Текст книги "Как продать дом с привидениями (ЛП)"
Автор книги: Грейди Хендрикс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
Глава 27
Что говоришь после того, как отрезал своему брату руку?
Парамедикам Луиза сказала, что это была случайность. Марк пилил дерево в гараже и потерял контроль над пилой. Парамедикам, которые только что прибыли из Walmart, где полицейский случайно прострелил палец, тестируя пистолет калибра .22, а затем прострелил ногу продавцу, пытаясь поднять пистолет с пола, казалось, что они были готовы поверить во что угодно.
Врачам в больнице, которые наложили ей швы на scalp, сделали рентген черепа, промыли левый глаз и сказали, что не видят никаких постоянных повреждений, Луиза рассказала другую историю. Будто бы стеллаж в их гараже обрушился на нее в суматохе.
Полицейским в больнице Луиза дала больше деталей об «аварии» Марка, включая свои опасения по поводу отсутствия у него мер безопасности, подозрения, что он, возможно, выпил несколько пива на завтрак, и когда они все еще казались скептическими, она добавила изобличающий факт, что в решающий момент, когда он пилил, она, возможно, отвлекла его, когда сама оказалась придавленной к полу рухнувшим стеллажом.
Поппи, которой она позвонила из парковочного гаража MUSC, где они перевели Марка, потому что больница в центре города была лучше подготовлена к таким травмам, Луиза ничего не сказала. Ей просто хотелось услышать ее голос.
Удивительно, но он звучал нормально.
«Кенгуровые медведи», – сказала ей Поппи. «Белые медведи, панды, гризли, капские медведи, есть много медведей».
«Я не думаю, что последний из них реален, детка», – сказала Луиза.
«Да», – сказала Поппи. «Они водятся в Австралии. Дядя Девин сказал, что они падают людям на голову».
«Я думаю, он просто развлекается тобой», – сказала Луиза.
«Он показал мне картинку», – сказала Поппи.
Луиза не хотела, чтобы Поппи переставала говорить. Ей было приятно уже то, что Поппи разговаривает с ней, а не просит ее вернуться домой, поэтому она не стала спорить.
«Ты должна мне ее показать», – сказала она.
«Когда?» – спросила Поппи.
«Не знаю, но очень скоро. Я увижу тебя очень скоро. Итак, о каких еще медведях ты узнала?»
Луиза позволила Поппи поговорить о медведях несколько минут.
«Эй, детка», – сказала она, подходя к лифту парковочного гаража. «Мне пора уходить. Я люблю тебя».
«Хорошо», – сказала Поппи.
«Всё в порядке?» – спросил Иэн, когда взял телефон обратно. «Рано».
«Она звучит хорошо», – сказала Луиза, пытаясь отвлечь его. «Она звучит как обычно».
«Да», – сказал Иэн. «Может быть, разговор с терапевтом ей помог. Не знаю. Моя мама проводит с ней много времени. У нас была сухая ночь. Что происходит у вас?»
«Я захожу в лифт», – сказала Луиза, не особо желая объяснять Иэну про отрезанную руку Марка. «Я перезвоню позже».
Луиза оказалась в зале ожидания на пятом этаже. Люди с утренними записями на операцию заходили в зал, и эффективная медсестра регистрировала их, громко говоря поверх плоского экрана телевизора, который показывал утренние новости, где не было ни слова о том, как некий человек отрезал себе руку в Маунт-Плезанте. Луиза зарегистрировалась у медсестры, а затем села и почувствовала себя очень одинокой.
Ее суставы застыли после – аварии? происшествия? ампутации? – и каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела символ бесконечности на внутренней стороне предплечья Марка прямо под манжетой Папкина, который то вытягивался, то укорачивался, а затем его покрывало извержение крови, и она резко открывала глаза. То, чем им обезболили ее scalp, перестало действовать, и кожа на левой стороне лица чувствовалась натянутой. Всё чесалось. Она не думала, что сможет уснуть, но затем она все-таки задремала.
Она проснулась с испугу. Очень молодая медсестра стояла над ней.
«Он вышел из операционной», – сказала она.
