Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Вы не вписали себя сюда вчера, – говорит он.

– Нет.

– Это я уже вижу.

Он прячет часы, смотрит на свободный проход, потом на меня.

– Теперь придётся выяснять, почему вы проверяли именно эти места и от кого могли получить сведения, которых не было в наших бумагах.

Дитрих произносит все такое очень буднично, уже примеряя к каждому из нас будущие вопросы. Так говорят перед обыском.

До полудня я сплю сорок минут на лавке в отделении. Просыпаюсь оттого, что Ляхова вытаскивает из-под моей щеки лист возврата.

– Вы на нём не расписались, – говорит она.

На бумаге осталось влажное пятно от лица, две строки размазаны.

– Теперь придётся завести новый.

– Придётся. Этот сохраню как вещественное доказательство.

Она кладёт рядом стакан горячего чая и блюдце с двумя кусками сахара. Тонкое стекло звякает о стол, Ляхова придерживает его пальцем, пока круги на поверхности не расходятся. Один кусок я, не подумав, убираю в карман, а когда замечаю её взгляд, второй оставляю на блюдце.

– В городе уже говорят, что японцы пытались закрыть вход, – произносит Ляхова. – На рынке знают про семь пароходов. Через час будут знать про пятнадцать.

– А про меня?

– Про вас пока ничего.

– Хорошо.

– Не уверена. Ротмистр с утра проверяет, где вы были последние две недели. Господин Мансуров дважды пересчитал ключи от ларца. Волин принёс журнал, даже не поздоровался и тут же заперся в соседней комнате.

Я беру стакан обеими руками, хотя стекло обжигает ладони, пальцы наконец разжимаются.

– Вы тоже проверяли?

– Я сверила листы возврата. Конверт никто не брал. К папке с записями о ваших ночных дежурствах могли подойти шесть человек. Трое из них не читают по-русски, один вчера дежурил на Золотой горе, ещё двое сейчас за стеной.

– Почему говорите мне?

– Потому что это не тайна. Тайну я бы записала на нижней половине карточки.

Когда она садится за свой стол, между нами остаются две комнаты, один стакан чая и целая жизнь, которой здесь ещё не было, а стакан я оставляю у себя.

До назначенного срока конверт остаётся в ларце.

На следующий день в полдень Мансуров запирает дверь кабинета, где нас трое, как указано на конверте. Пока Дитрих проверяет сургуч, подписи на клапане и карандашную черту поперёк шва, Мансуров поворачивает оба ключа и вынимает ларец. Сложенная бумага распрямляется не сразу, поскольку две недели оставили на ней жёсткие сгибы.

Он читает мой текст вслух.

– «В ночь с десятого на одиннадцатое февраля неприятель попытается заградить главный проход пятью старыми грузовыми пароходами с балластом из камня или цемента. Команды взорвут заряды в трюмах либо откроют кингстоны, после чего уйдут на сопровождающих миноносцах. Главной целью станет фарватер между Золотой горой и Тигровым хвостом».

Рядом со вскрытым листом Мансуров кладёт ночное донесение «Ретвизана», где против напечатанного в конверте слова «пять» стоит итоговая цифра семь, а в графе груза значатся пропитанная керосином угольная пыль и банки с кальцием, которых в моём тексте нет.

Дитрих ведёт пальцем по совпавшим строкам, затем дважды стучит ногтем по числу заградителей и поворачивает ко мне часы.

– В четыре сорок шесть я спросил, указано ли в конверте число. Что вы ответили?

– Пять.

– Я передал число Щенсновичу, после чего прожекторы снова прочесали берег и нашли пятый пароход. Вы могли промолчать ради чистоты опыта, но не промолчали, это войдёт в протокол.

Его палец возвращается к семёрке, сминая край ночного донесения.

– Потом пришли ещё два, о которых в вашем конверте нет ни слова.

– О них я не знал.

