Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Транспорт даёт ещё один выстрел. Мина остаётся на месте, корма продолжает приближаться к невидимой черте.

– Ещё раз, – говорю я.

Волин резко поворачивается.

– Что именно прикажете, господин подпоручик?

Слова рассчитаны так, чтобы их услышала вся команда. Старшина не смотрит в нашу сторону, сигнальщик держит руки на фалах.

Я разжимаю пальцы на поручне.

– Ничего. Вы видите схему.

Волин ещё секунду ждёт, потом сам берёт бинокль.

На «Енисее» кормовое орудие замолкает. Матросы с винтовками остаются у борта, но больше не стреляют. Над мостиком поднимается новый сигнал. Волин читает его вслух.

– «Огня не открывать. Выхожу за линию. Мину обозначить».

Вода за кормой белеет. Сначала транспорт почти не движется, только разворачивает нос, подставляя ветру высокий борт. Его сносит ещё несколько секунд, слишком долго для людей, которые знают, что лежит под килем. Затем винты цепляются за воду, «Енисей» набирает ход, проходит вдоль края заграждения и выходит к чистому проходу.

Никакого взрыва не происходит.

Волин складывает кальку, хотя последнюю точку ещё можно было бы проверить. Сгиб не сходится, бумагу приходится расправить и сложить заново. На пальцах остаются синие следы копировальной краски.

– К мине не подходим, – приказывает он старшине. – Держимся снаружи, снимаем положение по двум створам. Когда утихнет, вернёмся.

Глава 7

«Енисей» проходит мимо нас на расстоянии нескольких кабельтовых; с мостика опускают флаг, на который отвечает Волин. Пока на палубе убирают кормовое орудие и волокут к погребу ящик со снарядами, матрос в белом фартуке удерживает у камбузной трубы огромный бак, прижимая локтем прыгающую от качки крышку и ругаясь в сторону моря.

Я смотрю именно на него, пока транспорт не отходит к чистой воде. Сегодня этому человеку придётся оттирать с палубы расплескавшийся суп. Никакой другой беды с ним не случилось, хотя ещё утром я помнил его одним из тех, кого к вечеру станут искать у китайского берега.

Когда корма скрывается за дымом, я всё ещё стискиваю поручень обеими руками. Разжимаю пальцы, но они слушаются сразу. В последние годы после подобного перенапряжения их сводило бы до вечера, теперь на мокром металле остаются лишь десять быстро остывающих следов.

После трёх ветер слабеет, поэтому Волин, дождавшись, пока на волнах перестанут рваться белые гребни, ведёт катер к записанным створам. На втором катере с «Енисея» приходит старший комендор, однако ближе ста саженей никто не подходит. Уложив винтовку на планширь, стрелок долго ловит чёрный бок между волнами, первые две пули поднимают брызги, зато третья ударяет в корпус.

Мину вышвыривает из воды, а следом на ее месте встаёт короткий грязный столб, чей удар проходит под днищем и отзывается в подошвах. Пока с навеса сыплется угольная пыль, старшина крестится, не выпуская руля.

К четырём часам сигнальная вышка принимает последние пеленги, дежурный переносит их на береговую кальку, прикалывает поверх утренней схемы, обводит свободный проход красным карандашом. На листе остаются россыпь цифр, три подписи и косая линия сноса, но нет ни утонувшего транспорта, ни людей в воде. Для нашего штаба день закончился удачной постановкой и уничтоженной миной.

До возвращения «Енисея» в Дальний Степанов вызывает нас в штурманскую и принимает, не снимая бушлата. Перед ним лежат мокрый журнал, проколотая циркулем карта и гильза от кормового орудия, возле переборки стоит Власьев, а Хрущов держит наш лист с пеленгами.

– Кто придумал прислать портовый катер? – спрашивает Степанов. – С какой целью?

– Катер проверял передачу окончательной схемы в Дальний, Владимир Александрович, – отвечает Волин. – Заодно снял внешний пеленг всплывшей мины.

– С комендором, сигнальщиком и сухопутным подпоручиком.

– Комендор состоит в портовой команде. Подпоручик числился пока только писцом.

Степанов переводит взгляд на мою книжку. Обложка разбухла от брызг, нижний угол почернел от машинного масла.

– Хорошо писал?

– Его вырвало в восемь двадцать семь, – говорит Волин. – Остальное записал разборчиво.

Власьев опускает лицо, пряча улыбку, Степанов остаётся неподвижен.

