Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

– Шпион?

– Разведчик.

– По-китайски другое слово?

– То же самое.

Он наконец берёт четыре рубля, разглаживает купюры на ладони, каждую рассматривает против света.

– Я могу сказать сейчас. В чайной говорят, три японца сняли склад возле Нового города. Ночью носят туда ящики.

Я убираю книжку, которую уже успел достать.

– Кто видел?

– Все говорят.

– Значит, никто. За это не заплачу.

Ван складывает деньги вчетверо, прячет за пазуху. Улыбаться он перестаёт.

– Ты вчера заплатил лодка, сегодня не платишь хороший рассказ. Трудный человек.

– Хороший рассказ мне не нужен.

– Что нужен?

– Тот, который можно проверить.

Он кивает на мою книжку, всё ещё открытую на чистой странице.

– Имя, место, день.

– И кто ещё подтвердит.

– Это дороже.

– Знаю.

Ван уходит между сараями, не попрощавшись. Через несколько шагов останавливается и бросает через плечо:

– Завтра чайная у рыбного рынка. Когда темно. Может имя будет.

Только после его ухода замечаю мастерового Дитриха. Он стоит у бочки на другом конце пристани и чистит яблоко длинным складным ножом. Кожура на всем яблоке ни разу не рвётся, с ножом он хорошо умеет.

В отделение возвращаюсь после семи. Писари ушли, сапёрный поручик спит, положив голову на свод постановлений. У Мансурова горит лампа. Дитрих сидит на подоконнике и ест то самое яблоко, очищенное одной лентой.

Я кладу перед ними четыре листа. На первом цепное заграждение, на втором связь сигнального поста, дальше прожекторы, дежурные катера, склады. Возле каждого времени стоит фамилия. Лапшин, Егор Коротков, мичман Бекетов, сигнальщик первой статьи Суровцев. Если Дитрих отправит людей сейчас, до полуночи проверит половину.

Мансуров читает медленно. На третьем листе берёт красный карандаш, обводит часы, указанные двумя разными постами, проводит между ними линию.

– Здесь один прожектор погас в час десять, а соседний пишет, что он работал до половины второго.

– Первый считал по прекращению света, второй по приказу выключить. Между приказом и исполнением прошло двадцать минут, потом лампу зажгли снова без записи.

– Кто подтвердит?

– Два сигнальщика и электрик. Фамилии внизу.

Дитрих перелистывает схему заграждения и задерживает палец на строке расходов.

– Лаоси вы заплатили четыре рубля.

– За погибшую лодку.

– Из секретных сумм?

– Из аванса. В расписке напишу.

– За личный долг из казённых денег?

– За право снова с ним разговаривать. Личный долг составлял сто рублей, четырьмя я его не закрыл.

Дитрих смотрит на Мансурова, ожидая решения.

– Оставьте. Мне интересно, как казначей это проведёт.

Мансуров дочитывает последний лист, складывает бумаги ровной стопкой.

– Это не разведка. Это опись беспорядка.

– Беспорядок тоже помогает противнику.

– Помогает, – соглашается он. – Завтра пройдёте всё ещё раз с портовым офицером. Ничего не исправляете сами. Записываете, что он обещал сделать и когда. Копию схемы я отправлю начальнику штаба без вашего имени.

Он отпирает нижний ящик стола. Внутри лежит небольшой несгораемый ларец, ещё пахнущий фабричной краской. Мансуров открывает его вторым ключом. Запечатанный конверт лежит поверх двух папок; сургуч цел, карандашные линии на клапане не разошлись.

– Для того, что лежит в ларце, у вас пока один источник, Стужев. Вы сами. Самый неудобный источник из всех, какие мне попадались.

– Через две недели появятся другие.

– А если не появятся?

На стене висит календарь с сегодняшней датой, двадцать восьмым января. До одиннадцатого февраля остаётся четырнадцать листков; каждый отрывают утром, и ни один нельзя пропустить.

– Тогда вскроете конверт при мне, – отвечаю я. – Дитрих получит повод закончить разговор, который начал на дороге.

– Думаете, он ждёт повода?