– Именно так выглядит неполное донесение от живого источника, – говорит Дитрих, кладя рядом схему остовов. – Первая группа подготовлена одинаково, последние два судна присоединены позднее, а о зажигательном грузе в вашем листе нет ни слова. Поэтому ваш человек в японском штабе мог знать первоначальный замысел, но получить лишь часть сведений и потерять доступ прежде, чем японцы ввели резерв.

– У меня нет человека в японском штабе, – улыбаюсь я.

– Тогда откуда дата, пять корпусов, каменный балласт и главный проход? Семь пароходов не возникают из воздуха только потому, что вы называете это памятью.

Стул ударяет спинкой о стену, когда Дитрих встаёт, а на столе подпрыгивает чернильница и оставляет чёрную дугу между пятёркой и семёркой.

– Десять дней вы водили нас по постам, проверяли связь именно у входа и держали точную дату в ларце. На мостике вы сделали то, что следовало, но до боя построили вокруг чужого замысла целую проверку, не назвав источника ни одному человеку.

– Если бы я пришёл с пятью пароходами и одной уверенностью, меня заперли бы раньше, чем Волин нашёл повреждённый провод, – уверен я сейчас.

– Возможно, я сам повернул бы ключ, – отвечает Дитрих. – Однако решать, достаточно ли ваших сведений для тревоги, должен был не только вы.

– Достаточно, ротмистр, – произносит Мансуров.

Дитрих не садится, тогда Мансуров повторяет приказ без повышения голоса, после чего тот разжимает пальцы, кладёт смятый лист перед собой и остаётся стоять за стулом.

– Конверт разрешил я, поэтому за способ проверки перед начальством отвечу сам, – продолжает Мансуров. – На мостике Стужев сообщил число вовремя, обвинения в сокрытии пятого судна в протоколе не будет, однако происхождение остальных сведений остаётся неизвестным.

– Два добавленных судна не ослабляют подозрение, – говорит Дитрих. – Они показывают границу его осведомлённости.

Мансуров разворачивает ко мне чистую сторону протокола и берёт перо, не предлагая сесть удобнее.

– Откуда вы получили дату, первоначальное число судов, сведения о каменном балласте и направление удара?

– У меня нет телеграммы, связного или человека в японском штабе, которого я мог бы назвать.

– Я спросил не о том, чего у вас нет.

– Ответа, который можно проверить, у меня тоже нет.

– Значит, ответа нет, – зловеще бросает Дитрих.

– Для следствия нет, – соглашается Мансуров. – Перед нами точное в нескольких ключевых пунктах, но неполное описание первоначального эшелона. Еще одно слишком своевременное вмешательство в работу «Енисея» и два судна, которые по подготовке и запоздалому подходу похожи на поздно введённый резерв. Разумный следователь начнёт не с чуда, а с утечки, неприятельского источника и возможной связи нашего офицера с противником.

Он перечисляет Дитриху мои встречи, переписку, расходы, доступ к телеграфу и разговоры с командой «Енисея», причём ротмистр не записывает поручения, поскольку половину уже выполнил до вскрытия конверта.

– С этой минуты вы сдаёте служебную книжку, не получаете бумаги без расписки Ляховой и не покидаете отделение, не отметив время и цель выхода, – говорит Мансуров. – Никаких новых конвертов, частных предупреждений и разговоров с корабельными офицерами без Волина либо Дитриха.

– Это арест? – не понимаю я.

– Для ареста требуется обвинение, а его пока нет. Если вы связаны с неприятелем, разумнее держать вас там, где ротмистр видит каждый шаг. Если же не связаны, найденный провод, доска выходов и резервный сигнал всё равно останутся полезной работой, но полезность не означает доверия.

– Я против того, чтобы он оставался при отделении, – говорит Дитрих. – После этой ночи его нельзя подпускать к оперативным бумагам.

– Поэтому он получит только те копии, которые выдаст госпожа Ляхова, еще будет работать в комнате за вашей стеной. Полезность не оправдывает его, ротмистр, она лишь позволяет не выпускать подозреваемого из виду.

