Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Волин берёт лежащую под журналом кальку и переводит на карту три курса. На внешнем рейде они расходятся, затем снова сближаются перед узким проходом, причём ни один пока не повторяет другой полностью. Я жду, пока Мансуров сам прижмёт сворачивающийся край кальки чернильницей.

– Где здесь необходимость, а где привычка? – спрашиваю я.

– Сам проход изменить нельзя, – отвечает Волин. – Точки сбора и повороты перед ним можно, хотя выбор невелик.

– Сколько одинаковых возвращений потребуется японскому наблюдателю, чтобы принять один из поворотов за постоянный?

– Двух мало. После третьего я бы уже проверял четвёртый.

Мансуров смотрит на линии, потом на меня, словно проверяя последовательность заданных вопросов.

– Следовательно, неприятелю не обязательно знать наш завтрашний приказ. Достаточно дождаться, когда удобный курс начнут назначать без обсуждения.

Слова произносит он, не я, после чего Макаров рисует поперёк предполагаемого поворота короткую черту, оценивает расстояние до берега и спрашивает у Волина глубину.

– Ночной постановщик сможет пройти здесь после ухода тральщиков, – говорит адмирал. – Утром эскадра пойдёт по вчерашней чистой воде и встретит новое заграждение.

Дитрих перестаёт записывать и смотрит на меня поверх книжки.

– Вы с самого начала вели разговор к минной постановке? – спрашивает меня адмирал.

– Да.

– Почему не сказали прямо?

– Потому что один береговой сектор мог оказаться закрыт мысом, линии в журналах могли не сходиться, а Волин мог назвать другой предел наблюдения. Тогда от моего предупреждения осталась бы только ещё одна уверенная фраза без основания, – объясняю я.

Вторую причину я не называю, поскольку вывод, к которому Мансуров пришёл над картой, уже принадлежит отделению, а черта, проведённая рукой Макарова, через несколько минут может стать распоряжением. Если бы те же слова произнёс я у порога, Дитрих записал бы их в серую папку рядом с пятью пароходами.

Макаров пробует провести к входу другую линию, однако она упирается в мель, тогда как следующая подходит слишком близко к русскому заграждению.

– На бумаге выбор велик, в воде коридор узок. Расширение протраленного участка потребует катеров, угля и людей, которых не хватает уже сейчас.

– Расширять его немедленно не нужно, – отвечает Волин прежде, чем я успеваю открыть рот. – Можно менять точки сбора внутри проверенной воды, записывать фактические курсы и сопоставлять их с ночными наблюдениями.

– По одному огню в темноте вы остановите выход эскадры? – спрашивает Макаров.

– По одному нет. Нужны два береговых пеленга либо пеленг с берега и наблюдение корабля. Тогда проверять придётся не весь рейд, а пересечение замеченного курса с назначенным.

Теперь говорит Волин, хотя неделю назад сам посмеялся бы над отдельной таблицей для каждого портового катера. Я не вмешиваюсь, пока Макаров задаёт вопросы о погрешности пеленгов, времени выхода тральщиков и людях на сигнальных постах. На часть Волин отвечает сразу, за двумя цифрами обещает послать в порт, ещё одного ответа не знает никто.

– Подготовите схему фактических выходов и возвращений за последний месяц, – решает Макаров. – Не предписанные курсы, а те, которыми корабли действительно шли. Отдельно нанесёте места, откуда неприятель мог наблюдать манёвры, затем покажете участки, где выбор командира превратился в повтор.

Дитрих закрывает книжку только после того, как адмирал заканчивает распоряжение.

– Какой доступ получит Стужев?

– Выписки старых курсов, где нет действующих приказов и названий кораблей. Волин проверит морскую часть, вы будете присутствовать при работе, Мансуров определит, какие береговые донесения разрешено использовать. Если Стужев попытается получить завтрашний маршрут в обход вас, арестуете на месте.

– Дознание продолжается?

– Обязательно. Полезный вопрос не превращает подозреваемого в честного человека.