– Ваш второй сигнал совпал с расчётом Хрущова. Первый вы подали преждевременно. Способ уничтожения мины на моём корабле определяю я.

– Так точно, – щелкает каблуками Волин.

– В следующий раз держитесь дальше от закрытой линии, – настаивает капитан.

– Если получу свежую схему заранее, удержусь легко, – серьезно отвечает Волин.

Хрущов кладёт рядом собственный лист, точки которого почти накрывают отметки Волина, после чего Степанов прижимает оба листа ладонью.

– Мичман Власьев предложил прекратить огонь. Хрущов подтвердил снос, внешний катер дал второй пеленг. Я отменил прежний приказ, потому что продолжать стрельбу стало опаснее, чем оставить мину до ослабления ветра. В донесение попадёт именно это.

Он произносит каждую фразу ровно, никому не отдавая свою часть решения. Поэтому слова «спасение» в рапорте не появятся, поскольку ничего не взорвалось и никто не погиб. Командир отменил приказ после докладов двух офицеров, а случай завершили по правилам, которых утром ещё не существовало.

Степанов отпускает нас, но у двери задерживает Волина.

– Почему проверка пришлась именно на сегодня?

Волин достаёт из папки вчерашний рапорт «Енисея», телеграмму о ветре, ремонтную ведомость катера № 2.

– Вчера всплыла мина. Сегодня транспорт вышел с одним действующим катером при ветре в пять баллов. Окончательная схема попала бы на берег только после его возвращения. Данных трёх причин хватило для внешнего наблюдения.

Степанов читает подписи, задерживается на времени приёма бумаг.

– Для проверки хватило. Для поездки из Артура до рассвета понадобилось подозрительно редкое усердие.

– Его у нас теперь записывают по часам, – теперь улыбается мичман.

На пристани уже грузят уголь, мимо нас проходят матросы с лопатами, споря из-за порванного мешка и требуя у кока обещанный обед. День возвращается к обычному размеру, однако руки всё ещё помнят мокрый поручень, который я стискивал, пока корма транспорта ползла к невидимой линии.

Вечером в отделении Мансуров читает короткую телеграмму из Дальнего.

«Минная постановка закончена, всплывшая мина уничтожена после ослабления ветра, потерь нет».

Он подвигает лист Дитриху, тот сверяет номер с журналом входящих. Волин ставит время на полях. Для меня не остаётся даже свободного места, где можно было бы приписать свою фамилию.

– Вы добивались именно этого? – спрашивает Мансуров.

– Я добивался катера снаружи поля и независимого пеленга, – отвечаю я.

– Это не ответ.

– Другого у меня нет.

Мансуров складывает телеграмму к техническим бумагам. До запечатанного конверта в нижнем ларце его рука не дотрагивается.

– Тогда запомните сегодняшний порядок. Вы указали, что проверить. Климов подтвердил срок ремонта, Волин изложил опасность, я разрешил выход, Степанов принял решение. Если завтра вы принесёте одну лишь уверенность, никто не обязан вспоминать, что сегодня транспорт вернулся.

– Даже Волин?

– Особенно Волин. Ему теперь есть, что терять вместе с вами.

Услышав это из-за соседнего стола, Аркадий Николаевич не поднимает головы, а лишь сильнее нажимает на перо, отчего капля чернил падает в графу «готовность» и расползается по клетке.

Госпожу Ляхову приводит Дитрих следующим утром. Под мышкой у неё папка, по толщине сравнимая со сводом военных постановлений. В прежней жизни до нашей встречи оставалось почти три недели, поэтому я сначала смотрю на календарь, потом на неё саму.

В глаза бросаются руки, испачканные чернилами до второй фаланги, и узкий порез от бумаги на правом среднем пальце. Только после этого замечаю тёмное платье, серый шерстяной платок, убранные назад волосы. До лица взгляд добирается последним.

Ольге Дмитриевне двадцать шесть, стоя посреди комнаты, она переводит дыхание после лестницы и растирает озябшие пальцы. Когда за её спиной закрывается дверь, она оборачивается на щелчок замка, затем снова поворачивается к нам.

На ее волосах нет известковой пыли, под сердцем не расползается тёмное пятно, а я сжимаю карандаш, пока грань не впивается в кожу и не удерживает пальцы на месте.

– Ольга Дмитриевна Ляхова, – представляет её Дитрих. – Письменный китайский, английский, французский. Разговорный китайский зависит от того, кто именно разговаривает. Госпожа Ляхова, штабс-капитан Мансуров, а это подпоручик Пётр Алексеевич Стужев. Остальные назовутся сами, если им будет что сказать.

