Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 15

Сходню приподнимает волной как раз тогда, когда санитары выносят первого раненого. Передний уже спрыгнул на причал, задний ещё стоит у борта, и носилки ложатся под таким углом, что человек на них съезжает к ногам. Он цепляется за ремень поперёк груди. Рот у него открыт, но из-за молота в аварийной партии всё равно ничего не слышно.

Я подхватываю нижнюю рукоять. Обожжённые пальцы не держат, дерево проворачивается в ладони, и санитар сверху наваливается на носилки животом. Несколько секунд мы стоим втроём, каждый на своей высоте, пока матрос с причала не просовывает руку под брезент и не помогает выровнять груз.

– Куда?

Писарь устроился у госпитальной двуколки с двумя раскрытыми книгами. Страницы хлопают под локтем, карандаш оставил на пальцах серую кашицу. Он читает бирку, спрашивает фамилию и сердится, когда санитар называет третью батарею.

– Мне человека записывать. Батарею потом починят.

Раненый шевелит губами, писарь пригибается к самому лицу и дважды переспрашивает, пока санитар не касается пальцем уха и не качает головой, показывая, что обе перепонки лопнули.

Носилки несут дальше, к повозке, где трое уже лежат плечом к плечу. Четвёртого укладывают поперёк, сняв с него кобуру, чтобы не давила соседу в бедро. С «Баяна» зовут следующего. Двое кочегаров спускают матроса без сапог, за ними идёт ещё один, поддерживая правый локоть левой рукой. Кисть у него висит ладонью назад. Он смотрит на неё с раздражением, словно ему подсунули чужую вещь, и просит не резать рукав.

На камнях возле колеса размок типографский листок, где над японским броненосцем крупно набрано про гибель «Ивате» и пленение Того, а заголовок обведён синим карандашом. Колесо повозки вдавливает бумагу в грязь вместе с нарисованным кораблём.

У сигнального столика счёт куда скромнее, причём возле каждого названия лежит донесение с временем и подписью. «Касаги» опрокинулся под огнём трёх крейсеров, «Такасаго» подорвался у восточной кромки заграждения и затонул носом вперёд, «Инадзуму» добили миноносцы. Возле «Асамы» оставлена полоска бумаги с двумя пеленгами и карандашным вопросом, поскольку Ляотешанский пост видел пожар в корме и потерю хода, после чего крейсер скрылся за японской линией.

Про «Ивате» в донесениях нет ни слова, а Того никто не брал в плен.

Буксир снова подводит «Баян» к стенке. Швартов выбирают слишком рано, нос крейсера ползёт вдоль камня, кранцы один за другим выдавливает наверх. На палубу спешат портовые рабочие. Старший инженер требует проход к пробоине, врач ругается из-за перевязочного пункта, боцман велит обоим отойти от трапа и ставит двух людей у шлюпочных талей. Тех, кто остался в средней батарее, через сходню не вынести.

Вирен спускается на причал с пластырем над бровью, по краю которого кровь успела засохнуть на виске. На протянутую руку я отдаю дощечку вместе с копией, сделанной у мостика, и он читает их тут же, пропуская мимо носилки и людей с инструментом.

– Здесь времени нет.

– Часы остановились.

– В батарейном журнале найдём. Что артиллерийский офицер сказал при третьей передаче?

Повторяю слово в слово. Вирен просит сказать ещё раз, уже писарю, которого по дороге перехватывает механик с ведомостью повреждений. Писарь слушает нас обоих, сверяет копию и помечает место, где моё чтение сначала оказалось неверным.

– В боевой журнал внесите, – распоряжается Вирен. – С той минуты, когда поставил его при мостике. Дощечку опечатать, исправление оставить целиком.

Писарь задерживает карандаш над строкой и косится на мои погоны.

– В команду зачислить?

– Нет. Запишите, что исполнял.

Писарь уходит, а Вирен принимает у сигнальщика узкую ленту с Ляотешана, на которой уместились четыре времени, две поправки и подпись начальника поста. Прочитав её до конца, он возвращается к первой строке и сверяет интервалы по своим часам.