Макаров возвращает копию записки Дитриху и оставляет у себя сводку с исправленными словами. Когда Мансуров записывает порядок работы, он начинает строку с фамилии Волина, следом ставит Дитриха, а мне отводит только подготовку черновой схемы под их подписями.

– Если снова принесёте дату или название корабля, – говорит Макаров, прежде чем отпустить нас, – не запечатывайте их и не требуйте приказа. Передадите Мансурову вместе с основанием, которое можно проверить, а он решит, стоит ли беспокоить остальных.

В проходе матросы наконец находят место для сундука с картами. Один толкает его плечом, другой бережёт пальцы, третий командует так усердно, что мешает обоим. Когда мы протискиваемся мимо, крышка открывается и свёрнутые листы вываливаются под ноги. Дитрих помогает собрать их, прежде чем часовой успевает решить, можно ли подпускать к адмиральским картам ротмистра, ведущего секретное дознание.

На верхней палубе холодный ветер сразу пробирается под воротники. Над «Аскольдом» трепещет флаг командующего, в Западном бассейне темнеет снятый с мели «Ретвизан», возле которого по-прежнему работают насосы. От берега доносится музыка, хотя встреча давно закончилась и играть уже некому.

– Он вам не поверил, – говорит Дитрих, когда мы спускаемся к катеру.

– Для правильной работы это оказалось необязательно, – я доволен в любом случае.

– Волин предложил порядок наблюдения, Мансуров сформулировал угрозу, Макаров провёл на карте черту, а вы только спрашивали.

– Если бы ответы не сошлись, черты бы тогда не появилось, – пожимаю я плечами.

Дитрих устраивается напротив, кладёт серую папку между нами и поправляет её так, чтобы край не намокал от брызг.

– Зато теперь каждый из них считает решение своим.

– Оно и есть их решение.

– Удобное различие, Стужев. Особенно для человека, за которым продолжается дознание.

Пока катер идёт к берегу, на кораблях один за другим поднимаются сигналы. Сначала оживают миноносцы, затем над броненосцами густеет дым, у мастерских торопливо откатывают от прохода баржу. Макаров ещё не вывел эскадру в море, однако порт уже готовится к выходам, которых при прежнем командовании ждали неделями.

На внешнем рейде сигнальщик Золотой горы замечает далёкий крейсер, который держится вне огня батарей и поворачивает бортом всякий раз, когда дым застилает русские корабли. Оставшийся на «Аскольде» Волин позже назовёт его обычным японским наблюдателем.

Сегодня ему достаточно засечь время от первого сигнала до дыма над броненосцами, запомнить миноносцы у прохода и свободную для них воду.

Глава 10

Белый свет приходит с моря без предупреждения и одним взмахом стирает из ночи рейд, батарею и лица вокруг меня.

За мгновение до этого в наблюдательной щели лежала спокойная чернота, кое-где проткнутая огнями стоящих в гавани судов. Теперь стекло наливается молоком, ресницы отбрасывают на него толстые тени, а в самой глубине глаза разгорается чёрный круг, который не исчезает, сколько ни моргай. Дежурный телефонист валится вместе со стулом и прижимает трубку к груди, будто японский луч способен нащупать провод, пробежать по меди и вырвать аппарат у него из рук.

Снаружи кричат, чтобы закрыли левый прожектор, хотя заслонка на нём опущена с вечера. Кто-то роняет дальномерную рейку, дерево стучит по камню, и сразу вслед за этим склон под постом вскипает от первого разрыва.

Второй снаряд входит выше и осыпает крышу щебнем. После третьего из темноты доносится сухая, торопливая дробь малокалиберного орудия, причём звук приходит позднее вспышек, когда Волин уже нашёл ладонью край планшета и заставил себя открыть глаза.

– Неприятель освещает посты с моря. Наши аппараты не открывать до команды. Телефонист, передайте «Сильному» и «Решительному» условный номер два.

