Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава 20

Меня будит лошадь.

Состав идёт под уклон, удары колёс на стыках редеют, в промежутки между ними пролезает звук, которому в вагоне взяться неоткуда. Одна из вьючных жуёт удила, коротко и деловито, с перерывами на выдох, от этого звука я и просыпаюсь раньше, чем от голоса Аргузина. Телеграфные столбы проходят всё медленнее, пока провода не перестают сливаться и не расходятся на отдельные нити. Поезд ещё идёт, а Аргузин уже стоит у дверей и считает людей. В темноте он делает это пальцем по плечам, задерживаясь на каждом на долю секунды.

– Пуландян через пять минут. Лошадей выводим после платформы, там настил шире. Заряды из вагона не трогать, пока Левберг не проверит ящики.

Состав останавливается не у пассажирского здания, а возле пакгауза с мешками гаоляна.

Всю платформу освещает один фонарь, который начальник станции держит над головой. Другой рукой он прижимает к груди шинель, надетую поверх. Он читает наш приказ дважды, сперва бегом, потом внимательно с самого начала. После резолюции оглядывает вагоны так, как оглядывают вагоны в надежде найти в них ещё одного офицера с бумагой поудобнее.

– Из Артура вас ждали утром.

– Утро началось, – отвечает Аргузин. – Что прошло на север после полуночи?

– Санитарный в час десять. Товарный без четверти три, я его на двенадцать минут задержал, паровоз воду брал. На юг ничего.

– Провода?

– Оба исправны. С Дальним говорили в три сорок. С Вафангоу минуту назад.

Отвечает он быстро и без запинок, а фонарь у него в руке ходит вместе с дыханием, так что свет поднимается к козырьку Аргузина и опять сваливается на рельсы. За водокачкой стоят две пустые платформы. На одной сложены запасные шпалы, вторую уже сцепили с вагоном путевого инструмента.

Пока сапёры снимают ящики, я ухожу в конец платформы, откуда видна восточная дорога. В старых колеях держится вода, поверх неё идут свежие следы, все в одну сторону, от станции.

Нечаев присаживается рядом на корточки и трогает отпечаток костяшкой пальца.

– Перед дождём прошли. Шесть подвод. Может, семь.

– Груз?

– Пустяковый.

Он показывает на камень посреди колеи. Обод перескочил через него и лёг обратно на землю сразу, не протащив помеху за собой.

– Тяжёлая телега его бы вдавила. Тут места занимают больше, чем везут.

Он вытирает костяшку о штанину и поднимается.

Подводы могли идти за рыбой, за солью, за камышом на крыши, за людьми на весенние работы. Каждая причина хороша сама по себе ровно до той минуты, пока не вспомнишь возчиков, которым в Артуре заплатили вперёд серебром.

Путевого сторожа приводят от северной стрелки, где он ночевал в будке. Телеги он видел и насчитал не шесть, а девять. В кузовах у них лежали свёрнутые циновки и длинные жерди. У крайней фанзы к ним пристали двое пеших, одного сторож принял за рыбака из-за сети через плечо.

Разбуженный станционный рабочий слушает это, зевает в кулак и говорит что-то Яну.

– Рыбак идёт к морю после полудня, – переводит Ян. – Чтобы к отливу снять сети и вернуться с водой. Ночью идут те, у кого лодка уже стоит и ждёт.

Аргузин не заставляет их сойтись на одном числе. В донесение он ставит оба, шесть и девять, рядом место следа и час, когда прошёл дождь. Телеграфист принимает лист через окошко, считает слова губами и требует сократить название полка, иначе передача не влезает в бланк.

В Артур уходит сообщение, в котором нет ни японской армии, ни высадки. От шести до девяти подвод, ушедших от Пуландяна на восток. Со станции мы уходим тремя дорогами, чтобы у крайних домов не показалась разом вся партия с четырьмя вьючными лошадьми.

Через версту дороги сходятся у старой маслобойни. Крыша просела, жернова вынесли, зато глинобитные стены в полторы четверти толщиной закрывают двор с трёх сторон. Аргузин ставит наблюдателей, заводит лошадей под навес и распоряжается спать до полудня.

– По двое не бодрствовать, – говорит он. – Один смотрит, прочие спят. Если каждый решит, что его глаза незаменимы, к вечеру я получу вместо партии толпу сонных дураков.