После первого взрыва «Асама» держалась за своей линией с пожаром над кормовой башней. Через сорок минут рвануло ещё раз. Крейсер потерял ход, сел до верхней кромки пояса, к нему подошли три миноносца. Ляотешан видел, как корпус завалился влево. Восточный пост дал второй пеленг и успел отметить верхушки мачт над водой.

– В штаб флота, – говорит Вирен. – Наблюдения не сводить. Название оставить под вопросом, пока не сравнят силуэты.

Сигнальщик спрашивает, писать ли корабль погибшим.

– Пишите, что он лёг на борт и скрылся до основания мачт. Остальное решит командующий.

Лента уходит на флагман. Вирен разворачивает ведомость механика, и разговор сразу возвращается к «Баяну». Пробоину у угольной ямы придётся закрывать новым листом, в средней батарее потеряно орудие, две переговорные трубы оборваны. Инженер предлагает сперва восстановить ту, до которой легче добраться.

– Начнёте с кормового поста, – отвечает Вирен. – Удобное можете оставить на завтра.

Инженер уже собирается возражать, когда между ним и Виреном проносят завёрнутое в парусину тело рассыльного, после чего объяснять преимущества удобного ремонта он не решается.

Вирен замечает, что я всё ещё стою у трапа.

– С флагмана прислали катер. Вас требуют доставить на «Петропавловск» к часу. Именно доставить. Видимо, читали ваши бумаги.

– До часу доберусь.

– Сначала врач.

У двуколки дожидается Дитрих. Серая папка зажата под мышкой, шинель лежит на сиденье. Мастеровой, два месяца ходивший за мной под видом слесаря, держит колесо госпитальной повозки, пока кучер затягивает гайку. Сейчас он действительно помогает, и от этого его лицо кажется непривычным.

Дитрих просит у писаря запись Вирена, читает её стоя, возвращает и кивает на двуколку.

– В лазарет.

– Макаров ждёт.

– Катер придёт через сорок минут. Успеете получить запрет врача и нарушить его по всей форме.

При первой попытке рукав уходит за спину, пуговицы оказываются сбоку, а обожжённая рука запутывается в подкладке. Дитрих придерживает ворот и ждёт, пока я справлюсь, сохраняя то же терпеливое выражение, с каким прежде проверял сургуч на моих конвертах.

В портовом лазарете больше нет коек. Раненые лежат вдоль стен, под лестницей, возле прачечной, где служители ходят через них с тазами. Во дворе легкораненые сидят на ящиках и держат над головой флаконы для тех, кому повезло попасть в комнату. Фамилии пишут мелом прямо на дверях.

У входа спорят о человеке с «Баяна», на чьей бирке выбито «П. Дорофеев», хотя в судовой книге Павел Дорофеев числится в носовой батарее, а раненого подняли у средней. Писарь с причала требует оставить строку пустой, пока старшина третьей батареи, не видя лица под бинтами, пытается вспомнить заплату на левом сапоге.

– Я сам её ставил. Косо вышло.

Служитель поднимает край одеяла, открывая ровный фабричный шов на голенище, поэтому старшина отворачивается и зовёт кого-нибудь ещё из служивших с пропавшими, пока писарь стирает уже начатую букву.

Врач осматривает меня у окна. Стол занят мичманом с разорванным плечом, поэтому дощечку с назначениями кладут на подоконник. Приходится следить за пальцем, дойти до двери, вернуться по щели между половицами. На обратном пути стена приближается, и я останавливаюсь раньше, чем встречаюсь с нею плечом.

– Тошнило?

– Нет.

– Сознание теряли?

– Не знаю.

Врач смотрит на Дитриха, тот пожимает плечами. Присохшую повязку разрезают вместе с рукавом. Когда марля отходит от ладони, разговор в комнате на время распадается на отдельные звуки. Врач промывает ожог, бинтует заново, ощупывает место над ухом и велит не дёргаться.

– Сотрясение. Лежать четыре часа в тёмной комнате, потом вернуться. При рвоте, двоении, шаткости вернётесь раньше. Верхом сегодня не ездить, по батареям не лазить.

Дитрих спрашивает, разрешены ли корабли.

– Если корабль сам к нему придёт, осмотрю обоих.

