Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 8

На «Ретвизан» мы поднимаемся в половине одиннадцатого вечера по мосткам, протянутым от берега к борту возле чернеющей рабочей баржи. Броненосец сидит носом в грунте, палуба едва заметно уходит под ноги, и Дитрих, ступив на неё, оглядывает башни, трубы и лес вокруг кессона, пряча руки глубже в рукава шинели.

В предписании Мансурова нет ни слова о нападении, а содержание запечатанного конверта помню только я. Поэтому для Волина эта ночь остаётся последней проверкой по графику, тогда как Щенснович ждёт очередной неисправности, а не японских судов.

– Если ничего не произойдёт, запишу, что вы заставили ротмистра десять часов мёрзнуть на повреждённом корабле, – шутит капитан про Дитриха.

– Запишите, что он пришёл добровольно, – поправляет его Дитрих.

– В эту часть начальство уж точно не поверит.

Волин встречает нас у трапа в старом бушлате, по которому от фуражки до воротника тянется блестящая полоса мороси. Он уже проверил связь с Золотой горой, собрал расписки прожекторных постов и принёс свежий журнал огней.

На доске у трапа белеют четыре строки, две рабочие шлюпки перечёркнуты, баржа стоит у левого борта, а катер № 7 ушёл к внешней стороне кессона в десять сорок.

Щенснович принимает нас на нижнем мостике, читая предписание один раз, а подпись Мансурова дважды. На обороте отдельной строкой указано, что Дитрих присутствует при проверке режима связи, но в оборону корабля не вмешивается.

– За оборону корабля отвечаю я. Подпоручик может смотреть и писать. Команд на борту он не отдаёт.

– Он не отдаёт их даже на берегу, – отвечает Волин. – Только задаёт вопросы, после которых приходится всё переделывать.

Капитан возвращает бумагу Волину, не складывая.

– Сегодня вопросы будут?

– Один. Если пост увидит огонь без позывного, кто решит, что это не наш катер?

Щенснович кивает на доску.

– Вахтенный офицер. Потом я.

– Сколько времени?

– Если ваш порядок годится, увидим по часам. Если не годится, узнаем по последствиям, – хладнокровен капитан.

Когда в одиннадцать катер № 7 возвращается к борту, его строку на доске перечёркивают, а в журнале появляется подпись вахтенного. Старший механик докладывает, что паровая трубка пропускает и до утра судно не выйдет, поэтому кочегар гасит форсунку, хотя над трубой ещё несколько минут висит редкий пар.

После полуночи рабочие уходят с кессона, и на барже гаснет последняя лампа, пока ветер трогает такелаж, а вода редкими тяжёлыми ударами бьётся о стальные листы. Примерно в двадцати саженях перед правым бортом покачивается бон из связанных тросом брёвен с закреплённой за ними противоторпедной сетью, причём проход для дежурных катеров пока остаётся открытым. Низкие тучи растирают береговые огни в жёлтые пятна, за которыми уже нет ни моря, ни горизонта, а тянется одна мокрая темнота.

Первая тревога приходит в двенадцать сорок семь.

Пост на Тигровом хвосте замечает у берега одиночный белый огонь, который медленно движется к проходу и не отвечает на первый запрос. Телефонист записывает время, Волин требует второй пеленг, через три минуты огонь видят с «Ретвизана», а ещё через две он даёт портовый позывной.

Прожектор находит низкую рабочую шлюпку, на корме которой сидят шестеро плотников, укрывшись одним брезентом. Буксир, тянувший их от внешнего плота, порвал конец, поэтому люди гребли к берегу и не могли отвечать, пока не освободили сигнальную лампу из-под мокрой парусины.

Расчёты успевают занять места, орудийные порты открываются, элеватор подаёт первый снаряд, а дежурный горнист держит инструмент у губ, однако Щенснович тревогу не объявляет. Дождавшись, пока шлюпка уткнётся в мостки, он вызывает к себе портового смотрителя.

– Почему её нет на доске?