Ляхова снимает пальто, вешает на крайний крюк, не задев висевшие рядом шинели. На меня она смотрит не дольше, чем на сапёрного поручика или новую чернильницу.

– Где моё место?

Мансуров показывает на угловой стол у окна.

– Там сквозит, – замечает она.

– Здесь везде сквозит.

– Тогда это не возражение, – соглашается она.

Ольга освобождает себе место, переносит чернильницу справа налево. Если оставить её справа, Ляхова заденет горлышко при второй странице. Я помню засохшую синюю полосу на её рукаве, однако здесь рукав ещё чист.

Дитрих выкладывает перед ней десять показаний.

– Нужны смысл, оттенки, пропущенные связи. Буквальный перевод у нас есть, только от него никакой пользы.

Ляхова берёт верхний лист, останавливается на первой строке.

– Здесь имя лавочника, адрес, имя жены, двоюродного брата, трёх покупателей. Если бумага попадёт не в те руки, за минуту станет известно больше, чем человек собирался сообщить.

– Без имени его не проверить, – отвечает Мансуров.

– Пусть в деле остаётся номер, а имя хранится отдельно. Две половины одной карточки, печать поперёк разреза. Верхняя часть с показаниями идёт переводчику, нижняя с человеком остаётся у ротмистра. Подмену будет видно сразу.

Дитрих тянет лист к себе.

– Через неделю писарь сделает копию, чтобы не бегать за ключом. Через месяц имена будет знать половина города.

– Значит, на копии не должно быть того, ради чего её крадут.

Мансуров подвигает чистый бланк.

– Нарисуйте.

Ляхова проводит линию и надписывает поля, а когда пальцы устают, перекладывает перо между указательным и средним и пишет всей кистью, повторяя движение, которое я помню лучше, чем её лицо.

– Пётр Алексеевич? – произносит она.

Карандаш хрустит между моими пальцами, роняя на стол тонкую деревянную щепу.

– Да?

– Вы второй раз его ломаете. У нас карандашей меньше, чем слухов.

Я кладу обломок рядом с первым.

– Постараюсь беречь казённое имущество.

– Этого пока достаточно, – слышу я в ответ.

Она возвращается к карточке. К обеду на столе Дитриха лежат ножницы, сургуч и первые две карточки, где людей отделили от сказанных ими слов.

За следующие десять дней Ляхова принимает тридцать семь сообщений, из которых до рабочей папки Мансурова добираются лишь четыре, однако ни одно не подтверждает содержание конверта.

В чайной возле рыбного рынка замечают японца, расспрашивавшего о глубине прохода, к вечеру Дитрих его находит. Японец оказывается корейцем, который служит коком на английском угольщике, а глубиной интересуется по приказу капитана, не желающего оставить днище на отмели.

«Учитывая, что англичане снабжают, перевооружают и сами подтолкнули Японию к войне, угольщик хорошо бы выставить отсюда поскорее», – напоминаю себе я, но ничего подобного пока не говорю.

Приказчик с цементного склада слышал о крупной покупке в Чифу, поэтому Ван Лаоси два дня ищет человека, якобы разгружавшего мешки, зато приводит старика с обожжённой щекой. После почти часовой беседы Ляхова перечёркивает половину записи, поскольку старик не видел Чифу, не разгружал мешков и узнал про цемент от племянника, которому рассказал безымянный лодочник.

За рассказ Ван требует три рубля, тогда как я предлагаю пятьдесят копеек на расходы, выслушав перечень из двух чайных, лодки, потерянного дня и обиды предков. Когда Ляхова просит повторить, кому именно он платил, Ван после третьего имени сбивается, смотрит на неё с укором и соглашается на семьдесят пять копеек.

– Вы плохо торгуетесь, – сообщает она, когда дверь закрывается.

– Он просил три рубля.

– Мог взять шестьдесят копеек.

Дитрих откладывает нижнюю половину карточки.

– Завтра скажете, что утверждено шестьдесят. Посмотрим, вернёт ли пятнадцать.

На следующий день Ван возвращает деньги, долго объясняя, что служба русскому начальству разорительна для честного человека, и вместе с пятнадцатью копейками приносит имя лодочника. Тот подтверждает покупку обычного строительного камня для склада в Дайрене, поэтому, потратив ещё сутки, мы снова получаем пустоту, за которой теперь стоят фамилии, место и квитанция.

На седьмой день Дитрих кладёт передо мной показания приказчика.