Первую смену берёт Нечаев. Я подкладываю под голову свёрнутую шинель, последнее, что доходит до меня из яви, это шёпот Левберга сапёру, положившему капсюли рядом с пироксилином.

Просыпаюсь от солнечной полосы, которая ползёт по лицу через дыру в крыше и добирается до глаза.

На часах половина двенадцатого. Во дворе перебирают овёс лошади. У ворот Кудрин снимает сапог, стучит им о колено и высыпает песок. Вдоль стены спят Аргузин с фуражкой на лице, Левберг, прижавший планшет к груди обеими руками, и двое сапёров, которых не будит собственный храп.

Ян приводит от старосты соседней деревни пожилого погонщика Ду.

Из второй деревни передали, что парень с побережья придёт к сумеркам. Мы берём двоих затем, чтобы ни один не унёс с собой весь путь целиком. Купить или выбить можно и того, и другого, но купившему достанется только одна половина.

Ду садится на корточки перед разложенной на земляном полу картой и ведёт ногтем от Пуландяна на восток, огибает безымянную гряду и упирается в нарисованную тушью речку.

– Здесь дорога на Бицзыво, – переводит Ян. – Телеги идут по ней. Прошлой ночью часть свернула севернее, к заливу Янтоува. Он видел следы у колодца.

– Зачем им туда?

Ду перед ответом разглядывает наши винтовки, одну за другой, и отвечает коротко.

– Там вода уходит далеко, – переводит Ян. – Дно жидкое, лошадь вязнет выше колена. Рыбаки знают две твёрдые полосы у речных проток. Если поставить жерди с огнем, по ним пройдёшь в темноте.

Левберг достаёт из ранца бамбуковый колышек, привезённый из Артура, и кладёт его поперёк карты.

– Такой видел?

Погонщик наклоняется над ней, разглядывает отверстия в скобе, разгибается и кивает. Три дня назад такие жерди покупал у них человек с южным выговором, который не торговался и забрал весь запас в двух дворах. Вчера у каменного колодца выскоблили корыто и углубили сток, хотя после зимы воды там хватает и так.

Левберг поворачивает колышек отверстиями к свету, идущему из дыры в крыше.

– Если поведут между мелями, понадобятся передний и задний огни. Передний ставят низко у воды, задний выше и дальше. Пока видишь один над другим, держишь створ.

То же самое он показывал в отделении, накрыв ладонью фонарь и заставив нас искать в темноте карандаш. Разница в том, что там между двумя точками лежала белая бумага, а здесь ложатся две версты жидкого ила. Уведённая с курса шлюпка не разобьётся. Она сядет на дно, люди из неё выйдут в грязь по пояс, далеко от кораблей и ещё дальше от твёрдого берега.

Аргузин делит побережье, водя карандашом по краю карты и не касаясь её грифелем.

Себе он оставляет дорогу на Бицзыво и южную часть залива. Левберга с сапёрами направляет к устью, где отмечены две протоки. Мне достаются северный край Янтоува, дорога от каменного колодца и высоты у Сяндьягоу. Сбор у разрушенной кумирни за грядой, первый срок за час до рассвета, второй через два часа после. Записки прячем под западным камнем ограды.

– Увидите корабли, одного человека сразу назад, – говорит он. – Число, место, время. Не название того, что вам хотелось бы увидеть.

– Если наткнусь на береговую партию?

– До разделения решаю я. После колодца участок ваш. Сведения важнее пленного, пленный важнее мёртвого, ваш человек важнее обоих. Остальное решаете на месте.

Своих я отвожу к задней стене, где нас не слышит проводник.

– После колодца идём по двое. Нечаев со мной впереди, Власов и Кудрин правее, Седых замыкает с Яном. Потеряемся, никто не ищет по дороге. Сходимся на последнем месте, где видели всю группу, там ждём семь минут.

– А если там уже ждут нас? – спрашивает Власов.

– Тогда к кумирне поодиночке. Через дорогу не стрелять, пока не увидишь всех своих. В темноте цель называем по предмету рядом с ней. Человек меняется местом, камень остаётся.

Нечаев слушает, подпирая стену плечом и не глядя на меня.

– Много слов на пять человек.

– Тогда оставим три. Не стрелять сквозь своих. Не бегать на крик. Знать место сбора.