– Она при барже числится, ваше высокоблагородие.

– На барже никого не осталось.

– Плотники задержались на внешнем плоту.

– Значит, числиться должны там, где могут утонуть или попасть под наш огонь.

Смотритель обещает переписать журнал. Щенснович велит сначала привести к нему старшего из плотников, потом уже брать перо.

Люди расходятся по постам, причём один комендор обещает вписать плотникам второе весло в боевую награду, а другой ругается, застёгивая воротник на неверную пуговицу. Смех прокатывается по каземату и гаснет вместе с шипением открытого клапана, так что через четверть часа у орудий остаются только дежурные расчёты.

Я отхожу от поручня, но вниз не спускаюсь, потому что шлюпка уже у мостков, фамилии плотников переписаны, сигнальная лампа погашена, а сердце бьётся ровно. Только слух продолжает делить темноту на стук дерева, плеск и далёкую машину.

Дитрих поднимает с палубы мою кружку, переставляет дальше от прохода.

– Если бы вы сейчас закричали про японское нападение, – говорит он, – к следующему огню вас заперли бы в каюте.

– Поэтому я ничего не сказал.

– Или потому, что не знали.

– Для корабля разницы нет.

Он пристально смотрит на меня поверх кружки.

– Наконец-то полезная мысль.

К часу ночи броненосец снова затихает, с кессона тянет мокрым деревом, из каземата поднимается запах масла и тёплого металла, а под сапогами стынет палубная сталь. Волин приносит чай, которого я не пью, пока часовая стрелка ползёт слишком медленно, а затем вдруг оказывается дальше, чем должна.

В две тридцать семь телефонист получает с северо-восточного поста сообщение о белёсом низком силуэте, который движется к западу, временами пропадает в провалах между волнами, не показывает огней и не отвечает на запрос.

Вахтенный офицер читает ленту, сверяется с доской и смотрит на тёмную баржу. Плотники уже доказали, что портовые записи запаздывают за шлюпками.

– Возможно, рабочая шлюпка. Смотритель мог не успеть записать.

Волин кладёт рядом журнал, прежде чем карандаш касается графы.

– После полуночи ни одного выхода с баржи не заявлено.

– Мог. Поэтому проверяем не предположение, а все суда у борта.

Я сверяю доску с журналом, затем выхожу на открытое крыло мостика. Под левым бортом темнеет короткая труба катера № 7, на ней белеет свежая тряпка поверх пропускающего соединения. Чуть дальше у мостков покачивается шлюпка плотников, баржа возле кессона стоит без огней и людей.

– Все объявленные суда у борта, – докладываю я. – Выхода с баржи нет ни на доске, ни в журнале. Замеченный корпус следует считать неопознанным.

Щенснович выходит на крыло, проверяет сам и через несколько секунд возвращается.

– В журнале писать «неопознанное судно». Второму посту подтвердить направление. Прожектор пока не давать.

Пока телефонист крутит ручку, повторяет вызов, меняет аппарат и стучит рычагом, в трубке только трещит, а стрелка переползает на следующее минутное деление.

– Ракету, – приказывает Щенснович.

Над «Ретвизаном» взлетает и раскрывается над водой белая ракета, ей отвечает южный пост, а запасной сигнал, над которым неделю смеялись как над возвращением к Крымской войне, за несколько секунд перескакивает через мёртвый провод.

В две тридцать девять приходит подтверждение, что второй пост видит тот же низкий корпус, чей курс ведёт к проходу и чья скорость растёт, хотя позывного по-прежнему нет.

– Боевая тревога, – говорит Щенснович. – На Золотую гору передать, что неизвестные суда приближаются к рейду. Освещать по секторам. Бон замкнуть, сеть натянуть.