– Нет. Он ждёт, когда повод станет убедительным.

Дитрих доедает яблоко, заворачивает огрызок в ленту кожуры и прячет в карман, чтобы не оставлять в комнате ничего своего.

Мансуров закрывает ларец. Сначала поворачивает один ключ, затем второй, каждый замок щёлкает отдельно. Конверт остаётся внутри вместе с ночью, которой ещё нет. На календаре над столом шевелится нижний листок, до февраля ему не хватает четырёх дней.

Глава 6

Вчера Мансуров запретил мне что-либо исправлять самому. К двум часам ночи я нахожу в его приказе щель.

Записывать он не запрещал.

Портовая контора давно опустела. Дежурный трижды прочёл предписание Мансурова, запер шкаф с секретными схемами, зато выдал хозяйственные журналы. Теперь он храпит за стеной, изредка задевая сапогом пустое ведро. В печи оседают последние угли, на окне изнутри нарастает лёд. Я сижу за столом Волина, перебирая ведомости, которые утром должен проверить вместе с ним. Цепь, сигнальные посты, склады, дежурные катера. На каждом листе всё исправно до следующей строки, где исправность обещают восстановить.

Над столом висит карта Талиенванского залива. Две синие линии перерезают его поперёк, оставляя узкий проход между островами. За двое суток «Енисей» уложил там триста двадцать мин. В бумагах его называют минным транспортом, хотя ничего мирного он не перевозит. Чёрные шары катятся по рельсам к кормовым портам, падают за борт через отмеренные промежутки, после чего море снова выглядит пустым.

В погребах осталось восемьдесят две мины. С рассветом Степанов выведет из Дальнего иностранные пароходы, запутает наблюдателей несколькими лишними поворотами, затем закроет оставшийся проход в северной линии и усилит южную. Вчера при постановке одна мина уже всплыла. В суточном рапорте этому отвели строку, не длиннее остальных. Сегодня транспорт опустеет, поднимется над водой, подставит свежему ветру высокий борт.

Тогда одна мина всплывёт.

В прошлой жизни Степанов приказал расстрелять её с кормы. Власьев предложил дождаться ослабления ветра, Хрущов дважды предупредил о сносе, но тяжёлый корпус уже полз к первой линии собственного заграждения. Взрыв разорвал борт под мостиком. Через четверть часа над водой остались шлюпки, люди и перевёрнутый корпус второго парового катера, чья машина лежала в портовой мастерской.

Я не помню положения той мины с точностью до сажени, да теперь оно ничего не значит. Ветер может повернуть, зажим на катушке не обязан сломаться второй раз. Останавливать постановку по рассказу сухопутного подпоручика никто не станет. Мне и не нужно её останавливать. Нужно поставить рядом три обыкновенных факта, которые по отдельности никого не пугают, а вместе заставят морского офицера хотя бы поднять голову от журнала.

Первый факт лежит в копии вчерашнего рапорта «Енисея». При постановке всплыла одна мина, работу продолжили. Способ уничтожения и положение транспорта дежурный в выписку не перенёс.

Второй находится в ремонтной ведомости. Машину парового катера № 2 с «Енисея» сдали в мастерские за три дня до войны. Её разобрали, новый золотник обещали выточить к пятому февраля. Под сроком расписался машинный кондуктор Фёдор Климов, принявший механизм на берегу. Корпус катера остался на корабле, как и положено имуществу, которое ничего не может сделать без снятой машины.

Третий приходит из Дальнего в половине первого. Сигнальная вышка сообщает о северо-восточном ветре, который к рассвету усилится до пяти баллов. Телеграмма предназначена портовым постам, поэтому её подшили между сведениями о льде и временем прилива.

Одна всплывшая мина, один исправный паровой катер, пятибалльный ветер. Я переписываю три строки на один лист, прижимаю его ремонтной ведомостью и иду в мастерские.

Во внутреннем бассейне ночь не наступает даже после отбоя. Под навесом гремит молот, из раскрытых ворот машинной мастерской выползает рыжий свет. На снегу лежат стальные листы, бухты троса, два снятых гребных винта. Между ними приходится идти боком, чтобы не оставить на шинели полосы мазута.