Врач пишет заключение, посыпает чернила песком и снова склоняется над мичманом, всё это время кусавшим воротник. Перед иглой тот выпускает ткань из зубов, спрашивает, своим ли ходом вернулся «Новик», и, получив ответ от санитара, опять зажимает ворот. Дитрих садится на пустой ящик, устраивает папку на колене и долго возится с ремешком.

– Про даты снова спрашивать не буду, – говорит Дитрих. – За два месяца мы дошли до места, где дальше либо пытка, либо гадание. Первое я применять не собираюсь, второе в дело не подошьёшь.

– Великодушно.

– Практично.

Он вынимает первый лист, где в верхней строке всё ещё значится возможное содействие неприятелю, и кладёт рядом сегодняшнее заключение оборотом ко мне.

– Начало войны вы назвали заранее. Ночь с брандерами тоже. Объяснить это я не могу. Зато могу проверить всё, что было потом. Денег нет, связных нет, выхода к японским сведениям нет. Вы таскали из наших столов наши же бумаги и находили в них то, мимо чего проходили люди с подходящими погонами.

– Значит, две удачи и дурной характер.

– Удача дала даты. Остальное потребовало ума и настырности. Не заставляйте меня хвалить вас точнее, Стужев.

Перо один раз проходит поперёк верхней строки, оставляя обвинение читаемым под свежими чернилами, которые Дитрих осторожно промокает краем бумаги.

Ниже лежат ведомость катеров «Енисея», рапорт о сорванной мине и копия метеосводки, по которым Дитрих искал мой тайный источник. Когда-то я собирал те же бумаги, чтобы задержать минный транспорт в гавани. Теперь он вернулся с постановки, командир не повёл корабль на собственное поле, люди не оказались в ледяной воде, а для остальных никакого другого исхода никогда не существовало. Мне остаётся лишь иногда проверять из окна, на месте ли его трубы.

Дитрих убирает бумаги.

– Дознание закрываю. Особое наблюдение снимаю. Останутся обычные проверки вашего отделения и обычное взыскание, когда снова решите командовать чужой службой.

– Обычное взыскание иногда выходит дороже.

– На то оно и обычное.

Дитрих сводит края папки и проводит ногтем по листам, выравнивая их. Зачёркнутая строка остаётся внутри вместе с новым заключением, после чего он затягивает ремешок на прежнюю дырку.

Копию выдадут после резолюции командующего, а пока Дитрих закрывает папку и отправляет мастерового на Золотую гору с врачебным заключением, велев сообщить Мансурову, что его офицера везут на флагман по вызову Макарова.

Мастеровой мнётся возле двуколки, ожидая приказа следовать за нами.

– Вы на Золотую гору, – повторяет Дитрих. – Подпоручик поедет без вас.

Тот уходит вверх по улице. На перекрёстке не останавливается и не смотрит на витрину, в которой обычно ловил моё отражение.

Катер с «Петропавловска» зажат между угольной баржей и госпитальной шлюпкой. В носу лежат прожжённые сигнальные флаги, возле мотора сложены подписанные мешки с осколками. Нас сажают на корму. Моторист отталкивается багром, выжидает проход между двумя буксирами и только потом даёт ход.

Внутри гавани теснее, чем утром на рейде. Шлюпки возят людей, рабочие команды перебираются с корабля на корабль, баржа с листовым железом стоит поперёк прохода и получает ругань со всех сторон. На берегу толпа встречает криком любой катер, пока не замечает носилки. Тогда перед повозкой раскрывается узкий проход. За ней люди снова сходятся.

Над портом поднимают новый сигнал, который моторист читает по флагам и сообщает механику, хотя тот ничего не спрашивал.

– «Асама» подтверждена. После второго взрыва опрокинулась.

Механик крестится испачканной рукой, продолжая держать маслёнку, а на вопрос Дитриха моторист называет оба береговых поста и пленных, которых уже успели опросить на миноносце.

Теперь штаб может записать четыре названия. Три крейсера, «Касаги», «Такасаго», «Асама», и миноносец «Инадзума». Остальные японские корабли скрылись за горизонтом с теми повреждениями, которые увидели наши посты. Что с ними стало дальше, узнают через несколько дней, если сведения не утонут в городских выдумках. «Ивате» пока существует только на дешёвом листке.