Когда горнист выдувает тревогу, сталь под ногами оживает, люди выскакивают из люков, застёгивая одежду на бегу, двери казематов захлопываются, элеваторы лязгают, а по переговорным трубам уходят команды. Подносчик с незашнурованным сапогом перескакивает через комингс, цепляется носком и разбивает ладонь о палубу, но старший номера рывком ставит его на ноги и суёт в окровавленные пальцы рукавицу. Кивнув, будто получил обычное замечание, матрос исчезает в орудийном порту, где чья-то спина задевает кружку Дитриха. Отчего чай смешивается с дождевой водой и тонкой струйкой уходит к борту. Прижав книжку к стойке, я записываю время тревоги, отказ телефона и приказ замкнуть бон. Ниже оставляю подтверждение второго поста, начало закрытия прохода для катеров и первый обнаруженный корпус, чтобы, если меня собьют с ног, сменщик продолжил с этой же страницы.

Снизу доносится тяжёлый стук шпиля, под который оставленная для рабочих катеров секция бона медленно ползёт поперёк воды. Паровая машина делает несколько оборотов, затем шпиль встаёт, а натянувшийся буксирный конец начинает дрожать, потому что свободный край связанных брёвен ещё не дошёл до замковой скобы.

Волин наклоняется к переговорной трубе.

– Запасный конец завели?

Ответ теряется в грохоте сапог, через несколько секунд внизу снова ударяет металл. В гнёзда шпиля вставляют ручные рычаги, люди наваливаются на них по четверо, запасной конец принимает нагрузку, после чего связанные тросом брёвна рывками идут по воде, натягивая закреплённую за ними противоторпедную сеть. Ещё неделю назад запасной трос лежал бы под бухтами снастей, а заржавевшие скобы не сошлись бы, но теперь проход для рабочих катеров закрывается прежде, чем прожекторы находят цель.

Первый луч с Золотой горы ложится далеко справа, второй выхватывает гребни волн левее и на миг упирается в низкую тучу, тогда как третий начинает у самого прохода и медленно уходит в море. Между полосами остаются лишь тёмные щели, слишком узкие, чтобы укрыть корпус.

Третий луч пересекает рейд и выхватывает белёсый низкий корпус с четырьмя тонкими трубами, который уже вошёл на внешний рейд и быстро увеличивается в свете, идя прямо на неподвижный «Ретвизан».

Первым стреляет японский миноносец, и снаряд, ударив в край каземата, рвётся снаружи. Броня выдерживает, но из шва вылетают заклёпочные головки, одна из которых с визгом проходит над мостиком, а другая валит телефониста у переборки. Сев и прижав ладонь к щеке, он смотрит, как кровь просачивается между пальцами и капает на ленту с пеленгом.

На одно мгновение палуба уходит из-под ног, и правая рука сама шарит по мокрой стойке, ища край одеяла. Вместо ткани пальцы находят железо.

Когда санитар тянет его за плечо, телефонист отбивается локтем и поднимает размокшую ленту, которую я подхватываю прежде, чем вода смывает карандаш. Перенеся курс и время в книжку, я передаю запись сменщику, лишь после того, как тот без ошибки повторяет цифры, раненый позволяет увести себя вниз.

– По миноносцу открыть огонь, – командует Щенснович.

Малые орудия отвечают прежде шестидюймовых, дробя воздух над палубой короткими сухими ударами, от которых вода вдоль японского борта вскипает, однако миноносец не отворачивает, а лишь доворачивает, открывая палубный торпедный аппарат. У аппарата вырывается белое облачко, почти сразу от борта отделяется белая черта.

– Мина справа! – кричат снизу.

Торпеда идёт к неподвижному броненосцу, в луче тянется ее пенный след, сначала тонкий, затем широкий. Поскольку «Ретвизан» сидит носом в грунте и уклониться не может, между белой полосой и правым бортом остаются сначала десятки саженей, потом единицы, однако в последний миг торпеда проходит мимо и продолжает ход к мелководью у Тигрового хвоста. Телефонист возле переговорной трубы втягивает голову в плечи, но повторяет в машинное отделение приказ о водонепроницаемых дверях, пока след не исчезает в прибое.