Климова нахожу у токарного станка. Ему далеко за сорок, усы поседели от металлической пыли сильнее, чем от возраста. Он держит в ладони недоточенный золотник и слушает меня, не выпуская детали. Предписание Мансурова читает дважды. В нём разрешено проверять готовность портовых средств и записывать объяснения, но ни слова не сказано о том, обязан ли машинный кондуктор давать их посреди ночи сухопутному подпоручику.

– Катер к выходу готов? – спрашиваю я.

– Если вам нужен корпус, готов. Он на «Енисее». Если нужен пар, приходите пятого числа.

Я кладу перед ним ремонтную ведомость.

Климов находит свою подпись и поворачивает лист ко мне.

– Здесь всё написано.

– Написано, когда будет готова машина. Не написано, с чем корабль выходит сегодня.

– С чем выйдет, знает Степанов.

– После аварии знать будут уже следователи. Они начнут с ваших журналов. Война идёт третий день, Фёдор Кузьмич. С этого часа каждая неисправность ждёт случая стать чьей-нибудь виной.

Он кладёт золотник на верстак. Металл ещё тёплый, вокруг него быстро темнеет масляное пятно.

– Командир знает о ремонте.

– Не сомневаюсь. Я спрашиваю не о командире. Если единственный катер нельзя будет спустить, следствие придёт сюда и спросит, кто видел разобранную машину. Вы покажете эту строку. Потом вас спросят, почему рядом нет второй.

Климов проводит ногтем по краю листа. В глубине мастерской снова ударяет молот, рабочий у станка оглядывается на нас, но тут же отворачивается.

– Вы заранее назначили следствие?

– Нет. Я заранее нашёл первого человека, которому зададут вопрос.

Климов берёт золотник и снова поворачивается к станку. Я вытаскиваю из папки чистый лист, сажусь на край верстака и пишу время. Под ним вывожу заголовок об отказе машинного кондуктора Фёдора Климова подтвердить состояние принятого в ремонт механизма.

Резец ещё не коснулся металла.

– Что вы делаете?

– Записываю ваш отказ. Ни слова о море. Вы видели предписание, сверили свою подпись, подтвердить состояние машины не пожелали. Поставьте внизу фамилию, утром Мансуров решит, имел ли я право спрашивать.

– Я вам ничего подтверждать не обязан.

– Тогда расписаться под отказом будет нетрудно.

Климов откладывает золотник медленнее, чем в первый раз. Я кладу рядом вчерашний рапорт «Енисея» и ночную телеграмму о ветре.

– Это к машине не относится.

– Поэтому я не прошу вас судить о минах. Напишите только то, за что отвечаете. Машина разобрана, на корабль не возвращалась, проба до пятого февраля невозможна. Сегодня «Енисей» располагает одним исправным паровым катером. Всё остальное прочтёт морской офицер.

– А если я не напишу?

– Отнесу отказ вместе с этими тремя бумагами. Если к вечеру «Енисей» вернётся, вы потратите утро на объяснение. Если не вернётся, объяснять придётся дольше.

В глубине мастерской снова ударяет молот. Рабочий у соседнего станка смотрит на нас, пока Климов не поворачивает голову. Тогда тот склоняется над резцом так низко, словно собирается спрятаться в стружке.

– Дайте лист.

Я рву начатый отказ пополам, но обрывки не отдаю. Климов смахивает с табурета стружку и садится. Первую строку выводит медленно, дальше перо идёт быстрее. Он не упоминает ни меня, ни мины, ни возможную катастрофу. Начальнику портовых мастерских сообщает, что машина парового катера № 2 разобрана, золотник находится в обработке, сборка и ходовая проба до пятого февраля невозможны. До возвращения механизма «Енисей» располагает одним исправным паровым катером. Последнюю фразу Климов сначала пишет, потом зачёркивает и выводит заново. В свежую погоду немедленный спуск единственного катера с борта гарантировать нельзя.

– Слова не меняли? – спрашивает он, перечитав.

– Нет.