Телефонист подносит трубку к уху, шевелит рычаг, снова прижимает её и, не услышав привычного медного потрескивания, смотрит на Волина. Провод перебило первым разрывом, а запасная линия ждёт в соседней нише, за открытым проходом шириной всего в три шага.

Я снимаю трубку с мёртвого аппарата, чтобы убедиться ещё раз, и в ту же секунду Дитрих хватает меня за воротник.

– Вам приказано вести карту, Стужев, а не чинить связь.

– Через минуту вести на ней станет нечего.

Очередь вражеской пушки высекает из края прохода красные искры. Дитрих не отпускает моего воротника, только пригибается ниже и, дождавшись короткой паузы, идёт первым, прикрыв голову серой папкой. За последние недели она успела потолстеть от протоколов, справок и ложных тревог, но против осколка картон годится не лучше молитвенника.

Проход мы пересекаем до следующей очереди, едва успев втянуть ноги за каменный край. В нише пахнет озоном, сырой известью и опалённой материей, запасная линия отвечает с первого вызова, а голос на другом конце кажется удивительно домашним среди разрывов.

– Золотая гора вызывает дежурные миноносцы. Условный номер два. Повторяю, второй номер.

В трубке трещит, потом два разных голоса повторяют число. На «Сильном» и «Решительном» гасят постоянные огни; теперь каждый корабль обязан показывать кормой короткий проблеск, два длинных и ещё один короткий. Такой рисунок Волин придумал после февральской атаки, когда наш расчёт едва не повёл ствол за собственным миноносцем. Я тогда спросил лишь о том, сколько наблюдений понадобится японцам, чтобы запомнить неизменный позывной.

С разговора на «Аскольде» прошло семнадцать дней. Во внутреннем кармане шинели лежат огрызок карандаша и сложенная калька, но конверта с сегодняшним числом там нет. Макаров запретил мне запечатывать догадки и превращать их в улики против самого себя.

Память удержала вторую попытку совсем не так, как первую. Я помнил середину марта, низкую луну, старые пароходы под каменным грузом и ночь, пришедшую вскоре после того, как Макаров заставил эскадру чаще выходить на внешний рейд. Число стёрлось, оставив несколько соседних клеток календаря, поэтому последние шесть ночей я поднимался на Золотую гору до темноты, уходя только с рассветом.

Эти шесть клеток календаря обвёл на бумаге не я. Волин сперва назвал гаданием мой вопрос о том, сколько времени потребуется японцам, чтобы найти новые пароходы, набить трюмы камнем и собрать добровольцев взамен погибших. Потом всё-таки разложил перед Мансуровым перечень необходимых работ, приливные таблицы и календарь луны. Тогда получившийся срок начинался раньше моего смутного воспоминания и заканчивался позже. Когда Мансуров протянул мне карандаш и предложил выбрать самую опасную ночь, я вернул его неотточенным концом вперёд.

Только после этого Волин попросил Макарова прикомандировать меня на Золотую гору для ведения ночного планшета на весь рассчитанный срок. По разрешению адмирала до тревоги я получал лишь пеленги и обезличенные выписки старых курсов, после сигнала выполнял распоряжения начальника поста, однако не мог запрашивать движение эскадры или передавать собственные указания. Дитрих присутствовал на каждом дежурстве, а Ляхова вечером выдавала пронумерованные листы и утром принимала их только с подписью ротмистра.

Дважды нас поднимали рыбацкие лодки, однажды над водой задымил туман, ещё раз батарея чуть не расстреляла бревно с оборванным концом. Дитрих заносил каждый случай в папку и требовал у Волина указать наблюдаемый признак, по которому подняли расчёты. Напротив каждой даты стояли лодка, туман или неизвестный предмет, моей фамилии рядом не было.

Даже останься я в казарме, бон всё равно закрыли бы с наступлением темноты, миноносцы прошли бы через огневые сектора, телефонисты повторили приказ до того, как выпустить трубку, а расчёты положили перед собой карточки с силуэтами собственных кораблей. Сегодня Макаров добавил ещё одну причину для тревоги. На дневных манёврах «Пересвет» не разобрал движения «Севастополя» и ударил его носом в борт, поэтому оба броненосца вернулись под буксирами на глазах у японского наблюдателя.