Взрыва не происходит, через несколько секунд прожектор находит в пене тёмный цилиндр, который выскочил на отмель и зарылся носом в мокрый песок. Матрос возле трубы всё ещё повторяет приказ, хотя ответ из отсека уже получен, пока не замечает, что говорит в закрытый раструб, после чего отступает на шаг и освобождает место сменщику.

Первый миноносец ещё не скрылся в дыму, когда с другой стороны, не дальше четырёх кабельтовых, в свет входит второй, которого «Ретвизан» встречает всем малым бортом. Разрывы ложатся поперёк курса, судно отворачивает, над водой поднимается чёрный дым, а за ним прожектор находит ещё два силуэта. Мечась на краю луча и стреляя, они пытаются растянуть огонь батарей.

Щенснович не переносит на них огонь главного калибра, оставляя миноносцы малым орудиям и сторожевым судам у прохода. В темноте отвечают «Сторожевой» со «Стерегущим», чьи выстрелы звучат ниже и ближе к воде.

К трём двадцати японские миноносцы уже несколько раз выходят на края световых полос, когда сигнальщик у прожектора кричит что-то, чего сначала никто не разбирает. Но правый луч, сорвавшись с очередного быстрого корпуса, уходит дальше в море. Волин кладёт рядом с моей книжкой морской бинокль, через мокрые стёкла которого на белой дорожке проступает высокий нос старого грузового парохода с короткой трубой, двумя мачтами и почти голой палубой. За первым идёт второй, а ещё дальше тьма на миг выпускает третий.

Миноносцы полезли под огонь, чтобы выманить сторожевые суда и отвлечь батареи на быстрые цели, пока старые пароходы под их прикрытием шли к проходу, где затопленные поперёк фарватера корпуса уже нельзя было обойти.

– Главным калибром по головному заградителю, – приказывает Щенснович. – Шестидюймовым поддержать, малым держать миноносцы.

Башня главного калибра бьёт одним стволом, через несколько секунд вторым, и воздух ударяет в лицо горячей плотной стеной, после чего канонада проваливается в беззвучие. Рты вокруг раскрываются, сигнальщик машет рукой, но до меня доходит лишь тонкий свист, словно за переборкой закипел чайник. Под Двинском такой свист не смолкал двое суток, так что в первую ночь я трижды просил санитара снять чайник с холодной печки. Первый двенадцатидюймовый снаряд ложится за пароходом и поднимает в прожекторном свете белый столб, второй врезается в бак, выбрасывая вверх листы обшивки и каменный груз, однако судно не сбавляет хода.

Шестидюймовые орудия вступают прежде, чем над водой стихает гул тяжёлых выстрелов, а с берега их поддерживают батареи у бухты Белого Волка и Золотая гора. Вспышки возникают прежде звука, будто огонь передают по невидимой цепи, ночь над проходом делается белой от прожекторов, жёлтой от выстрелов, затем снова чернеет под дымом.

Головной пароход принимает несколько попаданий подряд, на корме вспухает короткое пламя, корпус вздрагивает и тяжело садится носом. В мокрых стёклах бинокля палуба появляется только рывками, пока двое тянут шлюпку, а третий рубит топором запутавшийся конец. Новый разрыв смазывает всё белым светом, когда изображение возвращается, один человек лежит у лебёдки, другой тащит его за ворот. Капитан пытается довернуть к проходу, но судно забирает ближе к камням и проходит днищем по ним с таким скрежетом, что звук пробивается сквозь стрельбу, прежде чем пароход останавливается далеко от фарватера, распоров себе брюхо.

– Первый, – напряженно говорит Волин.

Я записываю время остановки, положение корпуса относительно камней и причину, которую можно будет проверить при осмотре.

Второй заградитель идёт в стороне, стараясь обойти камни, но один снаряд батареи разбивает корму, другой ложится у мостика, поэтому судно сразу начинает рыскать. На мостике трое наваливаются на штурвал, однако руль не слушается, волна разворачивает пароход поперёк курса, толкая на отмель. Луч выхватывает шлюпку, но нос уже касается воды, корма застревает в талях, а прыгнувшие сверху фигуры исчезают между бортом и волной, когда лодку ставит боком. Один человек остаётся на натянутой верёвке, прежде чем дым закрывает и его.

