Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Подождите здесь, ваше благородие.

Глава 12

Командир «Смелого» выходит к сходне без фуражки, на ходу застёгивая воротник кителя. За ним тянется вахтенный с жестяной кружкой, но лейтенант забирает у него только свёрнутые перчатки и останавливается по другую сторону цепи.

Я пришёл сюда не потому, что тридцать дней берёг единственно верную мысль до последних трёх часов. До сегодняшнего утра у меня не было самой задачи. Я знал только конец. «Страшный» отстанет, примет японцев за своих и погибнет. Следом Макаров выведет эскадру, после чего вода сомкнётся над «Петропавловском». Память не сохранила ни приказа, ни строя, ни той минуты, когда ещё можно вмешаться. Попробуй я предупредить раньше, всё свелось бы к туманному «когда-нибудь ночью этот миноносец потеряется». После записки о пяти пароходах и обысков такое пророчество не изменило бы приказа, зато вернуло бы меня под постоянный караул.

Сегодня через мой стол впервые прошёл настоящий лист ночной разведки. В нём сошлись дата, «Страшный» со «Смелым» в хвосте строя и распоряжение закрыть кильватерные огни. Только тогда память о гибели превратилась из рассказа о будущем в проверяемую недоговорённость действующего приказа.

Сначала я сделал то, на что имел право. Отметил в журнале условие о закрытии огней, а к копии приложил вопрос о едином порядке действий для корабля, потерявшего из виду передний мателот до места сбора. Дежурный писарь не принял лист без подписи начальника отделения, поскольку изменение походного приказа не входило в наше ведение. Волина я не застал, его вызвали на Золотую гору с картами ночных пеленгов. Посланный туда унтер вернулся с устным ответом Мансурова. Вопрос рассмотрят после подтверждения морской частью. К готовящемуся отряду без вызова не обращаться. Копия осталась у меня, а журнал попали лишь время попытки передачи да отказ писаря.

Законный путь шёл через Мансурова в морскую часть, затем к Бубнову, от него к командирам. В обычный день он занял бы несколько часов, зато был бы единственно правильным. Сегодня до выхода оставалось меньше трёх, а на миноносцах уже разводили пары. После отхода приказ пришлось бы исправлять фонарём сквозь дождь. Я мог подчиниться, дождаться возвращения, утром доказать всё по фактическим курсам. Если бы вернулись все.

Поэтому сходня «Смелого» была не первой попыткой, а последней. Сюда я пришёл после очередного отказа, когда вопрос ещё можно было задать человеку, которому ночью предстояло отвечать на него кораблём. Бахирев мог велеть прогнать меня, тогда оставалось бы лишь смотреть вслед. Если выслушает, за самовольство я заплачу после выхода. Другого хода уже нет.

– Вы спрашивали, как я увижу поворот отряда после того, как головной закроет огонь?

– Так точно.

– Какое отделение?

– Разведывательное отделение штаба крепости.

– Кто вас прислал?

До этого вопроса я успел дойти один. Дальше начиналась та часть, ради которой человек обычно придумывает начальника, поручение или хотя бы недослышанную фамилию.

– Никто.

Михаил Коронатович Бахирев перестаёт застёгивать воротник.

– Повторите.

– Я пришёл самовольно.

На Тигровом Хвосте разводят пары восемь миноносцев, угольные вагоны стоят поперёк проезда, с «Расторопного» требуют маслёнку, которую кто-то унёс на «Сторожевой», а до выхода остаётся меньше трёх часов. Сухопутный офицер с калькой под мышкой и признанием в самовольстве занимает в этом порядке место между оборванной ручкой ящика и потерянной маслёнкой.

Я подаю голубой пропуск. Бахирев читает о сборе фактических курсов, переворачивает картон и проводит ногтем по печати.

– Здесь разрешено записывать, где корабли прошли, после возвращения. Про сегодняшнее распоряжение и право лезть к командиру перед выходом здесь ничего нет.

– Нет.

– Тогда какого пехотный подпоручик явился к миноносцу, куда его никто не посылал?