Того мог принять столкновение за начало беспорядка, одного такого риска Макарову хватило, чтобы удвоить дозор, не спрашивая у подпоручика Стужева, какая клетка календаря шевелится у него перед глазами.

Волин появляется в дверях ниши и кивает на трубку.

– Приняли?

– Оба миноносца подтвердили.

– Тогда обратно к планшету. В море насчитали шесть огней, но половина может оказаться приманкой.

Я кладу трубку и замечаю, что в папке Дитриха застрял кусок кирпича. Он пробил обложку, прошёл сквозь несколько листов и остановился на протоколе первого допроса.

– Ваше следствие спасло вам ухо, – показываю ему на обломок.

– Если переживём ночь, внесу этот довод в опись.

К наблюдательной щели мы возвращаемся, почти не разгибая спины под низким потолком. Японский луч проходит по склону ещё раз, выхватывает из темноты пустой ящик, обрывок кабеля и белое лицо молодого наблюдателя, который слишком поздно вспоминает, что смотреть в свет нельзя. Когда луч уходит к Тигровому хвосту, наши аппараты открываются сразу на трёх высотах.

Теперь они не мечутся за каждым блеском, как в феврале. Каждый прочёсывает свою полосу, медленно и упрямо, оставляя вдоль берега тёмный коридор для дежурных миноносцев. Белые дороги сходятся у входа, расходятся над мелководьем и на несколько секунд вынимают из тумана низкий японский корабль.

Он идёт поперёк света, стреляет по батарее и сам держит включённый прожектор, из-за чего корпус теряется за собственным сиянием. Следом вспыхивает второй морской луч, потом третий, и вода перед входом становится похожа на закопчённое стекло, по которому кто-то водит раскалённым ножом.

Старший батареи капитан Журавский ждёт разворота ближайшего миноносца бортом, но поднятую руку не опускает.

– Они хотят, чтобы мы отвечали на каждый огонёк. По прожекторам не стрелять, дальность держать на заградители.

С нижнего поста передают первый пеленг, Волин отмечает его, а я принимаю второй и веду линию от Тигрового хвоста. Черты пересекаются в пустой воде, где русский луч выхватывает лишь пену. Голос третьего наблюдателя дрожит так сильно, что телефонная мембрана дребезжит вместе с ним.

– Повторите, что видите, – говорит Волин.

– Пароход с двумя мачтами, без огней. Позади ещё один корпус.

Я сдвигаю линейку, оставляя ошибочный пеленг отдельной тонкой царапиной на бумаге. В феврале его усреднили бы с остальными, получили красивую точку и послали снаряды туда, где никого нет. Волин велел хранить каждую неточность, поскольку в тумане ошибается не только человек, но и прибор, ослеплённый тем же светом.

– Дайте батарее квадрат, – приказывает он. – Точку нарисуем после боя, если останется кому.

Тяжёлые затворы под нами входят в гнёзда с глухими ударами. Я успеваю разжать зубы, прежде чем четыре орудия отвечают почти одновременно. Воздух толкает грудь, известь сыплется за воротник, чёрный круг перед глазами на миг становится красным, а морской прожектор исчезает за поднятой водой.

Когда дым расползается, в русском луче стоит старый грузовой пароход с высоким носом и короткой трубой. Ватерлиния уходит непривычно глубоко, люковые крышки почти касаются волн, и судно медленно растёт в окуляре, не отвечая на огонь. Первый залп перелетает, зато второй рвёт леер возле мостика.

За головным корпусом проступает другой, дальше туман отдаёт ещё две трубы. Число я произношу лишь после двойного подтверждения каждой цели, памятуя, как однажды пять придуманных пароходов превратились в семь настоящих и море отказалось подчиняться моей памяти.