– Тогда распишитесь свидетелем, что получили это в два часа пятьдесят восемь минут. И обрывки оставьте здесь.

Я ставлю подпись и кладу половинки отказа на верстак. Климов посыпает лист песком, стряхивает его на пол и делает вторую копию через промасленную бумагу. Одну прячет в железный шкаф, другую отдаёт мне.

В портовой конторе дежурный уже не спит. Он слышал, как я уходил, и теперь смотрит на донесение с тихой ненавистью человека, которому предлагают начать утро на два часа раньше. Я прошу внести лист в книгу входящих.

– До открытия присутствия нельзя.

– Можно записать временем приёма.

– Кто вам это сказал?

– Машинный кондуктор Климов. Если нельзя, поставьте отказ рядом с его подписью.

Дежурный перестаёт зевать. В три часа двенадцать минут донесение получает номер семнадцать. Теперь оно существует не только у меня в кармане.

Волин появляется ровно в четыре. На нём вчерашний мундир, воротник застёгнут не на тот крючок. Он приносит журнал цепного заграждения, кладёт его на стол и замечает четыре листа, разложенные по времени.

– Мы проверяем цепь, посты и склады Порт-Артура.

– Ещё портовые средства.

– Порт-Артура.

– Машину приняли здесь. Корабль с одним исправным катером стоит в Дальнем. Вчера у него всплыла мина, сегодня к рассвету обещают пять баллов.

Волин снимает перчатки, читает рапорт, телеграмму о ветре, затем донесение Климова. На номере входящей бумаги задерживает взгляд.

– Вы подняли машинного кондуктора среди ночи.

– Он был у станка.

– Разумеется. В вашем распоряжении все почему-то не спят.

– Я его не поднимал. Он отказался писать, я начал составлять отказ. После этого он решил, что донесение короче.

– Вы угрожали кондуктору расследованием аварии, которой не было.

– Я предложил ему выбрать бумагу, которую он предпочитает увидеть в таком расследовании.

Волин перечитывает последнюю фразу Климова, проводит пальцем по зачёркнутому месту, где тот несколько раз начинал слово «немедленный».

– Здесь нет просьбы выделить катер. Только состояние машины.

– Именно этого я от него добивался.

– Наконец-то вы заставили человека не написать лишнего.

Он складывает бумаги, но не возвращает их. Ночную телеграмму оставляет сверху.

– Теперь объясните, зачем мне всё это.

– Не могу. Я сухопутный подпоручик. Могу только спросить, опасны ли вместе всплывшая мина, один катер и такой ветер.

– По отдельности нет. Мины всплывают, машины ремонтируют, ветер не спрашивает разрешения.

– Поэтому листы лежат отдельно. Сложите их сами.

Волин разворачивает карту Дальнего. Вчерашние линии нанесены синим карандашом, северная обрывается возле острова. Последнюю часть перенесут на берег после возвращения «Енисея». Пока транспорт работает, с сигнальной вышки видят его дым и мачты, но не знают, с какой стороны от нанесённой черты его сносит.

– Первый катер у Степанова исправен, – говорит Волин.

– Его можно спустить при пяти баллах?

– Можно разбить о борт. Поэтому Степанов, скорее всего, не станет.

– Тогда для чего он нужен рядом с минным полем?

– Для того же, для чего любая шлюпка. Не продолжайте. Вы не знаете, о чём спрашиваете.

– Знаю. Я спрашиваю вас.

Волин берёт циркуль, ставит одну ножку у острова, вторую на краю северной линии. Несколько секунд переносит расстояние по карте, потом открывает вчерашний рапорт «Енисея» и снова читает строку о всплывшей мине.

– Отдельный катер можно держать снаружи поля, – произносит он уже не мне. – Он снимет положение транспорта по береговым створам, примет кальку законченной линии и обозначит мину, если та всплывёт. Корабельную шлюпку спускать не потребуется.

– Значит, листы всё-таки складываются.

– В технический вопрос. Не в приказ. Выходом «Енисея» распоряжается Степанов, портовыми катерами ведает Дальний, наше предписание заканчивается здесь.

– Тогда зарегистрируйте, что вопрос остался без ответа.