– Для одного боя много, – говорит Дитрих.

– Японцы уже считают, чем закрыть дыру.

Пока катер протискивается между шлюпками, я прикидываю, сколько времени японцы способны уступить после такого боя. Их армия всё равно доберётся морем быстрее, чем русские корпуса пройдут единственную Сибирскую дорогу вместе с лошадьми, снарядами и хлебом, однако конвоям теперь потребуется новое охранение. Того придётся снять крейсера с дозоров либо задержать погрузку, а если он решит спешить, транспорты пойдут меньшими группами, пока «Баян», «Аскольд» и флагман чинятся у стенок. Первым признаком станет пропажа кораблей с тех линий, где их привыкли видеть купеческие капитаны.

В прошлой жизни после первых боёв последовали знакомые сроки, высадка второй армии, Ялу, Кинчжоу и дорога к крепости. Сейчас «Асама» лежит на дне, «Енисей» стоит в гавани, над «Петропавловском» поднят флаг Макарова, поэтому старое место высадки годится разве что для выбора донесений, которые следует проверять внимательнее. Поставить его на карту заранее я уже не могу.

На «Петропавловске» возле передней трубы чернеет пробоина. Водолазы заводят конец под правый борт, на баке снимают выгнутый лист, через люк выбрасывают мокрые койки и битую посуду. Работают тесно, часто мешая друг другу. Один матрос дважды приносит не тот ключ и на третий раз получает его по спине от старшего, потому что ждать объяснений некогда.

Перекошенную дверь адмиральской каюты удерживают ломиком, выпуская портового инженера с ведомостью в руках, который идёт к трапу и на ходу спорит с кем-то внутри о листовой стали. Мы протискиваемся прежде, чем матрос снова усаживает дверь в раму.

Совещание началось давно. Макаров стоит у стола с перевязанным плечом. Бубнов держит ремонтную ведомость, Хрущёв наложил кальку на карту минного района, Волин записывает сроки рядом с перечнем постов. Вирен спорит с инженером флагмана из-за насоса, который тот хочет снять с «Баяна».

– У вас течь удержана, – говорит Бубнов.

– До следующего выхода, – отвечает Вирен.

Макаров обрывает спор. С «Баяна» насос не снимать, порт к утру должен дать другой. Если не даст, начальник мастерских явится с перечнем причин и фамилий. После этого замечает Дитриха у двери, читает заключение врача и показывает мне на стул между Мансуровым и шкафом.

– Садитесь. Мне доложили, что стоять вы умеете хуже, чем спорить.

Пока каюта медленно уходит вправо, я упираю здоровую ладонь в колено и слежу за чаем в стакане Бубнова, чья ровная поверхность выдаёт, что броненосец тут ни при чём.

Мансуров кладёт на стол ленты с двух береговых постов. Время второго взрыва расходится на две минуты. Оба наблюдателя видели, как повреждённый крейсер остановился, принял к борту миноносцы и лёг влево. Один определил силуэт до дыма, второй успел взять пеленг на мачты.

– Название держится? – спрашивает Макаров.

– Оба поста дали «Асаму» независимо. Пленных с «Касаги» и «Инадзумы» опрашивали порознь. Двое назвали её, третий сказал «Токива», однако порядок кораблей у него тот же.

Поскольку пеленги дают заметный разброс, Хрущёв ставит на карте небольшой круг, а Макаров вписывает название в черновик приказа по эскадре.

– Подтверждены «Касаги», «Такасаго», «Асама», «Инадзума». По прочим указывать повреждения. Про «Ивате» в приказе не писать.

Бубнов кладёт рядом городской листок с перевёрнутым крейсером, на который Макаров смотрит мельком, уже протягивая бумагу обратно.

– Пусть вечером печатают обратный ход.

Ответить никто не успевает, потому что за дверью ждёт писарь «Баяна» с книгой потерь, которого Вирен впускает сам. Одного из неопознанных установили по сломанному мизинцу и письму в голенище, это Пётр Мокеев из третьей батареи, тогда как Павел Дорофеев нашёлся в соседнем коридоре живым, хотя сильно обгорел. Вирен вписывает фамилию вместо прочерка и начинает доклад.

