Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Глава 23

Канава ведёт на запад ещё двести шагов, потом вода кончается, камыш становится ниже колена, и впереди открывается поле, по которому при луне можно считать кочки. Станцию закрывает насыпь, однако рыжий отсвет над пакгаузом виден и отсюда, а свистки доносятся сразу с трёх сторон, точно японцы уже успели разделить ночь между собой.

Аргузин останавливает людей перед краем поля. Седых проходит вдоль канавы, касается ладонью каждого плеча и возвращается с числом, которое никому не нравится.

Двадцать семь.

– Черняева нет, – говорит Аргузин.

Двух охотников оставляли у угольного штабеля, чтобы они стреляли редко и из разных щелей. Один добрался до нас с пулей в руке, Черняев должен был идти следом, но канава за спиной пуста, если не считать воды, медленно стекающей с чьего-то сапога.

– Сколько прошло?

– Четыре минуты.

У маслобойни я велел ждать потерявшегося семь минут. Тогда число записали в приказ без спора, потому что всякий приказ хорош, пока не приходится оставлять по нему знакомого человека. Теперь в оставшихся трёх минутах помещаются Черняев, японский разъезд и поле без единого укрытия.

– Ждём, – говорю я.

Зимин смотрит на восточный край поля, где темнота время от времени сдвигается, хотя ветра нет.

– Они подойдут раньше.

– Возможно.

– Тогда зачем ждать?

– Приказ был мой.

Аргузин ничего не добавляет и отводит людей глубже в камыш. Стрелки ложатся у края, сапёры держат ранцы между коленями, чтобы железо не звенело, а начальник станции всё ещё сжимает медную табличку от северной стрелки, словно за неё с него спросят после войны.

Первая минута проходит за дыханием. Во вторую сапог вспоминает воду, набранную у станции, и начинает хлюпать при каждом движении. На третьей становится слышно, как Кудрин водит языком по сломанному зубу.

С востока бьют три винтовки. Пули идут высоко, срезают верхушки камыша, и Аргузин поднимает один палец, показывая, сколько осталось.

На поле появляется человек. Он выходит севернее трёх сосен, делает несколько шагов и падает, потом ползёт, прижимая локоть к боку и не выпуская из правой руки дощечку Шубина.

– Свои, – хрипит Грачёв, когда мы втягиваем его в канаву.

Под поясом гимнастёрка пропитана кровью, на сапоге налип уголь, а на дощечке появились новые зарубки. Четыре глубокие, семь коротких и кривое колесо, которое человек в здравом уме принял бы за детский рисунок, но у войны редко находится бумага получше.

– Шубин ушёл?

– На санитарном составе.

Грачёв кивает, будто получил всё, что ему причиталось, и протягивает дощечку Аргузину.

– После вас подошли четыре шаланды и два буксира. Выгрузили лошадей, передки, ящики. Конные ушли к станции, к каменному мосту и на западную дорогу.

Я разрезаю ткань вокруг раны. Пуля вошла сбоку, выхода нет, живот пока мягкий, и из трёх этих сведений обнадёживает одно, но Грачёв следит не за моими руками.

– Карту дайте.

Аргузин расстилает её на сухом берегу. Грачёв отмечает мост, две фанзы и дорогу, по которой обошёл пеших, палец у него дрожит и оставляет на бумаге кровь, зато линии выходят точными.

Север занят у моста, а вдоль железной дороги идут пешие. На запад ушли два разъезда, между ними пока остаётся проход к югу.

– Черняева видел? – спрашивает Аргузин.

– У угля. Потом пакгауз закрыл.

Семь минут заканчиваются, в тот же миг Аргузин сворачивает карту, и никто не смотрит назад, когда он приказывает выходить в поле.

Черняев знает место сбора и южную дорогу. Если выбрался, пойдёт за нами, а если не выбрался, возвращение его не поднимет. Я повторяю это про себя, пока передний человек ползёт между кочками, потом повторяю ещё раз, потому что с первого раза разумные слова обычно не помогают.

Почва после дождя держит плохо. Начальник станции падает на колено, телеграфист подхватывает его за локоть, а Грачёва ведут между двумя охотниками, пока левая нога не перестаёт слушаться. Зимин сажает его на раненую кобылу и затягивает стремя короче, чтобы сапог не волочился по земле.

За грядой карта снова ложится на землю. Восточнее высаживается армия Оку, к северу от нас стоит её передовой заслон, западные разъезды ищут железную дорогу. Выход остаётся один, и он ведёт к Цзиньчжоу, Талиенвану и Дальнему.

– Они пойдут туда же, – говорит Зимин.