«Хорошо», – сказала Луиза, говоря с трудом, с сухим и толстым языком. «Что... хорошо».
«Хотите умыться, и я вас отведу?» – предложила медсестра.
Луиза совершила ошибку, взглянув в зеркало в ванной. Ей дали влажные салфетки в больнице Ист-Купер, но она пропустила разбрызганную кровь на шее, и точки ее были засохшие под подбородком, и еще больше засохли внутри ее ноздрей. У нее была засохшая кровь в левом ухе и черная кровь вдоль линии волос. Левая сторона челюсти казалась опухшей. Оба глаза были красные от крови.
Она нагнулась над раковиной, чтобы плеснуть водой на лицо, и ее голова громко застучала, и ее зрение стало нечетким. Она быстро выпрямилась, и ее ушибленный позвоночник скрипнул. Она облокотилась на край раковины, пытаясь перевести дыхание.
Что говоришь людям после того, как отрезал своему брату руку?
Что говоришь своему брату?
Очистив лицо, Луиза последовала за медсестрой через двойные двери. Медсестра носила пушистое одеяло, обернутое вокруг талии как саронг, что Луиза не понимала, пока не вошла в послеоперационную палату, и ее не обволако холодный воздух. Там было так холодно, как в мясной лавке —
Луиза снова увидела изуродованный, ярко-красный обрубок Марка, который выглядел как сырое мясо – наверное, так оно и было. Звуки казались приглушенными. Свет был приглушен в некоторых послеоперационных боксах, и несколько человек, которых она могла видеть, двигались тихо и медленно, как будто они плыли под водой.
Медсестра привела ее в тусклый бокс и проскользнула через полузакрытые занавески. Луиза последовала за ней. Кровать стояла под головным концом аппаратов, трубок и баков, и огромным цифровым дисплеем, отслеживающим красные и зеленые цифры, которые занимали почти всю комнату. Рядом с изголовьем кровати был втиснут покрытый плюшем recliner.
Марк выглядел опухшим и серым на фоне белых отглаженных простыней. Его глаза были полузакрыты и отслеживали медсестру, которая проверяла показания и быстро нажимала на экран. Места было мало, поэтому Луиза обошла recliner и встала ближе. Глаза Марка скользнули по боксу и остановились на ней, но его выражение не изменилось. Луиза не могла понять, видит ли он ее.
Обе его руки лежали на одеяле, отчего он казался неустойчивым. Одна заканчивалась кистью, другая обрывалась чуть ниже локтя в тугой вихрь ярких белых бинтов.
«Некоторые люди быстро выходят из наркоза, а некоторые нет», – сказала медсестра Луизе, говоря громко и четко. Глаза Марка скользнули к звуку. «Кажется, он в порядке. Может быть некоторая путаница. Доктор Дареш придет скоро и расскажет, как все прошло, но сейчас все кажется хорошим».
«Хорошо», – сказала Луиза, остро осознавая, что глаза Марка скользят туда и сюда между ними.
«Если вам что-то нужно, мы прямо там», – сказала медсестра. Затем она повысила голос до уровня больного и обратилась к Марку. «Как вы себя чувствуете, мистер Джойнер?»
Луиза никогда не слышала, чтобы кто-то называл Марка мистером Джойнером, кроме ее папы.
«Не-хм», – сказал Марк.
«Хорошо», – сказала медсестра и улыбнулась, а затем проскользнула через занавеску, оставив их одних.
Глаза Марка остались там, где она вышла. Луиза опустилась в recliner, и он увлек ее за собой. Привлеченные движением, глаза Марка скользнули к ней. Луиза почувствовала себя грязной в этом чистом больничном боксе.
«Марк?» – спросила она.
Марк уставился на нее, его глаза блестя, и у Луизы возникла сумасшедшая мысль: «Что если он все еще Папкин? Что если я слишком поздно его удалила?»
Ей здесь больше не казалось безопасным.
«Ты», – хрипло сказал Марк.
Луиза ждала, чтобы увидеть, скажет ли он еще что-то. Он не сказал. Через минуту она спросила: «Что это?»
Его глаза метнулись через плечо Луизы и расширились.