– Если дождь закроет головной огонь, два последних корабля могут не увидеть поворота.

Бахирев смотрит на кальку, потом на часового.

– В портовую контору. Соединиться с разведывательным отделением. Спросить, направляли ли к ночному отряду подпоручика Стужева. Фамилию передайте по буквам.

Вахтенный передаёт кружку матросу и уходит между вагонами. Пропуск Бахирев не возвращает.

Последние недели за мной уже не ходил мастеровой с чересчур хорошо начищенными сапогами. После обысков, за которыми последовали двенадцать дней пустых проверок, наружное наблюдение заменили пропуском, подписями в журналах и обязанностью объяснять каждый использованный лист. Мне разрешили ходить одному. Между возможностью прийти и правом вмешаться оставалась щель. Ею я воспользовался.

Бахирев закрывает эту щель пальцем, прижавшим мой пропуск к ладони.

– Пока соединяют, говорите. Одним предложением.

– В приказе велено закрыть кильватерные огни при подходе к островам. «Страшный» и «Смелый» идут последними. Если передний мателот повернёт в дожде, а его кормовой огонь исчезнет, по какому сигналу последние два корабля узнают о повороте?

– Увидят сигнал головного.

– Если не увидят?

– Повторит промежуточный.

– В какой последовательности и что делать до повторения?

Бахирев не отвечает. За его плечом торпедисты стягивают брезент с аппарата, пока у кормового фонаря парусник примеряет новый чехол. Каждое действие кому-то назначено. Только у потерянного огня нет назначенного продолжения.

– Вы заранее решили, что потеряется мой корабль?

– Я увидел последние два названия и условие о закрытии огней. Этого достаточно для вопроса.

– Для вопроса, – повторяет Бахирев. – Старшего сигнальщика сюда.

Сигнальный квартирмейстер приходит с закопчённым стеклом кормового фонаря в руках. Бахирев спрашивает, что тот станет делать, если передний мателот закроет огонь прежде, чем до «Смелого» дойдёт сигнал поворота.

– Повторю вызов, ваше благородие.

– Ответа нет.

Квартирмейстер косится на таблицу, висящую внутри тамбура.

– Уменьшу ход, чтобы не наскочить.

Рулевой, вызванный следом, отвечает иначе. Он сохранит курс, пока не увидит землю, ведь остановившийся ночью миноносец скорее найдёт товарища форштевнем, чем фонарём. Мичман, услышав последние слова, выбирает третий путь, собираясь повернуть к Саньшантао, где после атаки назначен сбор. Что делать кораблю, потерявшему колонну ещё до островов, в приказе не сказано.

Я записываю три ответа один под другим, Бахирев забирает книжку.

– Какого ответа добивались?

Вопрос поставлен так, чтобы вместе с ответом я принял ответственность за восемь кораблей. Я уже делал это с конвертами, когда думал, что знание конца даёт право перескочить через середину.

– Его должны выбрать морские командиры. Я могу только показать место, где один приказ превращается в три.

Из-за вагонов возвращается вахтенный. Теперь кружки у него нет, зато в руке сложенный вдвое лист с карандашной строкой.

– Из отделения ответили, ваше благородие. Подпоручика Стужева к отряду не направляли. На корабли не допускать, пропуск изъять, задержать у сходни. За ним выслан ротмистр Дитрих.

Бахирев сравнивает сообщение с голубым картоном, словно один из них ещё может оказаться поддельным.

– Вы знали, что ответят именно так?

– Знал.

– И всё же пришли.

Бахирев передаёт пропуск вахтенному, но мою книжку оставляет у себя.

– Подпоручика с места не выпускать. Оружия не отбирать, пока не потребует ротмистр. На корабль не пускать ни под каким предлогом.

Мне указывают на перевёрнутый ящик у складской стены. Гауптвахты здесь нет. Рядом грузят уголь, в двух шагах проходят матросы, часовой не приставляет штык. Но стоит мне подняться, вахтенный перестаёт смотреть на сходню и поворачивается всем корпусом. Свобода кончается не решёткой, а одним человеком, которому приказано не дать сделать третий шаг.