– Три запомнят.

В Восточной Пруссии я говорил то же самое словами длиннее и точнее. Мне достался тогда унтер, умевший повторить приказ наизусть, вместе с запятыми. В первую же ночь он пошёл в темноте на чужой крик и увёл за собой четверых, а утром их вынули из одной воронки, всех головами в одну сторону.

К вечеру маслобойня нагревается, запах прогорклого масла делается таким плотным, что его чувствуешь языком. Один раз у стены останавливается телега, мы лежим неподвижно всё время, пока возница переругивается с мулом в двух шагах от Власова.

Второй проводник приходит в сумерках. Денег он не берёт, пока Левберг не показывает ему колышек, а после этого просит отдать вперёд и обещает довести до каменного столба у старой дороги. Мы выступаем, когда над полями ещё держится свет, а в низинах уже собралась темнота.

Ду ведёт всю партию по дороге, которая переваливает гряду, спускается к трём фанзам и дальше идёт ровно. До колодца три с лишним часа. На сырых местах мы считаем девять тележных следов, из них семь поворачивают на Бицзыво и два уходят на север. За колодцем к двум северным пристаёт третий, широкий и едва продавленный, идущий от побережья.

Корыто у колодца выскоблено до светлого дерева. Вокруг лежат мокрые щепки, ещё не потемневшие с краёв. На глине отпечатались мягкие туфли, сапоги и широкие копыта тяжёлых лошадей. Аргузин отпускает Ду и стоит, пока погонщик не скрывается за грядой. Только после этого он разводит партию.

Мы сходим с дороги первыми и спускаемся за Ло на дно высохшего арыка, где человека не видно выше плеч. Вьючную лошадь Седых отдаёт в рощу, к лошадям Аргузина, дальше каждый несёт своё на себе.

Через час от земли начинает пахнуть морем, ветра нет, зато во рту садится соль, а на камнях под ладонью остаётся влажный налёт. Ло дважды опускается на колено и слушает, приложив ладонь к уху. Мы не слышим ничего, кроме травы и собственных шагов, пока впереди не скрипит колесо.

Он ложится и показывает вниз.

За низким валом по дороге идут две телеги. Лошадей ведут в поводу, без фонарей. На первой связки бамбука, со второй свисает конец толстой верёвки, волочащийся по земле и оставляющий на ней ровную полосу. У каждого колеса идёт человек и придерживает обод на спуске.

Они проходят в двадцати шагах от нас, после них в воздухе остаётся осевая мазь и рыба.

– Из наших пропавших, – шепчет Нечаев.

– Или первая и вторая с чужого двора.

Дождавшись, пока скрип уйдёт в сторону моря, мы переходим дорогу и идём за Ло до каменного столба, ушедшего в склон наполовину.

Дальше он не делает ни шага.

Ян отдаёт ему деньги, повторяет обратный путь и заставляет назвать три приметы в обратном порядке. Парень называет без ошибки. Потом он показывает на тёмную впадину между холмами, где вдова с двумя детьми позволяет брать воду, медлит и добавляет ещё одно.

– Воду брать можно, – переводит Ян. – Стучать нельзя. У дома сидят чужие.

– Сколько?

Днём он видел троих. Ночью пришёл четвёртый. У двоих под халатами короткие клинки. Еды они не покупают, еду им носят с берега.

Дом вдовы мы обходим с севера, выше по склону.

В одном окне светится щель шириной в палец. Во дворе пусто. У изгороди чернеет куча свежей земли, Кудрин находит рядом с ней две ямки от вынутых кольев, с краями, которые ещё не подсохли.

За домом дорога расходится на козьи тропы, обрывающиеся в промоинах. Мы идём поперёк склонов ещё два часа, оставляя справа холм, похожий даже в темноте на перевёрнутую миску. Песок набивается в сапоги, портянки сбиваются на пятках, впереди люди меняют друг друга без напоминания.

За увалом открывается залив, но море пока выдаёт себя лишь одним ровным шумом.

Нечаев уползает к гребню, возвращается через минуту и уводит нас правее, на старую тропу между камнями.

Передний фонарь уже стоит почти у воды.