– Четыре заградителя, – докладывает Волин Журавскому. – Первый держит на Золотую гору, второй идёт левее, два остальных растянулись за ними.

На планшете линия главного створа тянется между Золотой горой и Тигровым хвостом, обозначая середину полосы, где хватает глубины броненосцам. Если хотя бы один нагруженный камнем корпус ляжет поперёк этой линии, корабли останутся в гавани, даже если по обе стороны от остова будет видна вода.

С берега одна за другой поднимаются две зелёные ракеты. Бревенчатый бон, плавучая преграда из стянутых тросами брёвен, замкнут, возле камней оставлен узкий проход только для «Сильного» и «Решительного», а за целой секцией держит пары минный катер «Победы». Макаров оставил его у входа ещё до заката, когда командир катера обиженно спросил, не собираются ли им затыкать дыру вместо бревна.

Под батареей отзываются машины, два коротких белых следа отделяются от берега.

Вражеские прожекторы находят их раньше, чем успевают довернуть корабельные пушки. Первый луч перескакивает через «Решительный», второй удерживает «Сильный», а миноносцы прикрытия тут же переносят огонь с берега на русские корабли. Вода вокруг низких бортов вскидывается узкими столбами, но оба миноносца уже набрали ход и идут навстречу пароходам.

Журавский наклоняется к переговорной трубе и придерживает ладонью дрожащий раструб.

– Правому каземату держать нижнюю границу. Увидите наш кормовой сигнал, ствол не опускать, даже если заградитель полезет под самый берег.

Приказ уже не приходится разносить по расчётам через грохочущие казематы. Телефонисты читают его с карточек, прикреплённых возле труб, русские лучи подхватывают короткий и два длинных проблеска на корме «Сильного», а батарея переносит падения дальше, освобождая ему дорогу.

Головной пароход получает снаряд под мостик, следующий разрывается у передней мачты. Пламя разливается по баку, люди у штурвала пригибаются, но не уходят и ведут судно к месту, где течение должно развернуть тяжёлый корпус поперёк фарватера. Они выбрали точку точнее, чем команды первой атаки.

«Сильный» пересекает их курс, подставляя свету весь низкий мокрый борт. В прожекторе миноносец кажется плоским, почти бумажным, и только дым из труб выдаёт скорость, с которой он приближается к чёрному борту. Криницкий отворачивает в последний момент, торпеда срывается с аппарата почти в упор, а в следующую секунду вода под пароходом раскрывается и выбрасывает вверх якорные цепи.

Нос заградителя поднимается, винт ещё несколько раз бьёт по воде, но судно уже уходит вправо и садится на камни под Золотой горой, не дотянув до створа.

В короткой тишине после взрыва я слышу, как Дитрих выдыхает сквозь зубы.

– Не в проходе.

Волин ждёт пеленга с противоположного берега, перечёркивает курс головного судна и лишь тогда отвечает.

– Первый остановлен восточнее створа. Огонь на следующий.

Второй пароход доворачивает влево, прячась в дыму повреждённого головного судна. С кормы уже свешиваются шлюпки, тали вывалены наружу, люди у фалов ждут команды, но мостик не пустеет. Судно идёт к внешней кромке прохода ровно, будто вокруг нет ни разрывов, ни ослепляющего света.

Наш снаряд разбивает правую шлюпку возле самой шлюпбалки. На мгновение в воздухе оказываются доски, вёсла и человеческие фигуры, потом всё исчезает под кормой, где продолжает молотить винт. Уцелевшую лодку можно спустить только с борта, обращённого к нашим орудиям.

«Решительный» выходит из тёмного коридора и открывает огонь по вражеским миноносцам, отвлекая их. «Сильный» тем временем режет курс второго заградителя, его кормовой фонарь отбивает условный рисунок, но одно из нижних орудий продолжает опускать ствол вслед за пароходом.

Журавский замечает движение и ударяет ладонью по трубе.

– Третьему номеру прекратить наводку. Ниже «Сильный».