Бахирев уходит по настилу к «Сторожевому», держа мою книжку под мышкой. Я не вижу его доклада Бубнову, не слышу четвёртого ответа Юрасовского со «Страшного», предложившего застопорить машину и ждать отряд. Не вижу, как за Елисеевым посылают на «Боевой». До меня доносятся лишь отдельные команды да три коротких проблеска, когда на кораблях начинают проверять фонари.

Вскоре приезжает Дитрих в пролётке, которую извозчик не успевает остановить у ворот. Лошадь проходит ещё несколько саженей, ротмистр спрыгивает на ходу и возвращается пешком. Следом из-за складов появляется Бахирев.

Он отдаёт Дитриху мой пропуск и книжку.

– Ваш подпоручик явился без распоряжения, использовал служебную бумагу не по назначению и вмешался в подготовку отряда.

– До этого места наши мнения совпадают, – отвечает Дитрих.

– Тогда запишите и остальное. Я спросил троих на своём корабле и получил три разных действия. Бубнов спросил четвёртого командира и получил четвёртое. Сейчас приказ переделывают.

– Вы просите отпустить его?

– Нет. Забирайте. Если вопрос оказался пустым, я сам бы подписал требование о гауптвахте. Но пустым он не оказался. Если в вашем протоколе останется только самовольство, я напишу второй рапорт.

Дитрих кладёт книжку поверх пропуска и впервые смотрит на меня.

Бахирев возвращается на корабль. Цепь размыкают не для меня, а чтобы пропустить тележку с угольными мешками.

На Золотой горе Дитрих выкладывает перед Мансуровым голубой пропуск, сообщение от пристани, мою книжку. Сам я остаюсь стоять у двери.

– Мы сняли наружное наблюдение, чтобы вы могли работать, – говорит ротмистр. – Вы приняли отсутствие провожатого за отсутствие ограничений.

– Нет. Я рассчитывал успеть раньше, чем ограничение сработает.

– Это вам удалось.

Мансуров читает сообщение с тремя ответами, не поднимая головы.

– Каким образом сегодняшнее распоряжение оказалось у вас?

– Такие листы проходят через меня для последующей прокладки фактических курсов. Я зарегистрировал приказ, увидел порядок кораблей и условие о закрытии огней.

– То есть доступ был законным, а использовали вы его не по назначению.

– Так точно.

Волин забирает книжку, проводит ногтем по названиям «Страшный» и «Смелый».

– Вы могли прийти ко мне.

– Я приходил. Вас уже вызвали сюда. Писарь не принял вопрос без вашей подписи, посланный унтер вернулся с ответом Мансурова ждать подтверждения морской части. До выхода осталось меньше трёх часов.

– Поэтому вы решили сэкономить время за наш счёт.

– За свой.

– Счёт пока выписывает начальство, – отрезает Мансуров.

Телефон звонит прежде, чем он придвигает чистый бланк. Дежурный соединяет с портовой конторой, где требуют Мансурова лично. В трубке трещит, голос приходится переспрашивать дважды. Мансуров что то записывает, потом закрывает ладонью раструб.

– Бубнов.

Разговор продолжается ещё минуту. Из ответов Мансурова мы слышим только «да», «задержан», «нет, взыскание не наложено», «повторите последнее». Закончив, он вешает трубку и поворачивает лист к Дитриху.

– Капитан второго ранга Бубнов просит занести дословно: «Подпоручик Стужев поступил самовольно и превысил назначение пропуска. Одновременно поставленный им вопрос обнаружил отсутствие общего порядка действий при потере кильватерных огней. Лейтенант Бахирев получил три различных ответа, я – четвёртый. Дополнение к приказу составлено и проверяется. До возвращения отрядов прошу взыскания не налагать. Рапорт о нарушении и пользе сообщения представлю одним документом».

Дитрих переписывает текст, не сокращая ни одного слова.

– Он не просит освободить вас, – замечает Мансуров.

– Я слышал.

– Хорошо, потому что освобождать вас никто не собирается. До возвращения отрядов останетесь на Золотой горе в распоряжении отделения под личную ответственность ротмистра Дитриха. Пропуск приостановить. На корабли и портовые посты не допускать. С горы без приказа не спускаться.