Третий исчезает в дыму, но машина продолжает отбивать ритм сквозь канонаду, всё громче с каждым ударом.

– Правый сектор ниже, – требует Щенснович.

Поскольку телефон по-прежнему молчит, сигнальщик берёт лампу и передаёт короткую команду на Золотую гору, после чего луч замирает, опускается к самой воде и режет дым снизу. Мачты появляются на мгновение и снова исчезают, батарея стреляет по последнему пеленгу, а в темноте гремит взрыв, выбрасывая над дымом сноп искр. Когда луч возвращается, на воде остаются обломки, верх трубы и три головы, причём один человек обхватывает бочку, а второй держится за его плечо. Свет уходит дальше, море закрывает обоих раньше, чем я успеваю понять, плывут они к берегу или просто ещё не утонули. Теперь третий заградитель лёг в стороне, не приблизившись к проходу.

В памяти все пять шли почти вместе. Здесь первые три разбросаны по рейду, течение иначе разносит дым, миноносцы заходят с других углов, а проход в боне уже закрыт и прожекторные посты работают по согласованным секторам. Пятому пароходу достаточно пройти между остовами на несколько саженей левее, чтобы прежний исход перестал что-либо значить.

Луч с Белого Волка находит четвёртый заградитель, который идёт за первыми, пользуясь их дымом, пока береговая батарея бьёт вдоль его курса. Первый разрыв встаёт перед носом, второй закрывает корму, третий попадает в палубу, однако горящий пароход продолжает приближаться.

Если он ляжет поперёк прохода, бревенчатый бон с противоторпедной сетью не остановит многотонный корпус, набитый камнем. Броненосец не сможет отойти, тогда как остальные корабли окажутся заперты во внутренней гавани, пока порт будет разбирать затонувшее железо под японским огнём.

Когда орудие под нами стреляет, затвор открывается и расчёт вкатывает следующий снаряд, а молодой номер у зарядного лотка принимает укороченную латунную гильзу, внутри которой находится картузный заряд. Он скользит на мокрой палубе и ударяется коленом, но удерживает гильзу за рукояти, после чего комендор хватает его за ворот и ставит на ноги. Хотя штанина разодрана и кровь уже течёт в сапог, матрос, один раз переступив и проверив ногу, возвращает гильзу на лоток, пока пароход проходит ещё несколько саженей.

Залп срывает переднюю мачту, которая падает поперёк палубы и хлещет снастями по трубе, а следующий снаряд попадает под мостик. Рубка исчезает в пламени, судно рыщет вправо, зато в просвете дыма виден человек, навалившийся на штурвал всем телом и пытающийся вернуть нос к фарватеру.

У затвора вместо выстрела раздаётся сухой щелчок осечки.

Комендор не повторяет спуск, а поднимает сжатый кулак, замочный номер отступает от затвора, пока расчёт, вопреки спешке, выдерживает положенную при осечке паузу. Человек у штурвала тем временем почти выправляет курс.

Не повышая голоса, Щенснович переносит огонь второй пушки на ближайший пароход и даёт дальность, после чего выстрел разбивает корму и заклинивает повреждённый руль. Корпус разворачивается у самой кромки прохода, на палубе бегут люди и спускают шлюпку с защищённого борта, но пароход, горящий от мостика до кормовой надстройки, продолжает оседать, пока течение упорно тащит его в сторону от фарватера.

Лишь после положенной паузы затвор открывают, замочный номер вывинчивает негодную капсюльную втулку, а молодой номер с разодранным коленом принимает её щипцами и шевелит губами. Сквозь звон в ушах я разбираю слова «не уронил», которые он повторяет сначала комендору, потом себе, не разжимая щипцов, пока втулка не исчезает в коробке.

– В коробку, – велит комендор. – После разберём.