В протоколе появляется строка о том, что в четыре сорок шесть я сообщил указанное в конверте число, после чего пятый корпус обнаружили раньше, а следом Дитрих вписывает ещё одну строку об отсутствии проверяемого источника.

Мансуров промокает лист, затем достаёт копию приказа о назначении вице-адмирала Степана Осиповича Макарова командующим флотом в Тихом океане, где карандашом приписан ожидаемый день прибытия в Порт-Артур, двадцать четвёртое февраля.

– К его приезду подготовите вместе с Волиным сводку по недостаткам обороны рейда, однако в неё войдут только журналы, показания постов и результаты проверок, под которыми стоят чужие подписи. Конверт к сводке не приложу.

– А если подпоручик снова принесёт неподтверждённое предупреждение? – спрашивает Дитрих, не глядя на меня.

– Тогда он назовёт источник, иначе предупреждение ляжет в ваше дело, а не в приказ по флоту. Кораблями не распоряжаются при помощи загадок.

Дитрих берёт серую папку, выводит на обложке номер, сегодняшнюю дату и слова «возможная связь с разведкой неприятеля», после чего ниже добавляет «источник сведений не установлен».

Песок на несколько секунд скрывает свежие строки, но, когда Дитрих стряхивает его в лоток, обе остаются на месте.

– Книжку, – говорит он, протягивая ладонь.

Я кладу в неё ночные записи, Дитрих запирает их вместе с конвертом, а на столе остаётся копия приказа, где строку о прибытии Макарова наполовину закрывает заведённое на меня дело.

Глава 9

Макаров сходит с поезда живым, опираясь на поручень левой рукой и придерживая правой сбившийся воротник.

Я смотрю на него из-за плеча Дитриха и никак не могу совместить этого усталого, продрогшего с дороги человека с фотографией, которую помнил больше сорока лет.

На фотографии адмирал не щурился от паровозного дыма, не искал ногой обледеневшую ступеньку и не морщился, когда ветер забирался под распахнутую шинель. Там оставалось лицо погибшего, потому что я всякий раз смотрел на снимок, уже зная, чем закончится его короткая весна в Порт-Артуре. Сейчас Макаров спускается на платформу двадцать четвёртого февраля, около половины восьмого утра, а в той войне, которую я помню, между его сапогом на ковровой дорожке и японской миной лежало чуть больше месяца.

Дитрих чувствует, как я подаюсь вперёд, тут же безошибочно наступает мне на носок.

– Начальник штаба велел держать составителя сводки поблизости на случай вопросов, – произносит он, не поворачивая головы. – Поблизости не означает перед лицом командующего. Если вас спросят, ответите. Если не спросят, сегодня вы полностью немой.

Сводку несёт Волин, зажав полевую сумку под локтем. В ней лежит донесение «Ретвизана», выписки из журналов береговых постов и перечень мер, принятых до ночной атаки, но записки с датой и пятью японскими пароходами там нет. Заверенную копию Мансуров запер отдельно, решив, что адмиралу сперва следует показать работу, которой можно распоряжаться, а уже потом причину, по которой эту работу начали.

Впереди встречающих стоят Старк, Молас и Иессен, рядом подполковник Вершинин держит приготовленную речь и короб с образом Николая Чудотворца. Представители города переминаются в снегу, оркестранты по одному отогревают мундштуки дыханием, а за оградой теснится народ, хотя час прибытия до последнего старались не разглашать. Портовый рабочий протиснул между прутьями сына и теперь удерживает мальчишку за пояс, чтобы тот не свалился под ноги железнодорожной команде.

Макаров снимает фуражку перед образом, выслушивает Вершинина и отвечает несколькими фразами, которые ветер относит к паровозу. «Ура» начинается возле ковровой дорожки, расползается по платформе, вязнет в шипении открытого клапана и снова поднимается у ограды. Мальчишка машет обеими руками, его отец тоже кричит, запрокинув голову, а пожилой матрос рядом со мной молчит и крестится, прижимая фуражку к груди.