Дитрих перечёркивает срок на голубом картоне. Ниже выводит «Действие приостановлено», ставит время и подпись.

– Гауптвахту отложили не за заслуги, – говорит он. – Два морских офицера потребовали, чтобы сначала проверили результат. Если ночью ни один огонь не потеряется, у Бубнова останется только рапорт, а у вас – самовольство.

– А если потеряется?

– Тогда самовольство останется всё равно.

Перед половиной шестого с Тигрового Хвоста прибывает посыльный. В запечатанном пакете лежит копия дополнения к ночному приказу. Корабль, потерявший передний огонь, должен сохранять назначенные курс и ход, повторяя условный вызов. Сосед на траверзе передаёт сигнал поперёк строя, после чего получивший оба вызова отвечает каждому отдельно. В двух колоннах появляются четыре поперечные пары.

Проверку проводили без меня. Первую ложную передачу на «Бесшумном» перепутали, во второй раз «Смелый» ответил не тому кораблю. Лишь с третьей попытки сигнал прошёл назад, пересёк строй и вернулся к головным. После этого Бубнов переставил корабли, поставив за «Сторожевым» «Страшный», следом «Смелый», последним «Расторопный». Там четыре пары, единый порядок при потере огней, восемь подписей.

Перед половиной седьмого миноносцы отходят от причалов. Левую колонну ведёт «Боевой», за ним идут «Грозовой», «Выносливый» и «Бесшумный». Справа держатся «Сторожевой», «Страшный», «Смелый» и «Расторопный». Между колоннами остаётся столько воды, что в тихую погоду можно перекричаться, однако дым восьми кораблей превращает ближайшую трубу в серую тень.

На выходе Елисеев проводит последнюю проверку. Сигнал поворота проходит назад, пересекает строй, возвращается к головным за две минуты. На «Страшном» отвечают с опозданием, поэтому Бубнов заставляет повторить. Второй раз Юрасовский укладывается в назначенное время.

Потом две цепочки слабых огней уходят к островам и исчезают.

В десять часов семнадцать минут дождь закрывает восточный пост. Наблюдатель успевает увидеть, как в правой колонне пропадает передний огонь, затем теряет всю группу. Через две минуты из темноты приходит повторный вызов, причём не с головы отряда, а поперёк, от левой колонны. Ему отвечает корабль справа. Потом сигнал уходит назад, возвращается ещё раз.

Никто на Золотой горе не знает, чьи именно огни потеряны. Мы можем только записать четыре времени и то, что общий ход не уменьшился. Дождь проходит через пять минут. Восемь точек снова появляются двумя неровными рядами.

Строй пережил настоящую потерю сигнала раньше, чем встретил неприятеля.

Волин велит запросить подтверждение у южного поста, получает другое время, заставляет телефониста повторить, оставляет обе цифры в черновом журнале. Победить темноту одним удачным сигналом нельзя. Можно только не дать чистовику спрятать несовпадение.

После полуночи на стол кладут вторую карту.

Восточнее рейда на ней уже лежит красная полоса русского заграждения. Его поставили ещё до нынешней разведки в коридоре, которым японские корабли прикрытия шесть раз отходили от Артура. Самой постановки я не видел, и моя работа закончилась повторявшимися пеленгами. Хрущов рассчитал сектор, Макаров утвердил решение, минная часть выполнила приказ без сухопутного подпоручика на палубе.

В отделение вернулась только исполнительная выписка. Точных номеров и промежутков на ней нет. Обозначены закрытый район, безопасная кромка для своих кораблей, расширенный восточный край, поскольку контрольные пеленги разошлись. Привычный японский проход теперь заминирован, но море от этого не обязано направлять неприятеля по старой линии.

В три часа двенадцать минут южный пост передаёт три низких огня у внешнего рейда.