Я заношу четвёртый корпус в журнал. Волин проверяет время по своим часам, после чего на несколько минут опускает карандаш.

Пока стрельба редеет, дым закрывает внешний рейд, но Щенснович не отпускает расчёты. Велит держать башню главного калибра и шестидюймовые орудия заряженными, поскольку ни один пост ещё не передал сигнала об окончании атаки.

Дитрих достаёт часы, на которых четыре сорок шесть.

– В конверте указано число?

– Пять.

Слово уходит прежде, чем я успеваю подумать о сургуче, и две недели запечатанной проверки теряют прежнюю чистоту, зато на мостике больше никто не считает четыре потопленных корпуса последними.

– Пять, – повторяет Дитрих сначала Волину, затем Щенсновичу. – Подпоручик записал пять до составления графика.

Капитан не спрашивает, откуда взялось число, а приказывает снова прочесать лучами береговую кромку, проверить щель между третьим остовом и камнями, после чего передать батареям, что ещё одна цель могла остаться в дыму.

Когда с Золотой горы меняют сектор, луч скользит вдоль берега, задевает скалы и опускается ниже, выхватывая на самой кромке света чужой нос. Пятый пароход идёт отдельно, прижавшись к берегу, поэтому уже оказывается ближе всех к проходу.

– Цель слева! – кричит сигнальщик. – У берега!

Расчёты бросаются к орудиям, пушка под мостиком стреляет прежде, чем дальномерщик заканчивает доклад. Японцы отвечают с мостика винтовками, пули звенят о щиты, а миноносец с погашенными огнями пытается прикрыть заградитель дымом и огнём малой пушки.

Малые орудия «Ретвизана» переносят огонь на миноносец, которому приходится отвернуть, тогда как два шестидюймовых снаряда пробивают пароход у машины и под рубкой. Из борта вырывается пар, но ход сохраняется, потому что команда продолжает вести судно к проходу.

До входа остаются считаные сажени, за бревенчатым боном темнеет неподвижный борт броненосца, а пароход заполняет весь световой круг. Дальномерщик дважды называет расстояние, причём во второй раз голос у него срывается.

Щенснович ждёт, пока чужой нос довернёт, поскольку разбитый сейчас корпус течение может положить поперёк прохода, а ещё через несколько секунд капитан заградителя успеет сделать это сам.

Корма парохода выходит на линию берега, только тогда Щенснович опускает ладонь.

Две пушки бьют почти одновременно, один снаряд перебивает рулевую передачу, а второй с металлическим звоном разбивает стопор у якорного клюза. Приготовленный к отдаче якорь вываливается за борт, цепь выползает следом, звено за звеном, тяжело колотит по обшивке.

Пароход ещё несёт вперёд по инерции, однако зацепивший грунт якорь дёргает нос, течение подхватывает корму и разворачивает судно прежде, чем оно достигает фарватера. Машина продолжает молотить воду, каменный груз тянет корпус вниз, но между оседающим бортом и кромкой прохода остаётся чистая вода.

– Бон цел, сеть не порвана, – докладывают снизу.

Волин проводит в журнале пятую черту, а Дитрих поворачивает часы ко мне, словно одного числа теперь достаточно для ответа на все вопросы.

– Это всё?

– В конверте пять.

Я не успеваю добавить ни слова, потому что дальний пост передаёт лампой новый пеленг, затем второй, наш сигнальщик у нас повторяет принятую группу по знакам, сверяет таблицу и резко оборачивается к Щенсновичу.

– Ещё два корпуса!

За пятым заградителем, отстав от него почти на четверть часа, идут два низких парохода под прикрытием другой пары миноносцев. Они держатся дальше друг от друга, входят с разных направлений, не повторяют строй первой группы, словно их присоединили к операции позднее и отвели для них отдельный заход.

Память заканчивается на пяти, но море продолжает выдавать чёрные борта, шестая черта в книжке ложится поверх края страницы, где для неё не оставлено места.