Мне хочется разглядеть адмирала подробнее, словно в складках у глаз или в движении рук можно найти человека, способного пережить собственную смерть. Вместо этого замечаю дорожную пыль на его сапогах, красную полосу от тугого воротника и нитку, прилипшую к левому рукаву. Когда Макаров оказывается напротив, я перестаю дышать и замечаю это лишь тогда, когда он проходит дальше.

Когда церемония заканчивается, флаг-офицер принимает сумку Волина, записывает фамилию отправителя и обещает передать бумаги на «Аскольд». Макаров проходит в двух шагах от нас, слушая доклад Старка, ни на меня, ни на Дитриха он не смотрит. За ним движется свита, городские представители бросаются следом, оркестр наконец находит нужную страницу, но успевает сыграть лишь несколько тактов, прежде чем экипажи трогаются к порту.

– Поздравляю, – говорит Дитрих, убирая сапог с моего носка. – Первую встречу с новым командующим вы пережили молча.

– Вы старались больше меня.

– Не обольщайтесь. Если бы заговорили, я наступил бы каблуком.

Пока на платформе сворачивают дорожку и разыскивают крышку от короба с образом, над крейсером поднимают флаг нового командующего. Сигнал видят с кораблей, затем с берега, и новость обгоняет экипажи, застрявшие на портовом спуске. У мастерских люди высыпают из ворот, возле казённой пристани бросают тележку с углём посреди дороги, на «Диане» матрос карабкается на кнехт, чтобы разглядеть флаг между трубами. Ещё недавно эскадра неделями ждала распоряжений, теперь одно полотнище заставляет весь порт повернуть голову.

К полной воде у «Ретвизана» меняется голос насосов, почти месяц без передышки откачивавших затопленный нос. Броненосец сидит на грунте, прижав к повреждённому борту деревянный кессон, но вода находит дорогу через ответвления пробоины, и мощные турбины землесосов выбрасывают за борт немногим больше, чем успевает набежать обратно. Ночью водолазы разыскали места, куда не доставал кессон, закрыли их временными пластырями, так что отметка на переборке наконец поползла вниз.

Мы с Дитрихом стоим на портовой стенке, ожидая ответа из штаба Макарова. За двенадцать дней со времени вскрытия конверта ротмистр проверил мои расходы, встречи, ночные дежурства и людей, имевших доступ к штабным бумагам, но не нашёл ни источника, ни попытки передать мне новые сведения. Подозрение от этого не исчезло, поэтому Волин ушёл сверять утренние журналы один, а Дитрих делает вид, будто наблюдает за буксирами, хотя каждый раз поворачивается вместе со мной.

На настиле возле кессона водолаз пытается развязать конец, но пальцы от холодной воды не сгибаются. Фельдшер отталкивает его руки, сам распускает узел и натягивает на мокрые плечи овчинный тулуп. Водолаз сердится, требует пустить его обратно, но произнести длинную фразу не может, потому что зубы ударяются друг о друга. Его усаживают на перевёрнутую бочку, дают кружку, которую он держит обеими ладонями, не попадая губами в край.

Буксиры выбирают слабину, толстый конец выходит из воды, распрямляется и дрожит, заставляя рабочих у стенки без команды отступить на несколько шагов. С мостика передают очередной промер, внизу отвечают, потом насосы на миг перекрывает звон машинного телеграфа. «Ретвизан» не сдвигается, только вода возле носа мутнеет от поднятого ила.

Когда второй буксир даёт ход, канат натягивается так, что исчезает провис, а один из портовых матросов снимает фуражку и бормочет что-то себе под нос. Крен уменьшается едва заметно, на долю градуса, зато на настиле сразу кричат. Корпус отделяется от грунта не рывком, а медленным движением, словно броненосец наконец переносит тяжесть с затёкшей ноги, зато между бортом и ближайшей бочкой появляется полоска воды.