Снизу отвечают так глухо, что слов не разбирает даже телефонист. Журавский требует повторить приказ и не отходит от трубы до подъёма ствола над условной чертой, хотя второй пароход успевает приблизиться ещё на несколько сотен саженей. Двадцать с лишним секунд уходят не на стрельбу, а на то, чтобы наш снаряд не нашёл свой же котёл.

«Сильный» проходит перед носом заградителя и выпускает вторую торпеду. Белый след теряется в пене, под кормой парохода вспыхивает короткое оранжевое пламя. Винт останавливается, руль заклинивает, и судно начинает описывать медленный круг за внешней кромкой прохода.

На палубе загорается заранее уложенный японцами подрывной заряд. Люди бросаются к уцелевшей шлюпке, двое спускаются первыми, третий перерезает снасть, а офицер в светлой куртке добегает до борта и вдруг поворачивает обратно.

Он исчезает в разрушенной надстройке, появляется у машинного люка и кричит чьё-то имя, сложив ладони у рта. Из шлюпки ему машут, лодка уже отходит, но офицер перебегает на нос и снова ныряет в дым.

– Что он там забыл? – спрашивает молодой наблюдатель.

Этот внезапный поворот спины я узнаю раньше, чем различаю лицо офицера. Под Двинском человек вернулся в разбитый вагон за товарищем, которого за час до обстрела грозился пристрелить за потерянный ремень. Еще зимой сорок первого сосед полез в горящий дом за чужой девочкой, хотя собственную руку уже не чувствовал. Первого мы звали из канавы, второго я удерживал за рукав, пока ткань не разошлась по шву, но ни один даже не повернул головы.

Офицер появляется у борта, когда пароход уже садится кормой. Он прыгает, добирается до шлюпки и хватается за протянутый багор, но разрыв малокалиберного снаряда закрывает лодку водой. Когда брызги оседают, на кормовой банке лежит обезглавленный человек, а сидящий рядом японец толкает тело за плечо, освобождая место гребцу.

Третий пароход пытается обогнуть первые остовы с востока. Два береговых снаряда проходят через надстройку, следующий входит в носовой трюм, где уложены подрывные заряды. Вспышка проступает сквозь листы обшивки, корпус лопается от форштевня до мостика, и каменный балласт падает в море тяжёлым, почти отвесным дождём.

Японский миноносец прикрытия прорывается между разрывами, включает прожектор и упирает луч в нашу щель. Стекло снова белеет, молодой наблюдатель падает на колени, телефонист у основной линии хватается за предплечье, рассечённое осколком, но выпускает трубку лишь тогда, когда сменщик повторяет принятую группу.

Журавский не смотрит на кровь, стекающую с чужого рукава, и приказывает малым орудиям взять корабль с прожектором. Первый залп проходит выше, второй разбивает аппарат, белый свет складывается и гаснет. Ослепший миноносец продолжает стрелять по вспышкам, выдавая себя каждым выстрелом.

«Решительный» подходит с кормы и накрывает его частым огнём. Передняя труба вражеского корабля падает поперёк палубы, машина теряет обороты, потом корпус разворачивается лагом к волне возле третьего заградителя. Кормовое орудие отвечает до тех пор, пока наш снаряд не срывает щит вместе с расчётом.

Шлюпку с повреждённого миноносца всё-таки успевают спустить на воду. Люди в ней держат винтовки и гребут, пригибаясь над банками, так что наши расчёты продолжают огонь. Один снаряд расщепляет нос лодки, вода доходит гребцам до колен, но они скрываются за дымящимся корпусом, продолжая работать вёслами.

Последний заградитель выходит из тени под Тигровым хвостом почти возле закрытого бона. Тяжёлые орудия уже не могут опустить стволы без риска накрыть береговые посты, и в луче медленно проступают мокрый высокий нос, мешки вокруг мостика, две фигуры у якорного брашпиля.