«Паук», – пробормотал он.
Паук.
Луиза оглядела бокс, потолок, уголки. Паука не было.
«Я не вижу его, Марк», – сказала она, не чувствуя себя очень уверенной в этом.
Марк сосредоточился на занавесках в изголовье кровати.
«Паук», – пробормотал он снова, его губы слипаясь.
Его веки опустились, его лицо расслабилось, и его грудь начала подниматься и опускаться медленно и размеренно. Большие часы над его кроватью показывали 12:14 дня.
Луиза не увидела Паука и предположила, что это была послеоперационная галлюцинация. Вскоре ее глаза стали тяжелыми, опустились, и она почувствовала, как по ее черепу ударяет молоток, ее затылочные швы разболелись, она услышала пустой кокосовый звук металла, ударяющегося о кость, ее глаза резко открылись. Марк наблюдал за ней.
Они смотрели друг на друга. Луиза не чувствовала необходимости улыбаться, или выглядеть обеспокоенной, или хотя бы делать какое-то лицо. Они просто смотрели.
У Марка в щетине было больше серого, чем blondа. Халат оставлял большую часть его шеи и плеч открытыми, и они были покрыты тонкими бесцветными волосками. Он выглядел брошенным, где-то между жизнью и смертью.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Луиза через минуту.
– Как... – его слова замерли в сухом горле. Он прочистил горло, поискал место, куда можно сплюнуть, не нашел ничего и сглотнул. – Как ты выглядишь.
Его голос звучал гораздо устойчивее, чем она ожидала.
– Что произошло? – спросила она. Ей нужна была санация. Она жаждала реальности. – Почему ты это сделал?
Марк нахмурился на нее. Луиза понизила голос и наклонилась вперед. Это заставило ее суставы болеть по-новому.
– Почему ты надел Папкина? – спросила она.
– Он сказал мне, если я не надену, – сказал Марк, – он позволит Пауку убить тебя.
Он опустил глаза на кровать и поглядел на свой культяк. Мышцы его правого предплечья задергались, и морщины вокруг рта углубились от боли.
– Эй, – сказала Луиза, наклоняясь вперед, насколько это было возможно. Марк поднял глаза на нее. Они были единственными живыми вещами на его мертвенно-бледном лице. – Спасибо.
Марк почти улыбнулся, затем снова стал обеспокоенным.
– Уходи, – сказал он, и Луиза не была уверена, что правильно расслышала.
– Уйти? – переспросила она.
– Сожги его, – сказал он. – Сожги, как мы планировали.
Она вспомнила мертвый взгляд на лице Марка, когда на нем был Папкин. Она вспомнила, что он ей рассказал о Бостонском университете и о том, сколько должно было стоить ему снова надеть Папкина. Она подумала о том, как Папкин сказал ей отправить Марка на лед.
– Сожги его, – повторил Марк.
Это было единственное здравомыслящее решение.
– Да, – сказала она, и на мгновение ей просто захотелось остаться здесь, в этом мягком, удобном кресле, но затем она заставила себя встать.
Она подошла к занавескам и выглянула наружу. Медсестра, которая принесла ее обратно, сидела за столом между двумя другими медсестрами. Сзади Марк вздохнул. Луиза повернулась.
– Это чувствовалось так хорошо, – сказал он. Он встретил ее взгляд. – Это чувствовалось так хорошо – не быть ответственным за что-либо снова.
Она проскользнула через занавеску, чувствуя себя невероятно стесненно. Медсестра посмотрела на нее из своего поста, когда Луиза ковыляла мимо.
– Доктор Дареш придет на послеоперационную конференцию, – сказала она.
Луиза улыбнулась, но не остановилась ковылять. Если она остановится, она не думала, что сможет начать снова.
– В туалет, – сказала она.
– Постарайся быстро, – сказала медсестра, а затем снова посмотрела на свой экран.
Луиза ковыляла из восстановительного отделения и хромала через зал ожидания, прошла мимо туалета и направилась к лифту, чувствуя себя так, как будто она совершает побег из тюрьмы. Пока она ждала лифта, она задумалась, думают ли люди, что она избитая жена или жертва автомобильной аварии. К тому времени, как она добралась до вестибюля, ей было все равно, что кто-то думает. К тому времени, как она села в свою холодную маленькую «Киа», она просто чувствовала боль. Ее кожа болела. Каждый синяк чувствовался связанным с другим синяком.