Он закрыт жестью с трёх сторон, и к морю оставлена одна узкая щель, отчего с берега огонь виден тусклой красной точкой. Стоит сместиться на три шага вбок, и точка пропадает, хотя за краем продолжает дрожать пламя.

Второй сейчас несут вверх по склону.

Их трое, они поднимаются цепочкой. Передний держит бамбуковую жердь на плече, средний несёт закрытый фонарь на отлёте, задний идёт налегке и через каждые пять шагов оборачивается к морю. Четвёртого я замечаю позже всех, когда он на секунду закрывает собой звезду над камнем в стороне от тропы.

До тропы меньше двадцати шагов, поэтому уходить поздно. Камни под ногами сухие, любой сдвинутый щебень покатится вниз и скажет им всё раньше, чем мы отползём.

Я трогаю плечо Нечаева и показываю на переднего. Власову оставляю замыкающего. Кудрин ложится у промоины, через которую четвёртый должен выйти на тропу. Седых с Яном остаются за гребнем и держат дорогу назад.

Брать всех разом мы не будем. У троих заняты руки, а четвёртый идёт в стороне именно затем, чтобы смотреть по сторонам, если он пройдёт, остальные окажутся между нами и водой.

Шаги приближаются.

Под их подошвами хрустит мелкий ракушечник, хруст этот ложится в такт, а между шагами слышно, как задний трёт ладонь о ладонь. От фонаря тянет горячим маслом, от людей табаком и мокрой шерстью.

Передний говорит вполголоса, ему отвечают снизу. В двух коротких фразах я не узнаю ни одного слова из тех сорока, которые когда-то знал в японском плену.

Четвёртый останавливается напротив Кудрина.

Он стоит и смотрит в темноту три секунды, четыре, пять. Потом наклоняется, чтобы разглядеть получше, но его рука уходит под полу халата.

– Брось, – говорю я.

Договорить я не успеваю.

Нечаев поднимается из-за камня и бьёт переднего прикладом под ухо, коротко, без замаха. Жердь падает, колени человека подламываются внутрь, лицо его встречается с камнем раньше ладоней.

Кудрин прыгает на бокового, но тот вытаскивает клинок и ведёт им снизу вверх. Лезвие вспарывает кожу патронной сумки, со скрежетом входит в обойму, соскальзывает по латунной гильзе и распарывает гимнастёрку от ремня до левого кармана. Оба валятся в промоину.

Человек с фонарём выпускает ручку. Жестяной корпус ударяется о камень, заслонка выскакивает из паза, стекло выдерживает, но поперёк тропы ложится узкая полоса света.

Замыкающий успевает достать револьвер. Власов наваливается ему на руку, поэтому выстрел уходит в землю между их коленями, ударив обоим в лицо горячим песком.

Над Кудриным поднимается боковой. Он прижимает его коленом и заносит клинок второй раз.

Между нами восемь шагов, на этих восьми шагах мушка нагана превращается из мушки в чёрную щербину, которая не желает стоять на освещённой куртке. Я веду её выше, теряю, веду ниже, ловлю на секунду и жму.

Первая пуля входит ниже рёбер. Человек складывается над Кудриным, но клинка не выпускает и продолжает вести руку вниз, коротко, толчками, помогая себе плечом.

Я стреляю ещё раз.

Голова дёргается вбок, под ухом растёт тёмное, на щёку и воротник Кудрина летит тёплое.

Тело придавливает его к земле. Он упирается локтями и съезжает, потому что ладони скользят по чужой куртке. Я хватаю обмякшего за пояс и тяну на себя. Под тканью что-то хрустит, голова запрокидывается, открытый рот набирает песок.

У фонаря Нечаев сходится со средним.

Тот успел освободить руки и бьёт ножом коротко, без размаха, как бьют в тесноте. Лезвие проходит по щеке унтера, снимая кожу от скулы к уху. Нечаев принимает следующую руку на винтовку и толкает его к камню. Человек ударяется спиной, роняет нож, пинает Нечаева в колено и, перевалившись через край тропы, уходит вниз.

– Не гнаться! – шиплю я.

Власов с замыкающим катаются по тропе, оставив револьвер в стороне. Японец держит его за горло обеими руками. Власов пробует ударить лбом, промахивается и кусает его в основание большого пальца. Хватка ослабевает на мгновение, этого хватает, чтобы Нечаев опустил приклад ему на запястье.