До бона заградителю остаётся не больше нескольких минут хода. Даже подготовленная оборона сужается теперь до узкой воды между камнями, до одного резервного катера и до людей, которым придётся решать быстрее, чем приказ пройдёт по перебитому проводу.

Волин передаёт курс дежурным миноносцам, но «Сильный» не отвечает. Его последняя отметка стоит возле второго заградителя, откуда вместе с туманом тянется низкое облако пара.

– «Решительный» принял, – докладывает телефонист. – Поворачивает к четвёртому.

Корабль удаётся найти только по коротким кормовым проблескам. Он приближается с востока, но два вражеских миноносца выходят наперерез и заставляют его принять бой. Между корпусами остаётся меньше трёх кабельтовых, отдельные выстрелы сливаются в сплошной треск, а заградитель идёт прямо на бон.

Резервный катер «Победа» держался в тени у камней с самого вечера. Повреждённая линия не приносит его командиру приказа, зато перед ним уже поднимается чёрный борт, ради которого катер зарядили миной и оставили под парами. Командир сбрасывает конец с бочки, не дожидаясь телефона.

Низкое судёнышко без единого огня отделяется от чёрного берега. Журавский замечает его, когда батарея уже не может стрелять поверх катера.

– Катер вернуть. Кто разрешил выход?

Нижний пост молчит, отвечая лишь сухим треском повреждённой линии. Одно за другим умолкают тяжёлые орудия, передавая заградитель скорострельным пушкам у воды и пяти людям на открытой палубе.

Японцы замечают катер лишь перед самым носом заградителя. С мостика бьют из винтовок, пули высекают искры из кожуха, рулевой втягивает голову в плечи, но не отворачивает. Минёр снимает стопор, ждёт, когда чёрный борт закроет ему половину моря, и выпускает торпеду.

Она входит в воду тяжело, ныряет под нос катера и выправляется у самой поверхности. Белый след упирается в заградитель возле носового трюма, взрыв вырывает наружу камни и гасит ход. Пароход наваливается на бон уже почти без скорости, ломает два бревна, рвёт верхний трос, а течение начинает разворачивать корму к берегу.

Кусок мачты падает на катер и срывает растяжки трубы. Пар обдаёт корму, двое матросов исчезают в белом облаке, рулевой отпускает колесо лишь на мгновение, чтобы заслонить лицо локтем, потом снова наваливается на него всем телом. Катер выбирается из-под оседающего борта, прежде чем пароход прижимает его к брёвнам.

Четвёртый заградитель останавливается наискось, носом за внешней линией, кормой у камней. Между ним и целой секцией остаётся вода, ещё слишком узкая для броненосца, но отлив уже тянет корпус прочь от створа.

– Сверьте все четыре корпуса, – говорит Волин. – Первые два стоят вне створа, третий разрушен на подходе, четвёртый касается бона, но не перекрывает полосу глубокой воды. И всё же не писать, что проход открыт, пока не промерят.

Карандаш у меня действительно завис над недописанной строкой журнала. Я заношу положение корпуса, разрыв верхнего троса и отсутствие промера, а потом ищу на планшете «Сильный».

Под Золотой горой медленно поднимается красная сигнальная ракета. Ветер относит её к склону, а вслед за ней на несколько секунд открывается щиток кормового фонаря, направленного только к берегу. Нижний пост успевает принять короткую группу прежде, чем свет снова исчезает.

– «Сильный» едва держит ход. Снаряд повредил паропровод, командир просит не освещать и правит к берегу.

Просьба не давать света означает, что японцы ещё держатся рядом. Журавский закрывает ближайший аппарат, «Решительный» начинает отходить к товарищу, а корабли прикрытия, лишившись миноносца и всех четырёх заградителей, пытаются снять уцелевшие шлюпки.

Огни японского прикрытия постепенно сходятся южнее портового входа. Волин велит отмечать каждый подтверждённый курс, я веду карандашом за слабой точкой, которая огибает третий остов, проходит между двумя разрывами и исчезает в тумане почти там же, где после первой атаки растворился последний японский миноносец.