Она не помнила, как преодолела 교통ные пробки, чтобы выехать на Crosstown, или как переехала через мост, или повернула на Маккантс, но в следующий момент, когда она вспомнила, она подъехала к дому. Сотрудники скорой помощи оставили гаражную дверь открытой. Она вышла и направилась прямо в гараж, включив свет. Она не смотрела на огромные пятна крови на полу. Она хлопнула кнопкой закрытия двери, и дверь с грохотом закрылась, ударившись о подъездную дорогу, и все внутри стало тусклым.
Она взяла гриль-щипцы и белую пластиковую бутылку жидкости для розжига, стоящую рядом с ними, и вышла во двор. Она оттащила ржавый зеленый гриль, который они, возможно, использовали один раз в своей жизни, от стены дома, открыла его и использовала щипцы, чтобы разбросать старые золы, а затем сложила горку палочек, которые нашла во дворе. Чем больше она двигалась, тем больше это помогало снять жесткость с ее суставов. Она опрыскала палочки жидкостью для розжига, пока они не засверкали.
На полке рядом с тем местом, где была жидкость для розжига, она нашла длинный огнезажигал. Затем она сбросила мусорный мешок с мусорного бака и открыла его крышку. Папкин лежал на спине, улыбаясь на нее, окровавленный и веселый, искоса поглядывая в сторону, коварный и хитрый. Кровь Марка пятна на одной половине его белой пластиковой лица.
Папкин веселье! – услышала она его пение внутри головы.
Она подняла его щипцами.
Ура! – сказал Папкин.
Она не смотрела на него, когда она пронесла его через задний двор и к грилю. Когда они приблизились, она подумала, что почувствовала, как щипцы задергались. Она быстро глянула вниз, и Папкин извивался, когда она шла. Он извивался быстрее. Он положил одну узловатую руку на конец щипцов и посмотрел на нее.
Нет, – сказал Папкин, его голос густой от паники. – Не Папкин. Папкин любит тебя!
Она подняла щипцы и сбросила его на кучу палочек.
где Нэнси, Нэнси, помоги, помоги Папкину, пожалуйста, пожалуйста, Папкин любит—
Она щелкнула зажигалкой и прикоснулась к дереву. Пламя казалось ясным в дневном свете. Внутри ее головы она услышала, как Папкин кричит, пронзительный визг, который, казалось, никогда не прекращался, но это было просто внутри ее головы. Она могла игнорировать то, что было внутри ее головы.
Она взяла жидкость для розжига и опрыскала его тело. Огонь взметнулся в столбе, который, казалось, запекал ее брови. Луиза выпустила бутылку, и она издала влажный всасывающий звук. Папкин корчился на спине и кричал в огне. Крик за криком эхом разносился внутри ее черепа. Ей следовало закрыть крышку. Но она не стала. Она заставила себя стоять там и смотреть, как он горит.
Его крики достигли лихорадочного пика, достаточно высокого, чтобы разбить стекло, когда языки пламени лизали его пластиковое лицо, и его щеки покрылись пузырями и вздулись. Луиза беспокоилась, что огонь не оставит ничего позади, и она опрыскала жидкость для розжига на его лицо, пока бутылка не стала плеваться воздухом. Крики Папкина стали густыми и жидкими. Когда огонь растворил его лицо, как воск, Луиза подумала, что услышала внутри головы:
Нэнси, пожалуйста, пожалуйста, Нэнси, Нэнси, обещай никогда не оставляй Папкина одного, это болит, это болит, это болит, где Нэнси, Нэнси, помоги Папкину, Нэнси, помоги
Затем голова Папкина расплавилась, и обнаружила свою пустую внутренность в отверстии, которое расширилось и стерло его рот, и его тело из ткани превратилось в хлопья белой золы, которые плавно плыли по заднему двору. Крики прекратились. Затрещал горящий пруток. Его не стало.