Они идут без установленного вызова, пересекают обычную дугу манёвра эскадры, исчезают прежде, чем соседний наблюдатель подтверждает число. Дежурный сначала пишет на полях «свои миноносцы», потом зачёркивает. Оба русских отряда находятся у Эллиотов, портовые катера стоят за боном, выходов минной части этой ночью не назначено.

В прежней жизни Макаров принял бы эти огни за возвращавшиеся корабли. Сегодня каждому русскому движению назначены курс, время и сигнал. Три точки не помещаются ни в одну строку.

– Японский заградитель, – говорю я.

Волин не поднимает головы.

– На основании чего?

– На основании того, что русских там нет.

– Это основание для слова «неопознаны». Заградителя никто не видел.

Он переносит оба пеленга на отдельную кальку, штрихует полосу поперёк привычного маневренного места. Рядом записывает, что движение не опознано, район не обследован, до контрольного траления повторных эволюций не производить.

Дитрих ставит подпись свидетеля под показаниями постов и смотрит на меня.

– Вы знали, где появятся огни?

– Знал, где нужно не принять их за свои.

– Это разные ответы.

– Поэтому в журнале останется ответ наблюдателя.

Он записывает и мой.

На карте остаются две разные опасности. Восточнее лежит закрытый район русского заграждения с расширенной границей погрешности. Ближе к рейду тянется полоса неизвестного ночного движения, где мин никто не видел. Если их соединить, безопасный проход исчезнет. Если перепутать, корабль можно увести от предполагаемой японской мины прямо на русскую.

Первый вызов с востока замечают в четыре часа сорок одну минуту.

Низкая белая точка вспыхивает дважды, выдерживает паузу и повторяет суточный номер второго отряда. Левее отвечает «Боевой». Сигналы проходят назад двумя неровными цепочками.

– «Расторопный» подтвердил, – говорит наблюдатель. – Оба отряда в сборе.

Следом приходит донесение со «Сторожевого». В десять семнадцать потеряны передние огни, курс и ход сохранены, связь по поперечным парам восстановлена в десять девятнадцать. Отсутствующих нет.

Так «Страшный» со «Смелым» возвращаются вместе со всеми. Ночь светлее не стала, восемь командиров не поверили подпоручику на слово. В нужную минуту огонь исчез точно так же, как прежде. Только теперь у потерявшего его корабля остался второй сосед, а вместе с ним две минуты, в течение которых никто не пытался исправить темноту собственным решением.

Телефон на южной стене звонит прежде, чем я успеваю закрыть журнал.

Впереди русских колонн замечены четыре корабля. Они идут малым ходом с юго-востока, после первого вызова курса не меняют. Передний пост видит четыре низких корпуса, восточный различает только трубы да слабый кормовой огонь.

Они держатся западнее русского заграждения. Прежний коридор отхода закрыт, поэтому теперь между японскими кораблями и рейдом остаётся меньше свободной воды, а навстречу идут сразу две русские колонны.

Миноносцы запрашивают отзыв. Ответ приходит с задержкой и не совпадает с суточной таблицей в двух последних знаках.

Я когда-то знал их названия. «Икадзути», «Инадзума», «Акебоно», «Оборо». Четыре истребителя, прикрывавшие минную постановку, должны были встретить один потерявшийся «Страшный». Теперь из тумана на них выходят две русские колонны.

Бубнов не знает названий и не нуждается в них. У него есть неверный отзыв, встречный курс и восемь кораблей, которые ночью расписались под одинаковым приказом.

Головные расходятся. Вторые мателоты повторяют поворот, хвосты задерживаются на прежнем курсе, чтобы не навалиться друг на друга. Между русскими колоннами раскрывается тёмный проход. Четыре японца входят в него, видя лишь отдельные огни.

Первая вспышка появляется справа. Почти одновременно отвечает левая колонна. Через несколько секунд между ними проходит белая полоса торпедного следа.

Звук приходит на Золотую гору одним тяжёлым толчком.

До этого залпа я знал, чем закончится утро. Знал, где затонет «Страшный», по какой дуге Макаров поведёт эскадру и в какую минуту над «Петропавловском» поднимется чёрный столб.

Теперь утро, которое я помнил, кончилось раньше рассвета.