Волин смотрит на номер донесения, потом на часы. До поезда остаётся сорок минут. Выражение его лица меняется не от доверия ко мне. Просто зарегистрированную бумагу нельзя превратить обратно в разговор у печки.

– Разбудите Мансурова сами.

– Он ночует в отделении.

– Я уже начинаю этому сочувствовать.

Мансуров принимает нас в дальней комнате, где днём за картой Квантуна прячут узкую походную кровать. На плечи наброшена шинель, перед ним дымится стакан. Писарь успел принести чай, но забыл ложку. Мансуров размешивает сахар ножом для бумаг, пока читает донесение Климова.

– Вчера я приказал проверить Порт-Артур, – произносит он. – Сегодня подпоручик приносит мне ветер в Дальнем.

– Телеграфист подшил его к портовым сведениям.

Я показываю время телеграммы и вчерашний рапорт. Мансуров проводит ногтем по отметке о приёме, затем по входящему номеру донесения Климова.

– Чего вы добиваетесь?

– Чтобы морской офицер решил, нужна ли мера предосторожности, – отвечаю я.

– Морской офицер сидит рядом. Почему он ещё не решил?

– Потому что решение не в моей власти, – говорит Волин. – Можно обеспечить внешнее наблюдение, не вмешиваясь в постановку. Для этого нужен портовый катер в Дальнем и разрешение морского штаба.

Мансуров отодвигает стакан.

– Техническая необходимость есть или подпоручик удачно расставил страшные слова?

Волин не спешит с ответом. Сначала кладёт на карту линейку, сверяет расстояние до северной линии, затем на полях рапорта записывает ожидаемую осадку после расходования оставшихся мин, угля и воды.

– К полудню «Енисей» станет легче на груз восьмидесяти двух мин и их якорей, израсходует часть угля и воды. Борт поднимется, снос усилится. При пятибалльном ветре спускать его катер рядом с заграждением опасно. Портовое судно можно держать снаружи. Оно независимо снимет пеленги, передаст на вышку законченную линию, при необходимости обозначит всплывшую мину. Командиру «Енисея» оно не подчиняется и в постановку не вмешивается.

– Если ничего не случится?

– Дальний получит полную схему до возвращения транспорта, мы проверим связь между кораблём и вышкой. Катер потратит полдня и немного угля.

– Если мина всплывёт?

– Её положение возьмут снаружи. Степанов сможет оставить её до ослабления ветра, не спуская шлюпки.

– Передайте это в Дальний по телеграфу.

– Распорядиться приготовить катер можно по проводу. Передать секретную кальку заграждения и заставить портового чиновника оценивать снос минного транспорта нельзя. Тот, кто выйдет за линию, должен видеть текущую схему, уметь положить на неё пеленги и отвечать за вывод. Из нашего отделения это могу сделать только я.

– Значит, ехать должен морской офицер.

– Так точно.

Мансуров поворачивается ко мне.

– А вы зачем?

Ответить я не успеваю.

– Для записи, – говорит Волин. – Мне придётся держать компас, наносить точки и руководить сигналами. Нужен человек, который отдельно запишет время каждого пеленга, поднятого флага и ответа с «Енисея». Стужев видел исходные журналы, поэтому сможет сверить их с записями в Дальнем. Приказывать на катере он не будет.

– Вы только что нашли ему работу.

– Я нашёл работу писцу. Если он откроет рот не для доклада времени, это попадёт в рапорт.

Мансуров берёт чистый бланк. Проект предписания умещается в восьми строках. Волину поручено проверить в Дальнем передачу сведений о минных постановках на сигнальную вышку, во время окончания работ провести независимое определение положения транспорта и испытать связь с берегом. Стужев назначается для ведения отдельного журнала проверки и сверки времени. В случае необходимости разрешается воспользоваться одним портовым паровым катером.

– Моей подписи хватит, чтобы посадить вас в поезд, – говорит Мансуров. – Катер в Дальнем по ней не отдадут.