Луиза долго смотрела, затем опустила крышку гриля и заставила себя вернуться в гараж. Она бросила пустую пластиковую бутылку в мусор, где она издала глухой пластиковый звук. Затем она закрыла мусорный бак и заставила себя войти в дом.
Там было тихо и пусто. Она прошла в коридор, задумавшись, не находится ли Паук еще здесь. Или белки. Она поняла, что ей все равно. Она могла справиться с ними теперь. Она свернула ступеньки обратно на чердак. Отверстия для винтов в потолке выглядели плохо. Им придется исправить их, прежде чем они выставят дом на продажу.
Она заставила себя открыть дверь ванной в коридоре. Куклы Марка и Луизы стояли там, где они их оставили. Они казались ей пустыми. Они казались мертвыми.
Луиза заставила себя пройти по коридору в спальню родителей. Она встала в центре их комнаты и заставила себя закрыть глаза. Затем она послушала. Она стояла там долго и, наконец, снова открыла глаза.
Дом казался пустым. Никакой сущности. Никто в комнатах. Ничего в чердаке. Никакого веса прошлого. Никакого чувства ее мамы и папы. Казалось, кто-то поднял его и вытряхнул всех людей и всю историю и оставил его пустым, не домом больше, а серией коробок, соединенных ковровым покрытием от стены до стены, с ничего оставленного внутри.
Их дом больше не казался населенным привидениями.
ДЕПРЕССИЯ
Глава 28
По пути обратно в центр города Луиза пыталась сосредоточиться на том, что было перед ней: меняющиеся светофоры, выезд на мост, поворот на Ратледж-авеню, парковочное место возле больницы. Каким-то образом она добралась до пятого этажа и снова оказалась в зале ожидания.
– У нас не было свободных мест, – сказала ей медсестра за стойкой, – поэтому мы оставили его в блоке посленаркозного наблюдения.
Луиза вернулась. Медсестра с утра встала из-за стойки, когда Луиза проходила мимо.
– Доктор Дареш не могла найти вас, – сказала она. – Она хотела рассказать вам, как прошла операция, и проинформировать о постоперационном уходе. Я не знаю, когда она будет доступна снова.
Луиза извинилась, пока медсестра не потеряла интерес, и затем проскользнула через занавески у Марксовой кровати. Он поднял спинку кровати и сидел, упираясь на нее, глядя на отсутствующую руку. Когда она вошла, он посмотрел на нее.
– Его нет, – сказала она.
Выражение Марка не изменилось.
– Я сжег его, – сказала Луиза. – От него ничего не осталось. Папкин исчез.
Марк выпустил огромный вздох, и показатели на цифровом мониторе рядом с его кроватью резко подскочили.
– Мне нужно пиво, – сказал он.
Луиза почувствовала себя безмерно печальной. У них еще оставался дом, который нужно было продать, но это уже не был дом их родителей; это была просто обычная casa. Все было кончено. Раньше было так, но теперь все закончилось. Марк попытался поднять культю, но поморщился и вместо этого указал на нее.
– Вот почему я хотел нанять Агуттера, – сказал он.
– Ты меня обвиняешь? – спросила Луиза.
– Извинения не помешали бы, – сказал Марк.
– В чем? – спросила Луиза, не совсем веря, что они снова начали ссориться, но легко скатываясь в это, как в старые времена.
– Они не могут пришить ее обратно, – сказал он.
– Ты сам сказал мне... – Она не смогла произнести это вслух, потому что эти медсестры могли слышать все, поэтому она сделала пилаобразный жест рукой.
– Я думал, они смогут пришить ее обратно, – сказал он. – Как ты могла сделать это? Я не смог бы сделать это с тобой.
– Ты пытался убить меня молотком, – прошептала Луиза, надеясь, что это побудит Марка тоже понизить голос.
– Ты пыталась утопить меня у Калвинов, – сказал он.
– Мы согласились, что это был Папкин, – сказала Луиза.
– Значит, Папкин – тот, кто пытался убить тебя молотком, – сказал Марк, – но ты отпилила мою руку.
– Ты можешь умерить свой голос? – прошептала Луиза. – Мне пришлось соврать о том, что произошло, многим людям.