Глава 13

Первый залп я вижу прежде, чем слышу. В оконном стекле проступает отражение комнаты, затем рама вздрагивает, чернильница подпрыгивает и синяя капля ползёт по кальке к внешнему рейду. Лишь после снизу докатывается тяжёлый удар, словно в темноте захлопнули ворота, за которыми осталось море.

На телефонном столе разом дребезжат звонки южной и восточной линий, один пост кричит о вспышках справа, другой о вспышках слева. Оба наблюдателя уверены, что видят головные корабли, хотя по их пеленгам смотреть они должны в разные стороны.

– По одному, сукины дети! – кричит телефонист, прижимая микротелефонную трубку к уху. – Кто стреляет?

Ответ тонет в треске, по горе прокатываются частые удары, за ними два тяжёлых. Восемь миноносцев на карте остаются карандашными чёрточками, пока Волин не находит в показаниях постов то, ради чего перед выходом переделывали приказ.

– Правый хвост вызывает левый.

Из дыма проступают два коротких проблеска, им отвечает огонь поперёк строя, а следом сзади приходит новый вызов. Не видя головных, корабли находят вторых соседей и повторяют поворот парами.

Дитрих держит ладонь на спинке моего стула, точно к миноносцам можно сбежать по кальке.

– Ваша выдумка работает. Моряки сделали её пригодной.

Телефонист требует тишины поднятым пальцем и слушает, побелев вокруг рта.

– Противник между колоннами… наши бьют с обоих бортов… торпеда прошла через правую. Чья – не видят.

Писарь перестаёт дышать, пока Волин ставит рядом с ночной проверкой время 4.44 и тянется за следующей калькой. «Страшный» не отстал, «Смелый» не ушёл один, все восемь кораблей вместе добрались до той минуты, когда прежнее утро уже пожирало людей. Мне следовало бы обрадоваться, но за окном теперь стреляют по будущему, которого я не знаю.

Писарь приносит запечатанную папку для командира «Баяна». Оба фельдъегеря заняты, портовый посыльный ушёл на «Петропавловск», и Мансуров, посмотрев сначала на Дитриха, потом на меня, решает воспользоваться единственным достоинством арестованного курьера. Его местонахождение всегда известно начальству.

– Доставите к портовой стенке и передадите морской части вместе с пакетом. Оба предмета желательно вернуть неиспорченными.

Сургуч ещё тёплый, а в папке перечислено только то, что видели посты. Наши отряды держатся вместе, встречены корабли с неверным отзывом, место эскадренных поворотов до траления считать сомнительным.

– Доставите и вернётесь, – говорит Мансуров.

Двуколка скачет вниз, папка бьёт меня по рёбрам, а за крышами вспыхивает море, залпы вырезают из тумана трубы, мачты, бегущих к гавани людей. У ворот по рельсам катят патронные ящики, дым смешался с паром, во рту стоит вкус старой монеты.

У стенки дежурный морской офицер сверяет печать и отказывается взять папку, потому что её приказано вручить командиру лично. Мне указывают на шестивёсельный ял, Дитриху велено ждать моего возвращения на берегу, однако офицер уже смотрит на проход в боне, где катера растаскивают створку.

– Если успеет.

Дитрих велит сдать пакет, получить расписку и вернуться.

В гавани вода черна от угольной пыли, вёсла режут радужные пятна масла. «Баян» стоит у прохода и дымит всеми четырьмя трубами, с каждым гребком вырастая над ялом, пока его борт не заслоняет небо.

Нас швыряет о кранец. Одной рукой я хватаюсь за штормтрап, другой держу папку под кителем и между двумя толчками успеваю попасть сапогом на ступеньку.

Вахтенный мичман суёт папку рассыльному и велит мне ждать расписку у трапа.

Сигнальщик на мостике кричит прежде всех.

– С Золотой горы! Наши миноносцы ведут бой с неприятелем. «Баяну» выходить немедленно!

Телеграф отбивает приказ, у яла отпускают фалин.

Я бросаюсь к трапу, но мичман ловит меня поперёк груди, и выслушав объяснение о доставленном пакете и необходимости вернуться, награждает одним насмешливо коротким словом. «Поздравляю».