На «Баяне» тридцать два убитых, шестеро тяжёлых могут не дожить до вечера. Средняя батарея лишилась орудия, пробоину у угольной ямы пока держат, машины и рулевое целы. По отделениям он говорит подробнее, потому что порту придётся заменить расчёты, сигнальщиков и кочегаров до следующего выхода. Потом идут «Страшный», «Новик», «Аскольд», повреждения самого флагмана.

За переборкой снова берутся за кувалды, от каждого удара стаканы звякают на блюдцах, а Макаров, придерживая пальцем лежащий у журнала погон убитого адъютанта, спрашивает Волина о восточной связи.

Кабель перебит у нижнего колодца, поэтому до ремонта пост передаёт ракетами, а у дороги оставлены два конных посыльных. Контроль уже проводили, ракета дошла, первая лошадь разбила ногу на спуске, второй посыльный привёз запись через девятнадцать минут.

– Пока у вас один рабочий способ, – говорит Макаров. – Лошадь заменить, проверку повторить до темноты.

Волин записывает фамилию ответственного и время повторной проверки, после чего Макаров забирает у Вирена журнал «Баяна». Черновик приказа с четырьмя японскими названиями остаётся под локтем Бубнова, уже наполовину закрытый ремонтной ведомостью.

Когда журнал «Баяна» переходит к Макарову, между морскими фамилиями там уже стоит моя, вписанная другим почерком, а рядом Вирен кладёт грифельную дощечку.

– Кто поставил подпоручика при мостике?

– Я, – отвечает Вирен. – После попадания переговорные трубы оборвало. Одного рассыльного убило, второго не нашли. Стужев оказался под рукой.

Макаров сверяет четыре передачи и останавливается на последней, где Вирену приходится объяснить отсутствие времени остановившимися часами и ссылкой на батарейный журнал.

– Оставить пустым, пока не восстановите, – решает Макаров. – Приблизительное время мне в боевом журнале не нужно.

Под журналом лежит тетрадь ночных проверок, начатая после моих первых вопросов о заграждении входа. Макаров пролистывает её вместе с Бубновым. Там время подъёма цепи, подписи дежурных, исправленные секторы батарей. В другом деле собраны разные приказы для миноносцев на случай потери огней. Бахирев свёл их в один порядок, по которому сегодня вывел корабли к рейду.

– Это после истории у сходни? – спрашивает Макаров.

– Проверки начались раньше, – отвечает Бубнов. – У сходни он полез напрямик, когда пакет застрял. Взыскание осталось. Изменение приказа тоже.

Макаров велит не разводить их по разным бумагам. Хрущёв тем временем подаёт кальку японских отходов и сразу перечисляет, кто за что отвечал. Я свёл линии из журналов, Волин перепроверил записи постов, коридор для постановки выбирал Хрущёв, восточную кромку перенёс командир минной партии после контрольных пеленгов.

– Значит, поле ставили моряки, – говорит Макаров.

– Моряки.

– К заграждению неприятель вышел под огнём эскадры.

– Да. Свободный курс оставили нарочно. Японцы выбрали его сами.

Макаров проводит карандашом по краю минного поля и велит приложить к делу обе кальки, оставив каждую фамилию возле той работы, которую человек действительно исполнял.

Моя фамилия занимает несколько строк возле сведённых курсов и сегодняшней записи «Баяна». Остальные строки принадлежат портовым командам, поднимавшим цепь, наблюдателям, снимавшим пеленги, минной партии и кораблям, которые огнём оставили неприятелю дорогу к заграждению. Я задавал вопросы, таскал бумаги и несколько раз полез наверх без разрешения, а сегодня носил приказы вместо двух рассыльных, уже не способных этого делать.

«Енисея» среди разобранных дел нет, хотя его исправный корпус виден из окна всякий раз, когда за кормой проходит баржа. Минный транспорт вернулся с обычной постановки, никто в каюте не задаётся вопросом, почему он уцелел, а я и сам вскоре отвожу взгляд.