– Да, – сказал Марк, – потому что если бы они знали, что ты сделала, тебя бы обвинили в нападении.
– Марк, – прошипела Луиза, – ты серьезно обижен на меня за то, что я спасла твою жизнь, или это какой-то постоперационный сбой из-за того, что ты накачан лекарствами?
Занавеска распахнулась, и влетел парень, который выглядел недостаточно взрослым, чтобы быть в университете. На нем были сливовые хирургические брюки и очень неровная борода за маской Человека-паука.
– Привет, привет, – сказал он. – Я хирургический резидент. Они пытаются найти для вас доктора Дареш, но я просто хочу ввести вас в курс дела о том, что она вам скажет.
– Продолжение следует, – сказал Марк Луизе.
– Привет, – сказала Луиза хирургическому резиденту.
– Вы – сказала резидент, проверив свои заметки, – сестра. Вау, вы выглядите ужасно. Что вас так изуродовало?
– На меня упали полки, – сказала Луиза.
– Это ваша история? – с недоверием спросил Марк.
Луиза бросила на него взгляд «заткнись». Хирургический резидент не моргнул.
– Тяжелые полки, – заметил он. – Я доктор Сантос, и давайте посмотрим на этот участок ампутации.
Он осмотрел рану Марка.
– Хороший чистый разрез, – сказал Сантос, и Луиза чуть не сказала «спасибо», но сумела сдержаться.
Когда доктор Сантос перебинтовал руку Марка, он обратился к Луизе.
– Итак, я обсудил это с Братством, но скажу еще раз для Сестры. Нам не удалось пришить конечность обратно. Она не была достаточно холодной, как нам бы хотелось, и возможность повреждения нервов была выше, чем нам бы хотелось, но, сохраняя позитив, с таким чистым разрезом, как этот, мы можем подобрать вам очень хороший протез, и вскоре вы будете чувствовать себя как обычно.
– Я сомневаюсь в этом, – сказал Марк.
– Ист Коопер отлично справился с очисткой этой раны, – сказал доктор Сантос. – И большинство внутривенных вливаний, которые у вас сейчас есть, – это антибиотики, но может быть нагноение. Мы оставим хирургический дренаж на несколько недель, и через минуту одна из медсестер покажет Сестре, как его чистить, что ей нужно делать дважды в день. Мы можем выписать вас сегодня днем, я думаю, но мы дадим вам рецепт на пероральный антибиотик, и нам нужно, чтобы вы следили за местом разреза. Любое воспаление, отек, болезненность, лихорадка, вы нам позвоните. Но в остальном мы бы хотели видеть вас дома для восстановления. Всегда есть адаптация к потере конечности, но я думаю, что это лучший сценарий.
Доктор Сантос вылетел, и в боксе снова стало тихо. Луиза знала, что для Марка это будет американские горки, полные взлетов и падений, поэтому она попыталась пошутить.
– Мне приходится доить твою рану, – сказала она. – Я думаю, я достаточно наказана.
Марк посмотрел на нее, широко раскрыв глаза, расстроившись от того, что она даже сказала это.
– У меня одна рука, Луиза.
Он не разговаривал с ней до конца дня.
Он не разговаривал с ней и следующие пять дней. Иногда он делал комментарии, обычно язвительные, но это было все. Луиза отвезла его домой, и он рухнул на свой диван, вытащил телефон, попытался прокрутить Facebook, обнаружил, что делать это одной рукой трудно, и бросил его на подушки. После этого он в основном спал.
Движимая чувством вины, Луиза посвятила себя уходу за ним. Она купила бесконечное количество вещей, которые ему были нужны для адаптации к новой жизни: кольца, чтобы прикрепить их к молниям, увлажнитель для места операции, кухонный измельчитель даже после того, как она увидела состояние его холодильника.
Она попыталась заставить его делать физиотерапию. Она организовала удаленные встречи с врачами и явилась к нему домой, чтобы провести их с ним на своем iPad, но он жаловался, что его культя слишком сильно болит, или он слишком устал, или просто не хочет.