Получив третий доклад, Щенснович разрешает буксирам малый ход, на кораблях заводят музыку, команды отвечают «ура», с берега кричат люди, которым не видно ни промеров, ни отметки в затопленном отсеке. Оркестры играют разные марши и сбивают друг друга, насос возле кессона продолжает тарахтеть в прежнем ритме. Сам «Ретвизан» входит в Западный бассейн так медленно, что движутся будто бы причальные стенки, баржи и крыши мастерских, тогда как сам броненосец остаётся на месте.

Старый плотник рядом с нами снимает шапку, разглаживает большим пальцем смятую тулью и кивает вслед броненосцу.

– Вот что значит настоящий адмирал, – объявляет он. – Не успел с поезда сойти, а броненосец уже поднял.

Укутанный в тулуп водолаз слышит его, смеётся и заходится кашлем. Фельдшер стучит ему между лопаток, но тот всё-таки выговаривает, что Макарова надо привезти ещё раз, тогда оставшиеся щели сами затянутся.

Смех прокатывается по портовой стенке, но через четверть часа возле мастерских уже рассказывают, что новый командующий осмотрел кессон, едва прибыл, и тут же указал место течи. К полудню адмирал будто бы сам спустился под воду, хотя в это время принимал дела на «Петропавловске».

Выслушав третьего рассказчика, Дитрих вытаскивает книжку и оттесняет его от прохода, чтобы не мешать рабочим.

– Фамилию человека, который видел адмирала у кессона, назвать можете?

– Так все видели, господин ротмистр.

– Кто именно?

Мастеровой оглядывается на товарищей, но те уже заняты буксирами. Дитрих ждёт ещё несколько секунд и записывает не рассказ, а имя говорившего.

– Зачем? – спрашиваю я, когда мы отходим.

– Хочу знать, сколько времени требуется порту, чтобы случайность обросла очевидцами. Адмиралу понадобилось меньше четырёх часов.

Он прячет книжку, пропускает навстречу носилки с водолазным снаряжением и только потом добавляет, что моему конверту дали две недели.

– Макаров хотя бы действительно приехал в день, когда сняли броненосец, – улыбаюсь я.

– А вы действительно записали пять пароходов до атаки. Для разумного человека оба обстоятельства требуют проверки, остальным достаточно совпадения. В городе уже ищут нового чудотворца, Стужев, если не найдут в адмирале, тогда могут добраться до вас.

– Поэтому вы держите меня под следствием?

– Нет. Под следствием вы потому, что слишком много знаете и не можете объяснить, откуда. А легенду я буду портить из личной неприязни.

Ответ из штаба приходит ближе к вечеру, Макаров просит представить на следующее утро автора сводки, офицера, проверявшего морскую часть, начальника разведывательного отделения и ротмистра, ведущего дознание. Отдельной строкой флаг-офицер требует заверенную выписку из записки, составленной до нападения.

Дитрих перечитывает распоряжение дважды, складывает по прежним сгибам и убирает во внутренний карман.

– Теперь можете считать, что вас заметили.

– Вы говорите так, словно мне повезло, – не понимаю я.

– Если адмирал решит, что перед ним японский осведомитель, билет на поезд обратно вам уже не понадобится, – любезно объясняет Дитрих.

К дому Марии Феликсовны мы поднимаемся после девяти. Дверь моей комнаты распахнута, матрас лежит поперёк кровати с распоротым швом и ощупывает матрас, бельё сложено на стуле чужими аккуратными руками. У печи унтер-офицер просеивает остывшую золу совком, второй проверяет пальцами корешки книг и ставит каждую на край стола. Хозяйка стоит в проходе, прижимая к груди мою зимнюю рубаху, однако смотрит на Дитриха так, будто выбирает место, куда ударить.

– В прошлый раз вы не резали матрас, – произносит она. – Что изменилось?

– Завтра адмирал спросит, где я искал источник сведений, поэтому я не намерен отвечать, что пожалел вашу постель.

– А зачем назвали это осмотром?

– Чтобы вы открыли дверь.

Она переводит взгляд на меня, ожидая возмущения, но сердиться на Дитриха за честный обыск не получается. Если японцы действительно передавали мне сведения, искать следовало именно здесь, пока никто не успел предупредить. Ротмистр осматривает подкладку шинели, проверяет кобуру, пересчитывает патроны в нагане, после чего расписывается в перечне изъятого, где под его подписью не значится ни одной вещи.