Он поворачивает бланк к Волину. Тот перечитывает рапорт о всплывшей мине, ночную телеграмму, снова открывает донесение Климова. Лишь после этого пишет под текстом, что проверка на месте необходима. Портовое судно должно находиться вне заграждения, принимать пеленги и сигналы, не вмешиваясь в распоряжения командира «Енисея». Волин ставит подпись и возвращает перо Мансурову.

Писарь уносит бумаги дежурному морскому офицеру при штабе наместника. Пока ждём, Мансуров допивает чай, Волин застёгивает воротник на правильный крючок. Через семь минут бланк возвращается с короткой резолюцией синим карандашом и штабной печатью. Проверить немедленно, при необходимости воспользоваться одним портовым катером. Ни моей фамилии, ни объяснения причин в резолюции нет.

– Подпоручик Стужев сверяет журналы, записывает пеленги, сигналы, фамилии и время, – говорит Мансуров. – Морскую часть решаете вы. Любая попытка Стужева распорядиться кораблём, людьми или флажком попадает в ваш рапорт дословно.

– С удовольствием, – отвечает Волин.

– Начальству Дальнего ничего не доказывать. Покажете резолюцию, возьмёте катер под расписку и вернёте после проверки.

Мансуров протягивает мне ночную телеграмму.

– Вы подняли отделение, поэтому доведёте запись до конца. Если морская необходимость существует только у вас в голове, следующие две недели будете переписывать портовые журналы от руки.

– Слушаюсь.

Когда мы выходим, чернила на предписании ещё блестят. До поезда остаётся двадцать три минуты.

В Дальний прибываем в начале седьмого. Паровоз не успевает остановиться, а над молами уже виден дым «Енисея». В шесть транспорт снялся с якоря, вывел коммерческие суда, теперь ходит перед входом широкими, нарочно путаными галсами. Где именно лежат боевые мины, с берега не должен понять никто.

Станционную площадь пересекаем бегом. Волин впереди, шинель распахнута, под мышкой зажата папка Мансурова. Я отстаю на десяток шагов, холодный воздух режет грудь так, словно между рёбрами вставили тупой нож. Возле портовой конторы часовой останавливает меня за рукав. Волин успел пройти по предписанию, моя фамилия стоит в последней строке, которую приходится читать отдельно.

– А вы куда?

– Сверять журналы.

Часовой отпускает ткань с явным сожалением.

Сергей Матвеевич Бельский находится в сигнальной комнате. Два окна выходят на залив, третье покрыто картами, приколотыми прямо к раме. На столе лежит вчерашняя схема. Северная линия обрывается в пяти кабельтовых от острова, южный проход перечёркнут тремя карандашными чертами. Того, что «Енисей» ставит сейчас, на берегу нет.

Бельский оказывается невысоким человеком с гладко зачёсанными волосами и воспалёнными глазами. Он читает предписание, после чего дважды поправляет пенсне. Второй раз делает это уже без необходимости.

– Окончательную кальку капитан второго ранга сдаст по возвращении, – говорит он. – Работа продолжается. Откуда ей здесь взяться?

– Сегодня морской штаб приказал принимать пеленги во время постановки, – отвечает Волин.

– Штаб не прислал катер вместе с приказом.

Волин просит журнал портовых судов. Бельский не двигается.

– В Дальнем два исправных паровых катера, – говорю я. – Первый под парами у восточного мола, второй дежурит у угольной пристани.

Бельский смотрит не на меня, а на Волина.

– Подпоручик уже проверял мои журналы?

– Он читал копию в Артуре, – отвечает Волин. – Здесь проверять буду я. Покажите журнал.

Бельский достаёт его из нижнего ящика. У обоих катеров отмечены разведённые пары, запас угля, фамилии старшин. Первый предназначен для связи с внешним рейдом, второй должен оставаться возле пожарной команды.

– У «Енисея» есть собственный паровой катер, – говорит Бельский. – Даже два по табелю.

– У второго машина в ремонте, – отвечает Волин. – Это известно командиру, нарушения нет.

– Тогда тем более непонятно, зачем отдавать ему третий. Первый катер исправен.

– Его придётся спускать с высокого борта при пятибалльном ветре. Портовый катер выйдет из гавани своим ходом, останется снаружи заграждения и будет определять положение транспорта независимо от него.