Японские миноносцы переносят огонь на прожекторные посты, шальной трёхдюймовый снаряд разрывается возле правого аппарата на Золотой горе, разбивая осколками стекло и поворотный механизм, после чего луч дёргается вверх и гаснет. На берегу вспыхивает ракета, сообщая о повреждении, тогда возле камней открывается тёмный сектор шириной в несколько сотен саженей.

Шестой пароход прибавляет ход и направляется именно туда, однако запасной луч с Белого Волка ещё не успевает пробить дым. Поэтому Щенснович велит поднять условную группу из двух белых ракет, передающую последний пеленг резервному посту, и открыть огонь по указанному сектору.

Первая ракета раскрывается над рейдом, вторая уходит следом, с Белого Волка отвечают коротким проблеском, на миг открыв заслонку, после чего запасной аппарат медленно доворачивают в переданный сектор. Луч режет дым и находит мостик, обложенный мешками, короткую трубу и бак, возле которого люди уходят в шлюпку, а шестидюймовые орудия пристреливаются по корпусу.

Один шестидюймовый снаряд проходит через мешки у мостика, другой попадает возле ватерлинии, а третий пробивает палубу над носовым трюмом, где приготовлены заряды для подрыва и затопления. Отдельная, более тяжёлая вспышка разрывает бак, выбрасывает в воздух камни и людей, после чего течение разворачивает обломанный корпус к скалам.

– Шесть, – произносит Волин, не поднимая головы от журнала.

Седьмой пароход входит в дым за погибшим, пользуясь погасшим прожектором, берёт курс на промежуток между пятым остовом и бревенчатым боном. Один из миноносцев идёт рядом, стреляет по мостикам и не отворачивает даже после первых попаданий малых орудий.

На японском миноносце рушится передняя труба, из машинного люка бьёт пар, корпус описывает тесный круг и останавливается поперёк волны, однако шальной снаряд с его борта успевает разбить дальномерный пост у носового каземата. Осколок проходит через грудь сигнальщика, стоящего рядом со мной, его флажки падают на палубу прежде тела.

Сменщик переступает через флажки, занимает место у переговорной трубы и повторяет дальность, пока санитары тянут убитого к трапу, оставляя на мокрых досках широкую тёмную полосу.

Седьмой заградитель уже не помещается целиком в секторе, его нос идёт прямо к закрытому разрыву в боне, из пробоин между камнями льётся вода, а из-под носовой лебёдки тянется отдельная ровная струйка дыма, выдающая заранее подожжённый огнепроводный шнур. Щенснович переносит на пароход обе шестидюймовые пушки, хотя разрыв такого корпуса у входа может оказаться опаснее неповреждённого судна.

Первый залп сносит мостик, второй пробивает корму и заклинивает машину на полном ходу, поэтому винт продолжает толкать судно, пока повреждённый руль уводит нос вправо. На баке один японец ползёт к чадящей лебёдке, другой пытается вытянуть его за пояс, но следующий разрыв накрывает обоих, тогда как дым от ушедшего под настил шнура не прекращается.

Когда огонь достигает заряда в носовом трюме, взрыв раскрывает обшивку и ломает киль впереди мостика. Нос резко садится на грунт у кромки, корма по инерции разворачивается в море, и между остовом и краем фарватера остаётся полоса чистой воды, по которой ещё сможет пройти миноносец.

Повреждённый японский миноносец тем временем оседает кормой, его команда прыгает за борт, а малые орудия «Ретвизана» переносят огонь на второй корабль прикрытия и вынуждают его уйти, не сняв людей.

– Семь, – говорит Волин и обводит последнюю цифру дважды.

Ни в одном известном мне описании этой ночи нет шестого парохода, разбитого прожектора или японского миноносца, который тонет перед входом. Теперь изменение истории измеряется не догадкой, а тремя новыми остовами и телом сигнальщика у трапа.

До пяти сорока пяти батареи бьют по уходящим миноносцам, пока те не скрываются за дымом, после чего Щенснович запрещает спускать шлюпки и приказывает сначала протралить проход, проверить воду на мины и осмотреть подозрительные поплавки. Крики с рейда остаются без ответа, потому что поднимать противника среди неразорвавшихся мин никто не станет.