Аргузин просит разложить, куда двинутся колонны после Пуландяна. Местность он знает лучше меня, но на этой карте его интересуют не дороги, а движения, которых ещё не было.

Ответ лежит на карте рядом с кровавым следом Грачёва. Цзиньчжоуский перешеек запирает Квантун, за ним стоят Порт-Артур и Дальний с его причалами, кранами, углём и железнодорожными мастерскими. Получив этот порт, японцы смогут выгружать осадные орудия прямо на готовую набережную, не получив, будут кормить две армии через мелководный берег, где каждая шаланда зависит от ветра, прилива и русского корабля, которому хватит смелости выйти в море.

В прежней жизни на позиции останутся четыре тысячи человек, пока дивизия будет стоять в тылу. Потом бросят орудия, оставят Дальний, японцы войдут туда без боя, получив вместе с городом то, что русские рабочие строили несколько лет.

Прежняя жизнь уже ошибается в деталях. На её карте «Петропавловск» лежит на дне, Макаров мёртв, «Енисей» погиб на собственной мине, а «Асама», «Касаги» и «Такасаго» прикрывают перевозки. Теперь Макаров жив, оба русских корабля на плаву, четырех японских нет, и на север по испорченной нами дороге не пройдёт ни один состав.

Я провожу пальцем по линии железной дороги у Пуландяна, хотя настоящего пути севернее станции больше нет.

– Думаю сначала Оку двинется к перешейку, – говорю я. – Часть сил повернёт на север, к Ляояну, однако без Дальнего осада ему обойдётся дороже. Наше донесение должно попасть в порт раньше его передовых частей.

– Значит, идём в Артур? – спрашивает начальник станции.

– В Дальний.

Аргузин складывает карту и прячет её под гимнастёрку.

– Южная дорога проходит под железнодорожной насыпью. До неё пять вёрст. Раненых ставим в середину, лошадей ведём в поводу. Кто отстанет, знает направление.

Грачёв смотрит на дощечку, которую я несу за пазухой.

– Глубокие зарубки не перепутайте. Это передки.

– Не перепутаю.

– Шубину покажете.

– Покажу.

Первую версту проходим без выстрела. Дважды слышим копыта и ложимся ниже гребня, пока разъезды проходят по дороге так близко, что один всадник кашляет, а другой ругает лошадь и бьёт её ремнём по шее. Голоса уходят к западу, мы поднимаемся, и никто не говорит о том, что на обратном пути они могут выбрать другую дорогу.

Перед рассветом местность сжимается в узкую долину. Железнодорожная насыпь перегораживает её с юга, под полотном темнеет каменный водосброс в человеческий рост, а справа от него склон упирается в слоистый выступ, за которым начинаются кусты южной стороны.

Аргузин посылает вперёд двух охотников. Первый возвращается и докладывает о следах пяти человек, прошедших к северу после дождя, обратных следов он не нашёл. Второй появляется на западном склоне, поднимает руку и падает между кустами.

Выстрел доходит позже.

Следующая пуля бьёт в камень перед Аргузиным, вся долина разом обнаруживает, сколько в ней мест, с которых удобно стрелять вниз.

– К склонам.

Японцы лежали над водосбросом. Переднего они пропустили, дождались, пока середина отряда втянется между откосами, и открыли огонь, когда отступать стало не легче, чем идти вперёд.

Зимин ведёт казаков на западный склон. Нечаев, Власов, Кудрин и Седых занимают камни у северного входа, Левберг оттаскивает сапёров к насыпи, а раненые остаются на дне, где пули с обоих склонов встречаются чаще, чем хотелось бы.

Стрелков почти не видно. Они меняют место после каждого выстрела, оставляя вместо себя пыль на камне, качнувшуюся ветку или лицо, которое успеваешь заметить, когда уже поздно поднимать винтовку.

Казак на носилках получает вторую пулю в бедро. Древко ломается, человек падает, ругается на тех, кто нёс его плохо, начальник станции вместе с телеграфистом тащит носилки к стене, сохраняя вид людей, которым всё это полагалось делать по должности.

С западного склона кричит Зимин.

– Трое над трубой. У южного выхода ещё люди.

С севера отвечают свистки. Погоня идёт по нашему следу, не торопясь, потому что торопиться теперь должны мы.

Левберг рассматривает восточный откос, потом ползёт к слоистому выступу и возвращается с серой пылью на лице.

– Два ящика под нижнюю плиту. Если склон ляжет как надо, откроется проход к южным кустам.

– А если не как надо? – спрашивает Аргузин.

– Тогда закроется этот.

– Сколько времени?

– Десять минут.

– У вас семь.