Кость ломается со звуком тонкой сухой рейки, японец тоненько кричит.

Крик обрывается, когда Нечаев вдавливает ему лицо в камень и кладёт приклад между лопаток. Власов вытягивает из-под него ногу, садится сверху и заводит здоровую руку за спину.

Снизу кричит беглец. Он кричит трижды, каждый раз дальше, а со стороны моря ему отвечает свисток.

– Уходим с тропы. Фонарь и жердь взять. Кудрин, цел?

Кудрин проводит ладонью по распоротой гимнастёрке. Кожа под ней не тронута, только под нижними рёбрами наливается вмятина от вдавленной сумки. Чужая кровь на подбородке уже дошла до пальцев.

Он откидывает клапан, вынимает обойму и разглядывает её на свет упавшего фонаря. На одной гильзе косая царапина. У второй смят край, в паз она больше не идёт.

Он выбрасывает оба патрона, возвращает укороченную обойму в сумку и застёгивает клапан.

– Цел. Его с меня только не отмыть.

– До воды доживём, попробуешь.

Передний лежит у камня с вывернутой шеей. Тот, в кого я стрелял, ещё делает редкие вдохи, но кровь заполняет ему рот быстрее воздуха, поэтому мы не ждём последнего вздоха. Мы снимаем с обоих поясные сумки, забираем целый фонарь, жердь, револьвер и оттаскиваем пленного за гребень.

Нечаев держит у щеки перевязочную подушечку, марля темнеет по краю. Седых бинтует ему голову, проводя ткань под подбородком, отчего белая полоса у уха набухает и тоже темнеет.

– На татарина стал похож, – говорит Власов, разглядывая его.

– Доживёшь до утра, налюбуешься.

В сумках Ян находит свечи, сухие фитили, спички, запасную жестяную заслонку, моток тонкого шнура, компас и карманные часы. Бумаг нет.

На внутренней стороне крышки часов выцарапаны две цифры, разделённые чертой. Я переписываю их в полевую книжку в том виде, в каком они стоят, ничего к ним не приписываю.

Пленный не отвечает ни на один вопрос, но следит за руками Яна, сидит ровно. Запястье опухает на глазах, я приматываю к предплечью деревянные ножны. Власов обводит верёвку вокруг туловища, притягивая локти к бокам.

Тащить его к морю нельзя. Оставлять рядом с теми двумя на тропе еще хуже.

Я вырываю из книжки лист и пишу на колене, что четверо ставили два направленных фонаря на северном участке Янтоува. Один не подаёт признаков жизни, второй тяжело ранен двумя пулями, третий взят, четвёртый ушёл к берегу, с берега ему ответили свистком. Время ставлю по своим часам и по часам пленного. Разница между ними три минуты, её я тоже вписываю.

– Седых, ведёте его к кумирне. Ян с вами. Аргузина нет, оставляете записку под западным камнем и идёте к маслобойне. Оттуда пленного на станцию, там телеграфировать без добавлений.

Седых смотрит в сторону моря, где опять свистят.

– А вы?

– У нас целый фонарь и незаконченный створ. Посмотрим, для кого его ставили.

Он не спорит. Сразу поднимает пленного за пояс, тот после первого неверного шага выравнивается, Ян придерживает его под здоровый локоть. Через минуту все трое пропадают между камнями.

На старую тропу после выстрелов возвращаться нечего. Мы спускаемся в соседнюю промоину, ползём по влажной глине и выходим к полосе камыша, за которой море шуршит по плоскому берегу и отступает, волоча за собой ракушки.

Передний огонь стоит на краю протоки.

За ним тянется ряд свежих отверстий, по которому видно, как колышек переставляли вслед за уходящей водой, каждый раз сохраняя направление. Дальше до самой темноты блестит берег, с которого отлив снял воду и оставил широкую полосу ила, прорезанную двумя тёмными руслами.

Яму под задний фонарь Нечаев находит у белого валуна. Если поставить жердь туда, огни встанут один над другим над правой протокой, самой широкой и самой тёмной.

Я ложусь у валуна и поднимаю бинокль.

Сперва в море нет ничего, кроме бликов, которые появляются и уходят вместе с волной. Потом один из них перестаёт уходить. Над ним проступает мачта, правее вторая, между ними наливается длинный чёрный корпус.