С рассветом впереди «Сторожевого» и «Стерегущего» идут два минных катера с лёгким тралом. За пределами фарватера малые орудия пробивают два подозрительных поплавка, которые набирают воду и тонут без взрыва, а сигнальщики отмечают места их погружения. Только после контрольного прохода трала миноносцы начинают осмотр. На рейде лежат семь заградителей, один японский миноносец и обломки шлюпок, однако между их корпусами и бревенчатым боном сохраняется чистая вода.

Промерный катер проходит вдоль остовов и поднимает заранее условленную группу из двух белых флагов, сообщая, что фарватер открыт. Пять первых судов несли одинаково уложенный каменный балласт, между которым набиты пропитанная керосином угольная пыль и жестяные банки с кальцием, а заряды, кингстоны и шлюпки подготовлены по одному порядку. Два последних парохода набиты битым камнем вперемешку с обычным углём, провода на них проложены поверх палубы, а шлюпбалки переделаны наспех.

Волин сравнивает крепления, глубину осадки и разные способы подрыва, после чего отделяет первые пять корпусов от двух последних чертой. Поздний подход, другой строй и торопливая загрузка ещё ничего не доказывают, но два последних судна выглядят не заново переделанными за несколько дней, а заранее приготовленным резервом, который ввели в операцию только недавно отдельным приказом.

Одну японскую шлюпку перехватывают у камней, причём офицер на корме успевает дважды выстрелить из револьвера, прежде чем ответный огонь валит его на банки. Оставшихся заставляют выбросить оружие, поднимают по одному и связывают руки, а у двоих под куртками находят запасные запалы и промасленный шнур.

У трапа пленных обыскивают под винтовками, снимают знаки различия, забирают бумаги и рассаживают по разным катерам. Фельдшер сначала принимает наших раненых, после чего останавливает кровь у троих японцев, не снимая их с голых досок, а вместо госпитального белья берёт грязную парусину с рабочей баржи.

Полотняные метки с иероглифами, обрывки сигнальных записей и мокрые личные записки складывают в отдельные пакеты, не пытаясь разбирать на месте. Возле каждого пленного ставят номер катера и время захвата, чтобы позднее Дитрих мог проверить показания порознь.

Вскоре ночное донесение фиксирует семь заградителей вместо пяти, один уничтоженный миноносец прикрытия, разбитый прожектор и потери на «Ретвизане». Запечатанный лист совпадает с датой, первоначальной пятёркой, каменным балластом и направлением удара. Но ничего не говорит ни о зажигательном грузе, ни о втором эшелоне, который, судя по различиям в подготовке, не входил в первоначальный замысел.

– Все эти ночи ракеты поднимались над рейдом, прожекторы раз за разом меняли сектора, а катера изображали неопознанные цели в пределах видимости японских дозоров. Мы укрепляли вход и одновременно показывали наблюдателю с моря, что прежних пяти корпусов может не хватить, – объясняю себе изменение количества заградителей.

Я провожу пальцем по двум последним строкам журнала, где время их появления отделено от основной группы четырнадцатью минутами. Если японские наблюдатели донесли о наших проверках, а Того после этого лишь ввёл в бой два уже подготовленных резервных судна, тогда будущее изменилось не само по себе, а ответило на нас раньше, чем я успел заметить ответ.

Пока на палубе возле каземата матрос засыпает песком кровь телефониста и сигнальщика, молодой подносчик с распухшим коленом сидит у переборки. Держит в ладони негодную капсюльную втулку и прячет её всякий раз, когда мимо проходит офицер. На два белых флага промерного катера никто не отвечает криком, а люди говорят вполголоса, потому что после ночной стрельбы собственный голос кажется чужим.

Дитрих вынимает часы, под крышкой лежит сложенный график проверок. Он сверяет дату, подпись Волина, три прежних дежурства на «Ретвизане».