– Подходящее слово нашлось. Цемент. Добавим к донесению?

– Нет.

– Если пароходы придут, скажете, что нашли подтверждение заранее.

– Четыре пересказа без одного свидетеля. Этим можно подтвердить что угодно, – спорю с ним я.

– Даже то, что уже лежит у Мансурова в сейфе?

– Особенно такое.

Он ждёт, не потянусь ли я к листу. Я передаю карточку Ляховой, она убирает её в черновую папку.

– Почему отказываетесь от удобной бумаги? – спрашивает Дитрих.

– Потому что завтра мне понадобится неудобная правда. Если сегодня подогнать слух под вывод, вы не поверите даже правильному источнику, – приходится ему объяснить подробно.

– Людей чаще губит не ложь, – говорит он. – Желание оказаться правым.

Перевязывая папку новой тесёмкой, Ляхова сводит ножницы возле самого пальца и оставляет ровный короткий конец.

– Он проверял вас, – говорит она, когда Дитрих уходит.

– Знаю.

– Тогда зачем отвечали так подробно? – интересуется она.

– Проверял, станет ли он слушать.

Она впервые улыбается одним уголком рта, будто нашла в переводе оборот, который не стоит переносить дословно.

– У вас странная служба, Петр Алексеевич.

– Теперь и у вас тоже.

– У меня обычная. Мужчины приносят путаные бумаги, женщина приводит их в порядок.

Она выравнивает стопку костяшками пальцев и берётся за следующий лист. Должности такой нет в штате еще нет, но без неё отделение уже захлёбывается в слухах.

Кроме карточек Ляхова заводит лист возврата, где каждый, кто берёт перевод или выписку, расписывается в отдельной графе, хотя Мансуров и называет подобное канцелярской роскошью. Через два дня один офицер уверяет, что вернул донесение, но его подпись стоит только напротив соседнего листа, а саму бумагу находят под картой Корейского полуострова. После этого с Ляховой больше никто не спорит.

К вечеру Ляхова меняет затупившееся перо, греет пальцы о стакан и оставляет на полях маленькие косые чёрточки, тогда как в другой жизни к осени мы оба научимся не спрашивать, почему другой не спит. Здесь она ещё спорит с писарем из-за пропущенной фамилии, требует новый реестр и строит планы на следующую неделю, а я знаю, сколько таких недель ей тогда не досталось.

Однажды Ляхова закрывает ладонью перевод.

– Подпоручик, вы нашли ошибку?

– Нет.

– Почему тогда смотрите, как я пишу?

Ложь приходит готовой, но я успеваю проглотить её прежде, чем она превращается в слова.

– Знал человека с такой же привычкой держать перо. Простите, Ольга Дмитриевна.

Ляхова ждёт продолжения от меня, не дождавшись, убирает ладонь.

– Привычка неудобная. К вечеру болит запястье.

– Вы растираете его после каждой пятой страницы.

Она поднимает глаза от бумаги, перо замирает над строкой.

– Вы сами считали?

– Сначала страницы. Потом стало заметно без счёта.

Чернила собираются на кончике пера тяжёлой каплей, Ляхова, коснувшись промокательной бумаги, оставляет круглое пятно, после чего больше ничего не спрашивает. На следующий день она обращается со мной так же ровно, как со всеми, однако уже не накрывает ладонью перевод, когда я прохожу мимо.

В те же дни в порту доверие считают не взглядами, а минутами.

После истории с «Енисеем» Волин получает право подписывать распоряжения о проверке связи от имени отделения. Тогда как я по-прежнему хожу рядом с книжкой, не командуя даже посыльным, поскольку Мансуров не даёт мне ни права подписи, ни права приказа. Если моя память подведёт, отсыревший провод всё равно останется отсыревшим, отсутствующая таблица позывных не возникнет в шкафу, а сигнальщик не научится различать суда от одной моей уверенности.

Мы ставим перед постами один вопрос:

– Сколько времени пройдёт от неопознанного огня на внешнем рейде до доклада человеку, который вправе приказать стрелять?

На бумаге ответ занимает три строки, но в жизни известие должно пройти через наблюдателя, телефон, дежурного батареи, портовый пост и корабль у входа. Стоит одному назвать свет своим, второму не записать время, а третьему без срока ждать подтверждения, как исчезнет четверть часа, которой старому пароходу хватит, чтобы лечь поперёк прохода.