– Ты должен постараться, или они не смогут подобрать тебе протез, – сказала ему Луиза после того, как он бросил одну из процедур, смутившись своим поведением перед незнакомцем, который просто пытался помочь ему.
– Мне не нужен протез, – сказал Марк. – Я хочу свою руку.
– Я тоже хочу этого, – сказала она, – но это не произойдет. Ты должен принять реальность.
Он стоял в центре своего захламленного, переполненного жилого комнаты и смотрел на нее с тусклым, безжизненным взглядом, который, казалось, он постоянно носил в последнее время, и сказал:
– Оставь меня в покое.
Затем он повернулся и снова лег в постель. Было 12:45 дня.
Луиза поискала в Google «постампутационная депрессия» и попыталась поговорить с Марком, она попыталась быть терпеливым слушателем, она попыталась заставить его делать упражнения для осознанности, которые она нашла на YouTube.
– Тебе нравится весь этот душевный настрой, – сказала она, стоя в дверном проеме его спальни в десять часов утра, разговаривая с ним сквозь вонь тела и грязного белья, исходящую из его темной спальни. – Итак, я заказала энергетического работника, который говорит, что может помочь с болью в фантомной конечности. Но тебе нужно принять душ, если ты хочешь быть там вовремя. Я куплю тебе обед после.
– Ладно, – сказал он, а затем перевернулся в постели, повернувшись к ней спиной, и через минуту она услышала, как он храпит.
За те несколько раз, когда он вступал с ней в контакт, он в основном казался раздраженным из-за того, что разрез прошел прямо по середине его татуировки бесконечности.
– Просто на три дюйма выше или на пять ниже, – сказал он Луизе. – Тогда бы я либо сохранил ее, либо потерял бы все.
– Эстетическая целостность твоей татуировки не была в моем уме, – сказала ему Луиза.
– Что я буду делать с половиной знака бесконечности? – жаловался Марк.
– Ты стал настоящим брюзгой, – сказала она.
– Отпиливание руки сделает это, – сказал он.
Мерси и Констанс пришли однажды и решили посидеть на травяном участке перед его кондо, чтобы погреться на солнце. Луиза расставила стулья и приготовила холодный чай.
Он жаловался на это, но в конце концов вышел на улицу. – Я не хочу их видеть, – сказал он ей. – Я не просил никого приходить.
– Они волнуются, – сказала Луиза. – Они заботятся о тебе. Они семья.
Наконец он согласился выйти на улицу. – Господи помилуй, – сказала Мерси, взглянув на его руку. – Пилы так опасны.
Луиза знала, что это была та самая часть, которую Марк ненавидел больше всего: приходилось делать вид, что это была его собственная неосторожность причиной несчастного случая.
– Всё зависит от того, кто ею орудует, – сказал он, плюхнувшись в садовый стул, который Луиза купила для визита, потому что у Марка не было своих. – Я уже подал в суд на «Ист Купер Медикал».
На самом деле он не подал на них в суд, но постоянно занимался этим вопросом. Какой-то адвокат позвонил ему и сказал, что они неправильно хранили его руку, и поэтому её нельзя было пришить обратно. Марк распечатал статьи о врачебной халатности. Он даже поговорил с несколькими адвокатами, но всегда отказывался продолжать, потому что у них не было «менталитета гладиатора», а это означало, что они не думали, что он сможет получить столько денег от урегулирования, сколько, по мнению Марка, он должен был получить.
– Я пойду за пивом, – сказал он, вставая и заходя в дом.
Луиза пожелала, чтобы он не пил, потому что он только что принял обезболивающую таблетку перед тем, как приехали их кузены. На самом деле она «забыла» купить пиво, когда покупала ему продукты вчера, но он просто заказал его с доставкой за одиннадцать долларов.
– Так что же на самом деле произошло? – спросила Мерси в низком голосе после того, как Марк ушёл в дом.
– Он не был внимателен, – солгала Луиза.
Мерси бросила на неё долгий взгляд. Констанс подняла брови.
– В последний раз я видела вас на просмотре, – сказал Мерси. – на следующий день после того, как я рассказала вам о вашей... сложной ситуации с продажей, Марк отпилил себе руку, а вы выглядите так, будто вас переехал грузовик. Что произошло?