Пока гребцы наваливаются на вёсла, старшина видит выбираемый трап и разводит руками, но между нами уже вскипает вода от правого винта.

Палуба уходит из-под ног, «Баян» разворачивает нос к проходу, город начинает скользить мимо борта.

Капитан первого ранга Вирен спускается с мостика с калькой из пакета в руке, щурясь воспалёнными после ночи глазами.

– Стужев?

– Так точно.

– Тот самый сухопутный офицер?

– Я должен вернуться на Золотую гору.

Вирен смотрит за корму, где ял уже растворяется среди катеров.

– Вплавь не разрешаю, шлюпку ради вас спускать тоже. На мостике будете мешать, у орудий вас пристрелят свои. Идите в нижний перевязочный пункт. Доктор найдёт применение двум рукам.

Он уже проходит мимо, но оборачивается на звон шпор.

– Снимите. На корабле от кавалерии больше вреда, чем от пользы.

Матрос ведёт меня вниз, и за первой дверью пропадает утро, а за второй исчезает море. Остаются жёлтые лампы, лестницы и дрожь машин, которая входит через подошвы и застревает в зубах, пока «Баян» набирает ход.

В перевязочном пункте пахнет карболкой и нагретой пробкой. Бутыли привязаны к стойкам, тазы к столу, ящик с пилами к переборке. Санитары раскладывают инструменты по белым полотенцам.

Доктор Метцнер оглядывает меня от мокрых сапог до пехотных погон.

– Что у вас?

– Ничего.

– Тогда можете подождать. Ненадолго.

Выслушав приказ Вирена, Метцнер даёт мне журнал и усаживает у входа.

– Фамилия, часть, характер ранения. Если человек без сознания, ищите бирку. Нет бирки, записывайте приметы. Догадки оставьте штабу.

Я кладу на стол карандаш и снимаю шпоры, но носовое восьмидюймовое орудие стреляет прежде, чем они перестают звенеть в кармане.

Внутри корпуса выстрел становится давлением, которое сжимает грудь, ударяет в подошвы и раскачивает лампы. Эмалированный таз срывается с полки, но молодой санитар успевает поймать его коленом.

– Далеко ещё, – говорит Метцнер.

– До чего?

– До нас.

Наверху вступают шестидюймовки, и между выстрелами слышны топот босых ног, скрежет подъёмника боезапаса и гул вентилятора, который втягивает горький пороховой дым, перебивающий карболку.

Переговорная труба хрипит голосом, которому приходится пробиваться сквозь весь корабль.

– Впереди наши миноносцы… семь на ходу… один остановился…

Кто-то у трубы спрашивает название, но ответа нет, и пока наверху семь кораблей идут, а один стоит, карандаш ломается у меня в пальцах.

В прежнем утре «Страшный» лишился хода после попадания в заряженный минный аппарат, но прежнее утро закончилось на первом залпе и теперь остановиться мог любой из восьми.

– Ещё карандаш, – говорит Метцнер.

– Там пятьдесят семь человек.

– На крейсере пятьсот семьдесят три. Число становится человеком, когда его кладут передо мной.

Я надеялся вырвать «Страшный» из истории, как неверную строку из донесения, однако история оказалась прочнее бумаги и согласилась лишь убивать его при свидетелях.

Первый японский снаряд ложится рядом с «Баяном», и хотя столба воды мы не видим, по борту проходит россыпь мелких ударов. Второй взрывается дальше, зато третий ударяет в море так близко, что корпус принимает волну всей скулой, лампы гаснут и в темноте кто-то роняет металлический лоток.

Носовое орудие стреляет снова, и свет возвращается рывком.

Молодой санитар стоит на том же месте, прижимая лоток к животу, когда я спрашиваю его имя, недоверчиво хмурится, но ответить не успевает, потому что в дверь уже вталкивают носилки.

У сигнальщика почти нет нижней челюсти, а поддерживающий её бинт проваливается в рот. Он в сознании, пытается говорить, захлёбывается и бьёт кулаком по носилкам.