Унтер зашивает матрас крупными стежками, от которых ткань собирается гармошкой. Мария Феликсовна молча отбирает у него иглу, распускает половину работы и начинает заново, не предложив людям даже снять шинели. Дитрих оставляет на столе копию предписания Мансурова и предупреждает, что наблюдение за домом продолжится.

– Наблюдайте с улицы, – отвечает хозяйка. – В комнату в следующий раз войдёте с чистыми сапогами.

Когда за ротмистром закрывается дверь, она долго поправляет сбитое покрывало, затем берёт приготовленный для меня ужин и ставит миску на край стола так резко, что щи выплёскиваются на блюдце.

– Это из-за японцев?

– Отчасти.

– А остальная часть?

Я смотрю на повестку из штаба командующего, которую Дитрих оставил рядом с предписанием на обыск.

– Из-за записки, которую я оставил в штабе до нападения.

– Верно написали?

– Не всё. В этом и разбираются сейчас.

Мария Феликсовна хмурится, забирает распорку из матраса и велит есть, пока не остыло. О Макарове она не спрашивает, хотя весь город говорит только о нём. Её сейчас занимает грязь на половике, распоротая постель и то, что завтра меня ведут к адмиралу после сегодняшнего обыска. Уходя, она забирает оба документа, переставляет их подальше от миски и вытирает край стола, где унтер оставил влажный след рукавом.

Конверт я придумал, чтобы Мансуров не решил, будто предупреждение сочинено уже после атаки. Эту единственную задачу бумага выполнила, зато теперь точное совпадение делает меня осведомителем японцев, а любая ошибка превращает в дурака, который угадал половину события и торгуется за остальное. Появившиеся у входа семь пароходов оставляли между подобными объяснениями узкую щель для маневра.

Накануне Мансуров предложил готовить следующие записки в трёх экземплярах, я согласился, ещё не отогрев рук после «Ретвизана». Теперь на столе лежали повестка к Макарову и разрешение на повторный обыск, а ни одна из бумаг не приближала нас к следующей японской атаке, поэтому второго конверта не будет.

Ночью из второй комнаты доносится скрипка, Иван Матвеич начинает один и тот же пассаж, ошибается на верхней ноте, возвращается к началу, пока после пятой попытки Мария Феликсовна не стучит в стену половником. Скрипка умолкает, по коридору проходит её недовольный шёпот, затем дом оседает в тишину. Я лежу на заново зашитом матрасе, слушаю редкие удары портовых молотов и вижу перед собой не лицо Макарова, а нитку на его рукаве, которую никто не снял после дороги.

За стеной начинает храпеть Иван Матвеич, до рассвета его будят дважды, оба раза он ворочается, бормочет и снова засыпает. Я каждый раз успеваю сесть прежде, чем понимаю, что грохот пришёл из гавани, а потолок по-прежнему держится на месте.

Утром двадцать пятого февраля на «Аскольде» ещё не успели разобрать дорожные ящики Макарова. Книги громоздятся на диване в адмиральском салоне, медный футляр какого-то прибора лежит под столом, в проходе матросы спорят, куда поставить сундук с картами. За переборкой ровно работает динамо, от её дрожи незакреплённое стекло временами касается рамы и тихо звенит.

Макаров принимает нас без своей свиты, усадив Мансурова со сводкой справа, Волина с журналами у дивана и Дитриха с серой папкой дознания напротив себя. Сам я остаюсь у края стола, где света из иллюминатора хватает только на руки.

Мне адмирал садиться не предлагает, придвигает ночное донесение к заверенной копии записки, прижимает оба листа ладонью, но начинает не с цифр.

– За первые сутки в Артуре я уже поднял «Ретвизан», хотя даже не видел его повреждённого борта. Вы, если верить этой сводке, потопили семь пароходов, даже не подходя к орудиям. Избавьте мой штаб от обоих подвигов.