Ночь отдаёт горизонт по частям, зато с каждой минутой их делается больше.

Я пересчитываю ближний ряд дважды. Семь транспортов. За ними не меньше пяти. Дальше огни, число которых по одному пеленгу не берётся, между крупными корпусами ходят низкие тени. Иногда над водой коротко открывается закрытый фонарь, через несколько секунд ему отвечает другой.

Перед нами первый эшелон армии Оку.

В той войне к этому берегу подошёл собранный заранее транспортный флот, способный класть на песок дивизию за дивизией. Сейчас японцы отправили часть сил, не дожидаясь своего числа. Стоят ли остальные за горизонтом или ещё грузятся в корейских портах, из этого бинокля не разобрать.

Календарь над столом Семёнова встаёт перед глазами вместе с не зачёркнутыми числами. От памяти мне сегодня нужно одно, чтобы она не спорила с биноклем.

На втором листе я пишу только то, что видно. Семь транспортов в первом ряду. Не меньше пяти позади. Дальше отдельные огни. К берегу идут малые суда. Время, ветер и место наблюдения ставлю в конце.

– Кудрин, к кумирне. Встретите Седых, отдадите Аргузину оба листа вместе. На станции телеграфируют числа. Ни состава, ни командующего.

Кудрин прячет лист во внутренний карман, рядом с распоротым сукном.

– А створ?

– Останемся втроём. Главное вы уже сделали.

Он уходит той же промоиной, что и Седых.

У валуна нас теперь трое. Из-под повязки Нечаева всё ещё идёт кровь, Власов время от времени откашливает песок и сплёвывает его между камней.

Над ближним транспортом вырастает белое облако пара. Оно успевает разойтись до того, как до берега докатывается низкий гудок. В бинокль над бортом видны две склонённые стрелы, а между ними висит тёмное, медленно уходящее к воде.

Нечаев вытирает шею под бинтом.

– Фонарь гасить?

Я смотрю на передний огонь, потом на две протоки.

Левая упирается в твёрдый песок у речного устья. Правая через полверсты расползается по светлому илу, в котором вода уже распалась на отдельные лужи.

В отделении Левберг показывал, как поворот заднего фонаря на половину ладони уводит луч с карты. Здесь хватит нескольких саженей.

– Погасим, они проверят берег и поставят другой. Перенесём яму к северу.

– Насколько?

Я нахожу на дальнем краю отмели три камня, ложащиеся в косую линию, ползу вдоль склона, пока передний огонь не встаёт над серединой самой светлой полосы.

– Сюда. Жердь не забивать глубже второй зарубки. С моря задний должен встать над передним.

Власов роет штыком. Земля каменистая, лезвие дважды звякает о щебень, оба раза звук выходит громче свистков с берега. Я придерживаю фонарь полой шинели. Нечаев лежит лицом к южной тропе и держит винтовку на сгибе локтя.

Задний огонь поднимается над склоном.

Нам видно только тусклое пятно на заслонке. Я отползаю выше и проверяю линию дважды, передний каждый раз стоит над той же светлой полосой.

У ближнего транспорта спускают вторую шлюпку.

Первая делает круг под бортом и поворачивает к берегу. Её почти не разобрать, только временами над чёрной водой поднимаются белые лопасти. На носу стоит человек, он через каждые десять гребков опускает длинный шест, уходящий в воду до самых его рук.

До середины залива она идёт час.

За этот час небо над морем сереет от края. Бинт на щеке Нечаева твердеет и перестаёт темнеть. Власов трижды принимается кашлять и трижды зажимает себе рот ладонью. Полоса воды между протоками сужается ещё на три сажени, там, где она отступила, ил перестаёт блестеть и делается матовым.

Человек с шестом опускает его чаще. Потом он опускает его два раза подряд, шлюпка сбавляет ход.

Кормовой огонёк начинает рыскать вправо и влево, отыскивая створ.

Наши два фонаря встают для неё один над другим.

Белые лопасти поднимаются чаще. Шлюпка доворачивает и идёт к светлой полосе, где вода уже разошлась на отдельные лужи.

С воды доносится голос, задающий гребок. Он молодой и довольный, его слышно до самого валуна, потому что человек не считает нужным беречь горло.

Нечаев поворачивает голову ко мне и ничего не спрашивает.