– Для определения положения есть штурман «Енисея».

– На самом «Енисее». Проверка называется независимой именно потому, что второй пеленг снимают не с его палубы.

Бельский снимает пенсне. Без него глаза кажутся старше всего лица.

– В предписании сказано «при необходимости». Необходимость определяет морской офицер, а не писец Мансурова.

– Верно, – говорит Волин.

Он садится к краю стола, освобождает место между журналом и чернильницей, пишет три строки. Вчера при постановке всплыла мина. Сегодня ожидается пятибалльный ветер. Отсутствие второго действующего катера на «Енисее» делает внешнее средство связи и независимый пеленг технически необходимыми до окончания работ. Под заключением Волин ставит время и подпись.

– Теперь портовый катер.

Бельский читает заключение, потом резолюцию морского штаба. Оспорить первую бумагу можно было бы с её автором, вторую приходится исполнять.

– Если первый уйдёт, в гавани останется один паровой катер.

– Второй остаётся у пожарной команды.

– При появлении неприятеля одного не хватит.

– При появлении неприятеля я верну первый по вашему сигналу. До этого он числится за мной.

Волин подвигает к себе журнал и пишет расписку о временном приёме катера, угля, компаса и команды. Под последней строкой принимает личную ответственность за возвращение судна либо объяснение его утраты. Бельский перечитывает расписку медленнее, чем штабную резолюцию.

– До темноты, – говорит он.

– Если проверка позволит.

Первый портовый катер стоит у восточного мола с разведёнными парами. К восьми часам он принимает уголь, сигнальные флаги, ручной компас, свёрнутую кальку вчерашних линий. По требованию Волина на борт садятся сигнальщик и старший комендор с винтовками. В журнале выход называют проверкой связи, передачей схемы и независимым определением положения минного транспорта. Бельский ставит подпись под каждой строкой, долго сушит чернила песком.

– Подпоручик останется здесь, – говорит он, когда я ступаю на сходни.

Волин раскрывает предписание.

– Подпоручик ведёт отдельный журнал до окончания проверки.

– На катере есть сигнальщик. Он умеет записывать время.

– Сигнальщик работает с флагами. Я беру пеленги и наношу их на кальку. Стужев записывает момент каждого измерения, сигнал и ответ. В Артуре он сверит их с вашим журналом.

– Для этого можно дать ему место у окна.

– Нельзя. Тогда у нас будут береговые записи без независимого журнала на воде. Именно их полноту приказано проверить.

Бельский смотрит на мою книжку, затем на строку предписания, где перечислены обязанности писца. Возражать дальше значит задерживать исполнение уже не просьбы Стужёва, а подписанного Волином морского заключения. Он отходит от сходней. Моя книжка торчит из кармана так, чтобы её было видно с мола.

За молами начинается зыбь. Нос катера поднимается до серого неба, потом проваливается, винт на секунду выходит из воды, машина взвизгивает на холостом ходу. У первого острова меня выворачивает через борт. Волин ждёт, пока я умоюсь ледяными брызгами, и подаёт чистый конец ветоши.

– В отчёт записывать?

– Время поставьте точно.

– Восемь двадцать семь.

– Свидетелей шестеро.

Первый остров остаётся за кормой, но внешней кромки заграждения мы достигаем почти час спустя. Ветошь пахнет машинным маслом. Я вытираю рот и остаюсь у борта, потому что в середине катера качает сильнее.

Впереди, за полосой рваного дыма, движется «Енисей». На корме люди работают у минных скатов, одинаковые чёрные шары один за другим исчезают за бортом. Между каждым падением транспорт проходит отмеренное расстояние. Море сразу закрывает след, оставляя только бурую пену от винтов.

Мы не приближаемся. Старшина ведёт катер вдоль внешней стороны заграждения, Волин берёт пеленги на острова и дважды произносит каждое число. Я записываю показание, время, сочетание поднятых флагов. Сигнальщик только после этого передаёт их на вышку. Ответ с берега ложится в соседнюю графу. После каждой законченной линии «Енисей» поднимает условный сигнал, на береговую схему ложится новая черта. Ради этой второй записи нас выпустили из гавани. Всё остальное пока существует только у меня в голове.