Мансуров раскрывает рот, однако Макаров ногтем отмечает две цифры и обращается ко мне.

– Здесь пять судов, а здесь семь. С какого числа намерены начать, подпоручик?

– С семи, ваше превосходительство, – решаюсь я.

– Почему тогда написали пять?

– Число я назвал наугад, ваше превосходительство, – уверенно отвечаю я.

Карандаш Дитриха останавливается над книжкой, Мансуров поворачивает голову так резко, что воротник цепляет щёку, зато Макаров не меняется в лице.

– Повторите точнее.

– Точного числа я не знал, поэтому вписал пять наугад.

– В самой записке про догадку ничего нет.

– Это моя ошибка.

– Удобная ошибка, – говорит Дитрих. – Теперь всё, что не совпало, можно объявить приблизительной частью, а совпавшее оставить точным предупреждением.

– Именно поэтому конверт ничего не доказывает, кроме времени, когда я его запечатал.

Мансуров кладёт ладонь на сводку, не дожидаясь, пока адмирал продолжит.

– Совпало не одно только число заградителей. Дата, способ атаки, направление на главный проход, старые пароходы под каменным грузом появились в записке за две недели до нападения.

– А цемент, уход всех команд и общее число не подтвердились, – отвечает Макаров. – В отчёте это будет стоять рядом, а не в разных приложениях.

Он ждёт, пока Мансуров найдёт три места со словом «подтвердилось» и вычеркнет их, затем берёт заверенную копию.

– Дату тоже назвали наугад?

– Я рассчитал срок между первой атакой и возможной попыткой заградить вход.

– На чём строился расчёт?

– Японцам требовалось подобрать старые пароходы, нагрузить балласт, собрать команды и подвести отряд к Артуру. На подготовку я отвёл около двух недель.

– Почему именно ночь с десятого на одиннадцатое, а не соседняя?

Я задерживаю ответ ровно настолько, чтобы Дитрих успел перевернуть страницу книжки.

– Отличить одну ночь от двух соседних я не мог и выбрал её.

– Следовательно, угадали внутри рассчитанного срока, – говорит Макаров.

– Да.

Дитрих находит прежнюю запись и кладёт палец возле строки, которую уже заставлял меня объяснять после первого обыска.

– Двадцатое декабря вы обосновали так же. Месяц рассчитали, число поставили как крайнее.

– Письменные вычисления сохранились? – спрашивает Макаров.

– Нет.

– Тогда в сводке дата останется совпадением с неустановленным основанием. Вашего слова недостаточно, чтобы называть её расчётом.

Макаров поворачивается к Дитриху, который уже успел занести моё признание о числе на отдельную страницу.

– Ваша версия, ротмистр?

– Подпоручик мог получить ранний вариант японского замысла, где значились пять судов, либо знать только передовой отряд. Он мог сделать удачный расчёт по открытым признакам или попасть в дату случайно. Изменение неприятельского плана после наших проверок тоже возможно, но пленные этого не подтверждают, а перехваченных распоряжений нет.

– Источник нашли?

– Нет. Мы проверили расходы, встречи, комнату, дежурства и всех, кто при нём касался штабных бумаг. Свежих попыток связаться с ним тоже не обнаружили.

– Значит, для принятия решения я должен исходить из того, что Стужев либо скрывает источник, либо оказался удачливым человеком, который выдал догадку за расчёт. Приказывать кораблям нельзя ни в первом случае, ни во втором.

Макаров откладывает копию, но Мансуров вытаскивает из папки лист с порядком регистрации следующих записок.

– Чтобы отделить случайность от закономерности, предполагалось готовить каждое новое предупреждение в трёх экземплярах. Один оставлять у нас, два передавать в независимые штабы и вскрывать после указанного срока.

Макаров забирает у Мансурова лист, читает до конца и возвращает чистой стороной вверх.

– Конверт доказал только то, что до атаки у вас существовала определённая версия. Для дознания этого достаточно, для управления флотом бесполезно. Новых конвертов не будет.

