся в благородным людям Страны Заливов. Сердце весело стучало в груди. Казнят? Ну так и пусть! Всё не от руки проповедника.

Благородные люди шумели, глазели на подсудимого, тыкали пальцами. Кто-то сердито ворчал, кто-то шутил, но всем было любопытно. В зале было тесно – Арнгрим созвал не только советников, но и свидетелей из числа горожан, чтобы те потом объявили волю короля народу. Вот все заняли места, и конунг трижды ударил армбаугом[45]45
  Армбауг (исл. armbaug) – «ручной перстень», браслет, украшение и знак власти.


[Закрыть] о стол, начиная суд.