Дитрих дожидается, пока Хрущёв уберёт кальку, и кладёт перед Макаровым заключение.

– Версию о содействии неприятелю снимаю. Оснований продолжать дознание нет.

Макаров читает до конца и возвращается к строке о двух предсказанных датах.

– Не установили?

– Нет. Проверил доступ, переписку, деньги, связи. По этим двум эпизодам объяснения не нашёл. Всё последующее восстанавливается по нашим документам. Стужев видел несостыковки и лез с ними наверх, чаще без приглашения. Неприятельского источника за ним нет.

– Доверяете ему?

Дитрих снимает соринку с края папки, прежде чем ответить.

– В верности не сомневаюсь. Его выводы всё равно буду проверять. Самому назначать себе службу ему нельзя.

– В этом мы с Мансуровым согласны.

После подписи Макарова Дитрих промокает лист, складывает его в папку, сверяет часы и ставит время на обложке. Закончив запись, он застёгивает ремешок и придвигает к себе следующий документ совещания.

Макаров закрывает журнал «Баяна».

– Вы долго путались у флота под ногами, подпоручик. Сегодня пригодились проверки, которых вы добивались, а на крейсере вы исполнили службу, порученную командиром. Спасибо.

Макаров выходит из-за стола, пережидая первый шаг, на котором раненое плечо тянет весь корпус, после чего сам протягивает руку. Я отвечаю левой, ощущаю сухую ладонь и осторожную хватку, а через секунду адмирал уже возвращается к карте.

Мансуров разворачивает карту Кореи. У Ялу стоят три булавки, через Жёлтое море проведены карандашные курсы, берег Квантуна пока чист. Бубнов кладёт рядом пачку утренних телеграмм. В одной сообщают о транспортах в Чемульпо, другая повторяет тот же слух через Шанхай и добавляет два броненосца.

Макаров обращается к Мансурову.

– Сколько здесь людей, которые видели сами?

– К вечеру разберём цепочки. Сейчас ручаться не могу.

– Разберите. После такого боя каждый пересказчик прибавит по кораблю.

Глаз всё же цепляется за Бицзыво. На карте там ничего нет. Оставлять пометку по памяти нельзя, и я заставляю себя читать телеграмму о Чемульпо вместе со всеми. Если японцы сохранят прежний замысел, признаки появятся в грузах, охранении, движении транспортов. Если изменят, тем более придётся смотреть туда, где факты, а не туда, где лежит старое знание.

Совещание продолжается, но врачебный лист даёт Мансурову повод выгнать меня первым. Вирен выходит следом. На тесной площадке он пропускает вниз матроса с инструментом, дожидается, пока дверь каюты прикроют, и расстёгивает портупею.

Кортик старый, с потёртыми у устья ножнами и небольшой вмятиной на рукояти, номера корабельной оружейной на нём нет.

– Мой, – говорит Вирен. – Получил мичманом. Представление на награду от командира повреждённого крейсера сегодня выглядело бы глупо, да и не мне решать. А это могу отдать сам.

Он протягивает кортик рукоятью вперёд.

– За работу на «Баяне».

– Ваше оружие я принять не могу.

– Можете. У меня на корабле есть другой. Этот жалко, потому и отдаю.

Ножны едут по рукаву, когда я беру их левой рукой, наконечник приходится ловить локтем, причём Вирен видит всё это и терпеливо ждёт, не предлагая помощи.

– При сухопутном мундире не носите. Положите дома, пока рука не заживёт.

– Благодарю, ваше высокоблагородие.

– Поблагодарите тем, что в следующий раз войдёте на корабль по приказу.

Вирен возвращается в каюту. Матрос освобождает ломик, дверь с тяжёлым скрипом садится в перекошенную раму. Изнутри доносится голос Хрущёва, которому нужны новые пеленги, затем Макаров требует связать телеграммы с именами свидетелей.

Спускаюсь к палубе, прижав кортик локтем, пока в гавани таскают листы железа, принимают раненых и разводят сцепившиеся буксиры. Когда дохожу до трапа, из-за перекошенной двери ещё слышен голос Макарова, требующий назвать первого свидетеля по чемульпинской телеграмме.