Мансуров убирает лист без возражений, а Дитрих проводит ногтем по краю серой папки, где единственная удачная записка остаётся уликой сразу для нескольких несовместимых обвинений.

– Что именно изменили до атаки? – спрашивает Макаров.

Волин перечисляет отдельный учёт портовых шлюпок, резервную сигнализацию ракетами, проверку телефонной линии и сокращённый порядок доклада, пока адмирал не прерывает его на третьем пункте.

– Сколько времени это дало кораблю?

– Около девяти минут.

– От шести до двенадцати, – поправляю я. – Часы на береговом посту расходились с корабельными на две с половиной минуты, точнее установить не получилось.

Волин недовольно сводит брови, но подтверждает поправку, пока Макаров проводит пальцем по краю стола, где кто-то до нас нацарапал циркулем короткую дугу.

– Кто отдал приказ открыть огонь?

– Щенснович.

– Кто обнаружил суда?

– Береговые посты и сигнальщики «Ретвизана».

– Кто поднял запасную цепь после отказа паровой линии?

– Машинная команда.

– Тогда при чём здесь Стужев?

Волин отвечает, отыскав в журнале запись о первой ракете.

– Он заставил нас до атаки проверить места, где каждый считал порядок достаточным. Вопросы задавал он, решения принимали мы.

– Без этих вопросов японцы закрыли бы проход?

Я смотрю на донесение, где между семью названиями судов и шириной оставшейся воды уместились погибшие с «Ретвизана».

– Скорее всего, нет, – говорит Мансуров. – У японцев не хватило точности, несколько пароходов потеряли управление под огнём. Наши приготовления уменьшили путаницу и дали расчётам несколько минут, но приписывать им весь исход нельзя.

– Несколько минут – очень важно на самом деле! – все же не выдерживаю я попрания своих заслуг.

– Значит, предупреждение могло оказаться удачей, зато проверки не зависели от удачи, – произносит Макаров. – Вот с этим уже можно работать.

На палубе над нами срывается с рук тяжёлый ящик. Удар проходит через переборку, стекло в раме звякает, ноги сами отступают от стола, левая рука закрывает висок. Край медного футляра упирается в сапог, возвращая салон на место. Матросы наверху ругаются, волокут ящик дальше, динамо снова заполняет паузу ровным гулом.

Пока я опускаю руку, Дитрих смотрит на побелевшие костяшки, затем переводит взгляд на Макарова, но адмирал не задаёт вопроса, которого всё равно нельзя объяснить. Он вытаскивает из-под книг карту внешнего рейда и разворачивает её поверх наших бумаг.

– В приложении вы просите фактические курсы кораблей, хотя к атаке брандеров они отношения не имеют. Мансуров решил, что это новая работа, пока не дал вам журналы. Объясняйте без догадок, которые нельзя проверить.

Назвать роковую дугу, «Петропавловск» и тридцать первое марта проще, чем объяснить, почему прежняя точка уже может оказаться ложной. После ночи у «Ретвизана» русские посты смотрят иначе, японцы потеряли больше судов, а Макаров собирается выводить эскадру чаще, чем прежнее командование. Я начинаю с вопроса, на который Волин способен ответить без моей памяти.

– Аркадий Николаевич, где держались японские наблюдатели во время последних выходов наших кораблей?

Волин подходит к столу, но на карту сперва смотрит Макаров, который даёт разрешение коротким движением карандаша.

– Обычно южнее и юго-восточнее рейда, вне дальности батарей. Точные места менялись.

– Оттуда различим строй?

– При ясной погоде различимы число кораблей, общий курс и место поворота. Названия не всегда.

– Значит, копия приказа им не нужна, чтобы отметить, где эскадра замедляет ход перед возвращением?

Волин проводит ногтем вдоль входа и останавливается у протраленной воды.

– Если поворот повторится несколько раз, не нужна.

Макаров подвигает к нему карандаш, не отрывая взгляда от кальки.

– Нанесите только фактические линии, которые можете подтвердить.