Первую проверку Волин проводит своей шлюпкой, выходя из-за Тигрового хвоста без ходовых огней и лишь спустя минуту зажигая белый фонарь у кормы. Ближний пост замечает его через девять минут, доклад на батарею приходит ещё через семь, однако в журнале свет сразу записывают как портовый катер, хотя условного сигнала Волин не показывает.

– Почему свой? – спрашивает он сигнальщика утром.

Тот мнёт ремень бинокля.

– Чужой бы не полез с одним фонарём.

– Откуда чужой знает, сколько фонарей ему положено?

Сигнальщик старательно смотрит на море, словно ответ должен подойти оттуда.

После второй проверки в журналах появляется отдельная графа – пока судно не ответило позывным, слово «свой» писать запрещено, а рядом полагается отмечать направление, скорость, время первого и повторного наблюдения. Волин раздаёт таблицы под расписку, прожекторам назначают сектора, перекрывающие друг друга у самой кромки, а для постов, где телефон молчит дольше двух минут, вводят ракету и сигнальную лампу.

На третьей проверке берег замечает шлюпку сразу, но телефон Золотой горы не отвечает, поэтому дежурный крутит ручку до боли в кисти, меняет аппарат и посылает матроса по проводу. Через двадцать минут тот находит место, где изоляцию раздавило тележным колесом. Тогда как сообщение доходит до батареи ракетой всего за четыре минуты, а телефон чинят лишь к утру.

Никто не спрашивает, знал ли я о подобном повреждении, поскольку провод лежит на земле, след колеса виден в грязи и этого достаточно.

Хуже всего работает участок у «Ретвизана», где подбитый броненосец сидит у входа с лёгким креном, к пробоине прижат кессон, а вокруг толкутся рабочие баржи, портовые катера и плоты с лесом. После темноты у каждого свой фонарь, собственный начальник и отдельный журнал, поэтому один катер отмечают на берегу, второй на корабле, третий числится у мастерских, а два человека могут смотреть на один огонь и быть уверенными, что видят разные суда.

Волин проверяет участок трижды, причём в первый раз пост принимает его за рабочую шлюпку, во второй сообщает на «Ретвизан» через двенадцать минут, а в третий не может ответить, вернулся ли катер № 7 с кессона. Выслушав отчёт, капитан первого ранга Щенснович велит повесить у трапа доску выходов, где любое малое судно отмечают мелом при отходе, а после возвращения запись перечёркивает вахтенный офицер, одновременно занося время в журнал.

– Теперь хотите проверить, умеем ли мы пользоваться доской? – спрашивает Щенснович.

– Хочу узнать такое все же раньше японцев, – отвечает Волин.

Мне капитан вопросов не задаёт, поскольку в предписании Мансурова сказано, что подпоручик Стужев сверяет время и опрашивает посты, но распоряжений на корабле не отдаёт. Последнюю строку Щенснович читает дважды и подчёркивает ногтем.

График составляет Волин, моё имя оказывается напротив семи постов, двух батарей и трёх ночей на «Ретвизане», куда корабль попадает не из-за конверта, а потому, что три раза подряд показывает худший результат. Последнюю проверку Волин назначает в ночь с десятого на одиннадцатое февраля, хотя строка появляется уже второго числа. Дитрих каждый вечер сверяет чернила, подписи и журналы, будто ожидая найти место, где я незаметно подтолкнул расписание к нужной дате, но ничего не находит.

Утром десятого он застаёт меня у карты прожекторных секторов.

– Завтра ваша бумага либо станет любопытной, либо смешной, – говорит он. – Конверт вскроют двенадцатого. Ночью вы где?

Я поворачиваю к нему график и касаюсь пальцем нужной строки.

– Волин тоже?

– Он отвечает за проверку.

– Значит, поеду с вами.

– Чтобы увидеть нападение?

– Чтобы увидеть, как вы устраиваете совпадения, – довольно отвечает Дитрих.

Дитрих забирает график, у двери оглядывается на толстую черновую папку.

– Или, как встречаете собственную ошибку. Она мне даже интереснее.

У карты в памяти снова начинается ночь, когда пять старых пароходов идут к проходу под прикрытием миноносцев и на бумаге из прошлого почти одновременно укладываются в несколько строк. Настоящее море уже отказалось повторить гибель «Енисея», теперь ничего не должно ни мне, ни запечатанному листу.

Если японцы изменили день, мы промёрзнем до утра, если изменили направление, то наши посты посмотрят не туда. Если после неудачи у Дальнего кто-то в их штабе пересмотрел замысел, в ларце Мансурова останется точное описание события, которого уже не случилось.