Южный проход транспорт закрывает без происшествий. К десяти часам я начинаю сомневаться не в памяти, а в праве требовать от мира точного повторения. Вчерашняя ночь уже изменилась. Другой порыв ветра мог прижать минреп к борту, другой матрос сильнее затянуть зажим, другая волна не дать мине подняться. Тогда мы вернёмся с обычной калькой, Волин приложит к ней донесение Климова, Мансуров прочитает фамилии и время. Проверка всё равно останется необходимой, только причина, ради которой я её затеял, исчезнет вместе с последней миной под водой.

Около одиннадцати «Енисей» переходит к северной линии. До острова меньше мили, ветер дует вдоль берега, набирая силу. Волин дважды велит старшине увеличить расстояние, хотя между нами и транспортом лежит чистая вода. На кальке она чистая. Под катером восемьдесят саженей глубины, которых я не вижу, а невидимая мина пугает сильнее той, что торчит на поверхности.

К полудню кормовые скаты «Енисея» пустеют. Матросы убирают крепления, офицер на мостике смотрит назад в бинокль. Транспорт проходит ещё несколько кабельтовых, после чего на юте начинается движение. Люди бегут к правому борту, один показывает рукой в воду.

Я замечаю мину только на гребне волны. Чёрная полусфера поднимается, блестит мокрым боком, затем пропадает. Через несколько секунд появляется снова уже дальше, будто море на короткое время открывает глаз.

Когда на «Енисее» снимают чехол с кормового орудия, Волин опускает бинокль.

– Сигнал на транспорт. Портовый катер готов принять положение мины и уничтожить её после выхода корабля из заграждения.

Сигнальщик лезет к фалам. Ветер вырывает полотнища из рук, флаги захлёстываются вокруг троса. Он распутывает их зубами, поднимает сочетание снова. На «Енисее» отвечают не сразу. Когда под кормовым мостиком наконец появляется ответный флаг, Волин читает его через бинокль.

– «Вижу». Больше ничего.

Транспорт сбавляет ход. На ют выносят винтовки, первый выстрел уходит коротко, второй поднимает брызгу за миной. Затем вступает сорокасемимиллиметровое орудие. Звук доходит до нас позже всплеска, плоский, почти без эха. Мина исчезает между волнами, появляется снова.

«Енисей» начинает подаваться кормой к ней.

Я обеими руками держусь за мокрый поручень. Здесь заканчивается всё, что удалось подготовить. Катер находится рядом, схема лежит у Волина, предложение передано. Командовать чужим кораблём он не может, я не могу командовать даже нашим.

– Они входят между линиями? – спрашиваю я.

– Пока нет.

Волин отвечает, не отрываясь от компаса. Старшина удерживает катер носом к волне, машина работает с перебоями. Каждый раз, когда нас поднимает, транспорт смещается относительно далёкой горы Самсон. Сначала я решаю, что движемся мы. Волин достаёт циркуль, отмечает положение на кальке, ждёт следующего подъёма.

– Насколько?

Он не отвечает. Ещё один пеленг, карандашная точка ложится левее первой. Между ними меньше ногтя, на воде это сотни шагов.

Орудие стреляет снова. Корму «Енисея» заволакивает дымом, ветер прижимает его к самой палубе. Когда дым срывает, транспорт оказывается ближе к берегу.

– Сигнал, – говорит Волин. – «Ваш пеленг изменяется. Вас сносит к первой линии». Передать числа.

Я записываю два пеленга и время первого предупреждения. Флаги уходят вверх. С «Енисея» отвечают «понял», однако стрельба не прекращается. Ответ тоже появляется в журнале. На мостике мелькают люди, один перебегает с кормы к компасной площадке. Наверное, Хрущов проверяет пеленг. Отсюда нельзя разглядеть лица. Власьев должен сейчас говорить Степанову то же самое, что говорил в другой жизни, но на этот раз за его спиной виден дым нашего катера. Безопасный выход не приходится воображать.