Дитрих придерживает повреждённую папку и, пока японские огни отходят к югу, сверяет четыре крестика на моём планшете с линиями Волина.

– По каждому из четырёх корпусов есть два независимых наблюдения?

– Есть, и ни один огонь прикрытия в это число не внесён.

Он пересчитывает отметки, проводит ногтем по каждой и кладёт карандаш возле графы подтверждения.

– Тогда в журнале остаются четыре. Остальные огни записывайте отдельно, пока Волин не установит, что именно там идёт.

С нижнего поста прибегает запыхавшийся матрос без фуражки и с кровью на воротнике. Он протягивает Волину мокрый лист, потом упирается ладонью в стену и говорит, что «Сильный» сел на камни под батареей. В паропровод попал японский снаряд, старший механик погиб, нескольких человек обварило, командир ранен, но корабль удалось вывести из сектора без нового попадания.

Волин быстро читает донесение и указывает на нас с Дитрихом.

– Планшет отсюда не уйдёт. Спускайтесь к пристани, соберите фамилии и показания Криницкого. Ротмистр отвечает за запись, Стужев поможет с носилками.

На лестнице под постом лежит каменная крошка, поручень перебит, и спускаться приходится боком, цепляясь за металлические скобы. Дитрих прячет папку за пазуху, хотя картон уже не спасает ни бумаги от воды, ни голову от железа. Вражеские снаряды ещё падают у берега, но промежутки между ними растут, и батарея над нами провожает уходящие корабли редкими выстрелами.

У подножия склона пахнет мокрой землёй, угольным дымом и горячей краской. «Сильный» сидит носом на камнях, корма остаётся на плаву, правый борт почернел возле котельного отделения, а белый пар стелется по палубе ниже человеческого роста. Люди выходят из него пригнувшись, придерживая ладонями стенки, хотя многие уже на воздухе продолжают идти ощупью.

Первого раненого выносят двое едва державшихся на ногах кочегаров. Лицо у него почти не тронуто, зато кожа на кистях сходит вместе с мокрыми рукавами, и матрос держит руки перед грудью, боясь задеть собственную шинель. Один кочегар повторяет, что внизу остался Зверев, другой просит принять живого, но они не попадают в шаг, отчего носилки раскачиваются.

Я перехватываю переднюю рукоять, выравниваю носилки и велю не снимать прилипшую одежду. Приказ выходит сам, тем голосом, которым много лет назад приходилось перекрывать крики в перевязочном вагоне. Кочегар успевает посмотреть на мои погоны, потом новый разрыв заставляет его втянуть голову, и он без спора повторяет мои слова товарищу.

Раненый пытается сесть, просит вернуть сапог и зовёт человека, оставшегося в котельном. Правый сапог действительно пропал, но ступня цела, а после третьего повторения чужой фамилии мы оба понимаем, что речь не об обуви. У каменной стены фельдшер устроил перевязочный пункт из парусины, двух фонарей и ящика, на котором раскладывает ножницы. Раненых немного, но каждого приходится принимать на коленях из-за уходящей вниз земли. Фельдшер смотрит на дыхание обваренного, проводит пальцами по шее и приказывает нести его к врачу первым.

Рядом сидит матрос с осколком в бедре и обеими руками зажимает разрезанные брюки. Он ругается на санитара за испорченный ремень, потом замечает, что кровь проходит между пальцами, и замолкает. Дитрих присаживается, затягивает жгут по указанию фельдшера и записывает фамилию прямо на чистом краю собственного протокола.

С борта снова зовут свободную пару носилок для командира. По сходне спускают Криницкого, командира «Сильного», у которого перевязано плечо и обгорела левая сторона волос. Он пытается остановиться возле каждого матроса, называет людей по фамилиям, а фельдшер после второго предупреждения велит нести его силой.

– Зверев остался у клапана, – говорит Криницкий, принимая Дитриха за Волина, потом всматривается и поправляется. – Старший механик Зверев перекрыл подачу во второе отделение. Без него там легли бы все.