– О какой сложной ситуации с продажей вы говорите? – спросила Констанс.
– Я расскажу вам позже, – сказала Мерси, не глядя на неё, сосредоточившись на том, чтобы вытянуть правду из Луизы.
– У Марка было несколько пива на завтрак, и он пилил дерево, – сказала Луиза. – Я залезла на полки, чтобы достать что-то, и они упали на меня. Я думаю, это и отвлекло его.
Мерси внимательно посмотрела на Луизу, а затем покачала головой.
– Мы – семья, – настаивала она с убеждением.
Луиза хотела рассказать ей, но было такое «семейство», и было такое «семейство», как Папкин, Паук, то, что ей пришлось сделать с Марком, – вот это было семейные дела Джойнеров.
– Вы видели эти полки, – сказала Луиза, чувствуя себя плохо. – Они действительно шаткие.
– Если вам когда-нибудь нужно поговорить, я здесь, – тихо сказала Мерси, а затем повысила голос до нормального уровня. – Что вы делаете с домом?
– Мы решили пока не продавать его, – сказала Луиза в нормальном тоне. – Он никуда не денется. Мы, наверное, попробуем снова, когда он выйдет из-под опеки.
– Ну, – сказала Мерси, – это хотя бы сделает Мимми счастливой.
Марк не вышел больше на улицу, и в конце концов Луиза пошла в дом и нашла его сидящим на диване, глядя на телефон и держа пиво между бёдер.
– Ты не выйдешь? – спросила она.
Он пожал плечами.
– Я не очень хорошо себя чувствую.
Она долго смотрела на него и поняла, что спорить бессмысленно. Она не была его матерью. Она вышла на улицу, чтобы рассказать своим кузенам. Когда они шли к своим машинам, она увидела Констанс, допрашивающую Мерси.
– Что за «сложная ситуация с продажей»? – выспрашивала она в том, что для Констанс было discreet whisper.
Не всё было так плохо. Луизе просто нужно было пережить неделю. Марк не был её ребёнком, он был взрослым человеком, ответственным за свои решения. И каждый день, который она отмечала в календаре, был ещё одним днём, приближающим её к возвращению домой.
Она знала, что это было начало конца для них обоих. Марк либо поправится, либо нет. У них ещё оставались какие-то документы с Броди, а потом они продадут дом примерно через год, но это уже не был дом их родителей, это была просто обычная дом, и Луиза знала, что после того, как они разделят деньги, они будут звонить друг другу немного чаще, чем обычно, а затем они будут звонить всё реже и реже, а затем это будут текстовые сообщения, а затем текстовые сообщения будут появляться всё реже и реже, и затем это закончится.
Они с Марком были слишком разными. Без того, что их связывало – жизнь в одном городе, мама и папа, дети одного возраста, – они будут отдаляться друг от друга. Она будет стараться чаще навещать Чарльстон, чтобы увидеть Тётю Хани и кузенов, и, конечно, она будет ужинать с Марком, когда приезжать в город, но то, что началось с аварии их родителей, закончилось с сожжением Папкина, и то дополнительное соединение, которое у них было, теперь казалось сгоревшей лампочкой.
Это не заставило её чувствовать печаль, которую она ожидала. Она была в порядке. Вещи меняются. Теперь она просто хотела пойти домой. Ей нужно было увидеть свою настоящую семью.
«...»
Марк даже не появился в аэропорту, чтобы попрощаться. Вместо этого он прислал сообщение:
ПРОСТИ – БОЛЕЮ
Она была даже впечатлена тем, что получила два целых слова. Кроме того, он ей больше ничего не был должен. Всё, что произошло между ними, казалось далёким, уже превращаясь в историю, которую она когда-нибудь расскажет кому-то, лёжа рядом с ними в темноте, или расскажет Поппи, когда она вырастет. У них будет стакан вина вместе, и она расскажет ей эти вещи о маме и Папкине, и Марке, и они будут обсуждать историю и задаваться вопросом, что же это всё значило, а затем снова положат её на полку, как семейные фотографии.