Левберг усмехается, зовёт Шатрова с Пахомовым и ползёт к выступу, таща за ремень цинковый ящик. Второй ящик сапёры толкают перед собой, и по звуку железа о камень японцы быстро понимают, где лежат заряды.

На северной дороге появляются преследователи. Двое занимают камни у входа, остальные расходятся по склонам, и за первым десятком выходит второй.

– Подпустить до шестидесяти, – говорю я. – Нечаев держит левый камень, Кудрин куст, Седых офицера.

Японцы ложатся на семидесяти шагах. Их офицер машет вперёд, но сам не встаёт, и это разумно с его стороны, хотя Седыху такой разум не нравится.

– Огонь.

Три винтовки говорят почти вместе. Японец у левого камня переворачивается на спину, перед кустом взлетает земля, офицер садится и отползает за край дороги, прижимая локоть к боку. Ответный залп сдирает пыль с валуна над моей головой, мелкая крошка сыплется за ворот, в борозде перед носом муравей бросает сухое крыло, над которым трудился, должно быть, всё утро.

Винтовка Кудрина не закрывается. В патронник набилась каменная крошка, Нечаев отдаёт ему своё оружие, берёт неисправное и достаёт шомпол, по-прежнему сердясь из-за пустяка, будто мы лежим на стрельбище и испорченная винтовка способна опозорить роту.

Пуля входит ему под правые рёбра.

Он садится, удивлённый скорее невежливостью, чем болью, и выпускает шомпол. Я подползаю, разрезаю гимнастёрку, вижу тёмную кровь без пузырей и не нахожу выхода. В Ленинграде я перевязал достаточно людей, чтобы узнавать раны, на которые не стоит тратить добрые слова.

– Ложитесь и прижмите ладонью.

– Винтовка готова.

– Кудрин её взял.

– Тогда всё в порядке.

Нечаев опускается за камнем, продолжая держать ладонь на боку, словно может приказать крови остаться внутри.

Грачёв тем временем слезает с кобылы. Один из казаков ранен на западном склоне и не может подняться, поэтому Грачёв добирается до него, берёт под мышки и тянет к насыпи. Повязка у него на животе темнеет, левая нога волочится, но раненый казак ещё тяжелее и от этого, вероятно, становится важнее.

– Оставь его, – кричит Зимин.

Грачёв то ли не слышит, то ли уже сделал выбор и не желает портить его разговором. Нечаев успевает выбить крошку из винтовки Кудрина и стреляет в японца, который поднялся на колено, тот падает, однако успевает нажать.

На груди Грачёва появляется маленькое отверстие. Он проходит ещё шаг, потом садится рядом с казаком, которого тащил, и смотрит на меня без всякого удивления, когда я подползаю.

– Доска у вас?

– У меня.

– Передки не забудьте.

– Помню.

Грачёв переводит взгляд на казака. Тот дышит, часто и зло, как человек, которого всё ещё можно донести, убедившись в этом, Грачёв закрывает глаза и больше ничего не спрашивает.

У выступа загораются фитили, Шатров поднимается на колено, чтобы столкнуть ящик глубже под плиту, и пуля входит ему в затылок. Он падает на заряд, Пахомов сбрасывает тело и тянет товарища за ремень, а Левберг, уже доползший до укрытия, возвращается помогать.

– Фитиль, – говорит Пахомов.

Огонь ползёт по чёрному шнуру, от него до ящика остаётся меньше аршина. Левберг хватает Шатрова за сапоги, Пахомов тянет за ремень, но ранец цепляется за камень так прочно, точно мёртвому выдали последний приказ и он решил исполнить хотя бы этот.

Левберг перерезает лямку. Тело остаётся у плиты, они с Пахомовым ползут назад, а Аргузин уже снимает людей со склонов и поднимает раненых, потому что семь минут закончились для всех сразу.

Нечаева за камнем нет.

Он дополз до северного края и стреляет, после каждого выстрела опуская лоб на приклад. За ним поднимаются преследователи, в долину возвращается офицер с перевязанным боком, а между мной и Нечаевым остаётся два аршина открытой земли.

– Назад, – кричу я.

Он не поворачивается.

В Ленинграде между мной и Мишкой лежал кусок стены. Правая рука касалась края его одеяла, до самого мальчика оставалось два аршина, тогда стены было не сдвинуть.

Теперь стены нет, зато есть пули, что, в сущности, честнее.

Я ползу.

Нечаев успевает снять человека у северного камня, прежде чем ответная пуля входит ему в спину. Я хватаю его за ремень, тащу, упираясь коленями в щебень, и ремень ранца лопается. На землю падает свёрток писем.

До укрытия один шаг. До писем два.