Я спрашиваю фамилию и тут же понимаю, что сделал.

Метцнер вводит иглу, санитар разрезает ворот рубахи. Раненый не сводит с меня яростных глаз, пытаясь заставить нас понять хоть одно слово.

Кровь пузырится у него на языке.

Фамилию я нахожу на жестяной бирке, но последняя буква выходит похожей на другую, поэтому я стираю и пишу снова. Если человек умрёт, этой записи предстоит остаться вместо лица.

«Баян» даёт бортовой залп.

В ушах остаётся ровный писк. Я вижу, как Метцнер отдаёт распоряжения, как раненый выгибается на клеёнке, но слова возвращаются лишь вместе со скрежетом и протяжным воем металла. Ответный снаряд, разорвавшийся у носового каземата, перебил паровую трубу, поэтому санитары перехватывают матроса с обваренной грудью, следом несут ещё двоих, а пустые строки журнала исчезают, пока новый залп не заглушает крики.

– Врача в носовой каземат! – кричат с трапа.

Метцнер хватает сумку и кивает мне.

– Носилки умеете держать?

– На суше.

– Здесь та же земля, только хуже закреплена.

Мы поднимаемся навстречу дыму, а на площадке матрос, прижавшись щекой к железу, хватает меня за штанину, когда я пытаюсь перешагнуть.

Снаряд разорвался у порта, не пробив брони, и броня ответила внутрь заклёпками, обломками щита и прицела. Само орудие осталось на месте, зато людей вокруг него разбросало по каземату.

Комендор у переборки держит живот обеими руками, заталкивая под китель светлые скользкие петли. Рядом номер подачи шарит обрубком руки по палубе и зовёт потерянную фуражку.

Метцнер выбирает мгновенно.

– Этого вниз. Живот не отпускать, пить не давать.

Раненого мы укладываем на носилки, но он тяжёлый и скользкий, поэтому уже на первом повороте съезжает к моим рукам.

– Не уроните, ваше благородие, – выговаривает он.

– Не уроню.

– Все так говорят.

В открытом орудийном порту на миг появляется море.

Я вижу море не целиком, а узкой полосой между бронёй и дымом, где среди белых столбов разрывов, серых волн и чёрных корпусов наши миноносцы идут к Артуру. Один стоит поперёк их следа, скрыв корму в пару, но из передней трубы ещё валит дым, а носовая пушка даёт короткую вспышку, почти ничтожную среди крейсерских залпов.

«Страшный».

«Смелый» прижимается к нему с подветренного борта. Между расходящимися на волне корпусами натянуты концы, люди перебираются по доске, и одного всё-таки срывает. Он исчезает между кораблями, появляется снова, но брошенный с «Расторопного» круг падает по другую сторону дыма.

Я забываю про свой край носилок, отчего раненый стонет, а Метцнер бьёт меня плечом.

– Смотреть будете после войны.

Над головой со злым треском проносится снаряд, и следом в порт врываются грохот и дым.

Когда дым сносит, пять русских миноносцев уже повернули навстречу четырём японским. Строя нет, однако пары держатся, повторяя поворот соседа и отвечая на каждый вызов, поэтому вместе они прикрывают спасение «Страшного».

Японский миноносец выскакивает из дыма и разворачивается для торпедного выстрела.

– Мина справа! – кричат наверху.

Посты подхватывают крик, руль кладут на борт, палуба встаёт дыбом, и мы с Метцнером падаем на колени, удерживая носилки.

За портом проходит белый ус торпеды, на миг под водой показывается тёмное веретено, затем след ныряет под корму «Смелого» и уходит дальше.

Носовое восьмидюймовое орудие «Баяна» отвечает.

Когда у японца исчезает мостик, из бурого облака летят доски и железо, из середины корпуса вырывается пар. Два наших миноносца бьют следом, после чего нос японца зарывается, корма поднимается, дым скрывает обломки.

В другом утре «Икадзути», «Инадзума», «Акэбоно» и «Оборо» встретили одинокий «Страшный». Какой из них погиб сейчас, я не знаю.