Я протаскиваю Нечаева первый шаг, возвращаюсь за бумагой, и в этот момент Власов ползёт к нам. Пуля пробивает ему левую руку, но правой он успевает схватить Нечаева за ворот, Кудрин берёт унтера за пояс, и втроём мы утаскиваем его за валун, когда фитиль исчезает под плитой.

Нечаев открывает глаза и смотрит на свёрток у меня в руке.

– Возьму, – говорю я.

Заряд срабатывает, грохот проходит по долине и возвращается с обоих склонов, а потом отвечает камень. Нижняя плита уходит внутрь, верхняя срывает за собой землю и обломки, белая пыль закрывает японцев на востоке, а там, где лежал выступ, открывается узкий проход к южным кустам.

Люди идут через него, не разбирая, кто кого несёт. Левберг стоит у края, считает вслух, дойдя до места Шатрова, повторяет предыдущее число. Зимин уходит с западного склона последним, пятясь и стреляя по вспышкам.

Японцы бьют через пыль. Одна пуля входит Аргузину в правое плечо, он перекладывает винтовку в левую руку и продолжает командовать, пока начальник станции получает пулю в икру. Медная табличка выпадает у него из кармана, телеграфист возвращается под огонь, прячет её за пазуху, затем подхватывает начальника, потому что у каждого человека есть предел разумного, а за ним начинается казённое имущество.

Нечаева выносим за кусты, где склон падает в сухой овраг. Патронную сумку и сапоги забирают живые, Власов закрывает ему лицо запасной портянкой, сверху кладут семь камней. Грачёв остался у насыпи, Шатров лежит под обвалом, Черняев у станции, и начальник станции повторяет фамилии, пока телеграфист заучивает их на слух, чтобы потом перенести на бумагу без ошибки.

Овраг ведёт на юг. За спиной свистят, но преследователи не спускаются следом, потому что новый проход узок, а Левберг оставил у входа последний заряд. Аргузин идёт сам, правая рука привязана к ремню, левой он держится за Левберга, и по этому сцеплению сразу видно, кто из них командует.

К полудню мы поднимаемся на хребет. Внизу проходит железная дорога, возле путевой будки стоят две дрезины и паровоз с одним вагоном, а люди у насыпи носят русские фуражки, что после ночи кажется подозрительной уловкой.

Седых снимает с ремня пряжку, кладёт на камень и ловит солнце. От будки отвечают зеркалом, потом снизу кричат, требуя назвать часть.

– Разведывательная партия Квантунского укреплённого района, – отвечает Аргузин.

К нам поднимаются стрелки с носилками. Их офицер представляется штабс-капитаном тринадцатого полка и говорит, что ищет отряд с утра, хотя по его лицу видно, что найти живых он рассчитывал меньше всего.

– В Дальнем получили копию вашей передачи из Артура. Пуландян ответил до разрыва провода, после чего нас выслали искать вас по южной дороге.

Я отдаю ему дощечку. Штабс-капитан считает зарубки, поворачивает к свету кривое колесо и уже не улыбается.

– Передки?

– Четыре. Колонны разделились у западной дороги, одна идёт к югу, другая к северу. На берегу остались шаланды, значит, высадка продолжается.

Он зовёт ординарца, диктует записку и отправляет его вдоль полотна на юг. Лошадь уходит галопом, хотя дорога здесь ровная, и стук копыт ещё долго движется рядом с нами.

– Что в Дальнем? – спрашивает Аргузин.

– После вашей передачи из Артура приказали усилить Цзиньчжоускую позицию. Тринадцатый полк и два батальона четырнадцатого уже грузятся, на перешеек везут орудия, патроны и проволоку. «Енисей» ставит заграждение у Талиенвана, канонерки переходят к Дальнему. Сам город готовят к обороне.

Я смотрю на рельсы. В прежней жизни по ним уходили русские части, оставляя японцам исправный порт, но теперь южнее стоит русский паровоз, присланный за нами, а в его вагоне лежат ящики с патронами для позиции, которую ещё не сдали.

– Удержат? – спрашивает Зимин.

Штабс-капитан снимает фуражку, вытирает лоб рукавом и не торопится отвечать.

– Теперь у них есть чем драться. Остальное выяснится на месте.

С юга доносится гудок. Ему отвечает второй, дальше, со стороны Дальнего, и между двумя звуками помещается всё, чего мы не знаем о завтрашнем дне.

Письма Нечаева лежат у меня за пазухой. На конвертах написан Ляоян, ключ от артурского стола бьёт по бумаге при каждом шаге, а до ближайшего почтового вагона остаётся меньше версты.

Стрелки поднимают раненых. Аргузин показывает на дорогу к путевой будке, мы начинаем спускаться к паровозу, пока дым Дальнего остаётся впереди.