Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 22

Второе стекло лопается почти сразу за ним, по стене проходит очередь сухих ударов, с полки над аппаратом сыплются стеклянные изоляторы, один из которых не разбивается, катится по полу и останавливается у сапога Аргузина. В комнату тянет холодом через выбитые рамы, к запаху горячего шеллака от аппарата примешивается пороховая гарь с улицы.

Телеграфист дважды прижимает ключ. Электромагнит молчит, вслед за последними точками из-под рычага ползёт чистая белая полоска. Он наклоняет к ней голову, слушает эту пустоту дольше, чем нужно человеку, чтобы всё понять, только потом проводит пальцами по виску.

– Северный провод оборвали.

– Южный жив?

Он перебрасывает штепсель, нажимает и ждёт, из чёрного корпуса доносится слабый щелчок, за ним второй.

– Артур слышит.

– Передавайте последнее. Пуландян обстрелян с востока. Санитарный идёт без остановки. После его прохода станцию оставляем.

Начальник станции дёргает со стены план путей, кнопка не выходит, бумага рвётся у северной стрелки. В руке у него остаётся угол с двумя синими линиями, на который он смотрит секунды три, прежде, чем сунуть в карман.

– Людей у меня всего двадцать три, считая семьи. В рабочий вагон влезут. Лошади не влезут.

– Люди поедут. Лошади послужат уже тем, кто останется.

За дверью бьёт винтовка Зимина. Из пакгауза выскакивает Седых, пригибается под окнами и втаскивает в коридор часового, у которого с оторванного мизинца кровь идёт по кисти в рукав. Но другой рукой он держит винтовку и требует вернуть его к воротам.

Аргузин выходит на крыльцо, не поднимая головы над перилами. Восточная окраина потеряла цвет, каждая винтовочная вспышка на мгновение вырезает из темноты то изгородь, то угол фанзы, то колесо брошенной телеги, только стреляют оттуда редко, нащупывая окна и людей у полотна. На стены патронов не тратят, из чего следует, что человек, который там распоряжается, тоже считает патроны.

– Зимин держит восточный двор. Мои охотники берут пакгауз и угольные штабеля. Левберг готовит северную стрелку. Стужев, ваши и Шубин. Южная горловина. Пока санитарный не пройдёт, стрелку не отдавать.

– После прохода?

– Отходите к водокачке. Не увязните в своём участке.

Нечаев, Власов, Кудрин и Седых собираются в коридоре раньше, чем я договариваю фамилии. Шубин снимает с гвоздя зелёный сигнальный фонарь, проверяет фитиль и прячет огонь за заслонкой. Но смотрит при этом не на вспышки в полях, куда смотрят все остальные, а на тяги, уходящие от семафорного рычага под платформу, потому что до призыва он служил на дороге и знает, что здесь ломается первым.

– Южный открыт. Перебьют тягу, крыло ляжет как угодно. Машинист в темноте разбираться не станет.

– Тогда увидит фонарь. Веди к стрелке. Там решишь, где его поднять.

Мы выходим задней дверью и перебегаем к угольному складу, под ногами хрустит чёрная крошка, которая поднимается и садится на губы, отчего во рту делается горько и вязко. Власов задевает плечом весы, железная чаша качается на цепях, с востока отвечают двумя выстрелами. Пули наугад проходят по крыше со звуком палки, которую быстро ведут вдоль рифлёного железа.

До южной стрелки меньше двухсот саженей, весь этот путь просматривается с огородов, поэтому Шубин ведёт нас водоотводной канавой, где идти приходится сильно согнувшись, по щиколотку в жиже. Вода находит дырку в правом сапоге за первые двадцать шагов, набирается внутрь, потом нагревается от ноги, от этого делается почти терпимой.

Южная горловина начинается у каменной трубы под насыпью. Рядом будка путевого сторожа, перед ней белеет рычаг стрелки под тяжёлой скобой.

Шубин опускается возле тяг, шарит ладонью под щебнем и показывает мне свежую светлую царапину на железе, а под ней палец, на котором всё держится, выбитый наполовину. Ещё несколько ударов молотком отделят рычаг от остряков, тогда стрелку станет можно перевести прямо у рельса, одними руками, не подходя к будке.

– Наши могли задеть? – спрашивает Седых.

– Наш человек сперва снял бы скобу.

Пока мы смотрели на окна, к пути уже подползали, даже приготовились переправить поезд на другой путь.

Кудрина и Седых я оставляю у трубы, Нечаева кладу справа за штабелем старых шпал, Власова отправляю левее, к неглубокой канаве, а Шубин занимает будку и ставит фонарь на пол, чтобы зелёный свет не выдал его раньше времени.

– Огонь по моей команде или когда полезут к рычагу. По полям не стрелять. Их там сильно больше, чем наших патронов.

Нечаев устраивает щёку на прикладе. Дерево холодное, он морщится, когда засохший бинт цепляет воротник.

– У рычага узнаем хотя бы одного.

Наган упирается рукоятью в нижнее ребро, набравшая воды кобура тянет ремень вниз. Я отстёгиваю клапан, провожу большим пальцем по краю барабана и нахожу на месте все семь патронов, хотя два, истраченные ночью у фонаря, заменил ещё у кумирни, знаю это точно.

Поезд свистит ближе, под протяжным звуком уже различается частый стук колёс, ровный и далёкий.

Из-за изгороди на востоке появляется человек, который к стрелке не бежит, а переползает от борозды к борозде, замирая там, где сухая ботва закрывает плечи. Второй держится дальше и левее. Третьего не видно вовсе, хотя в канаве временами шевелится камыш против ветра.

Станцию они не штурмуют. Они терпеливо режут ей руки по одной, на такое дело у них есть вся ночь.

Передний добирается до насыпи, но остаётся за кучей щебня. В сумерках видна фуражка и кисть, которой он ощупывает землю. Следом на камень ложится молоток с короткой рукоятью.

Шубин поднимает голову над нижним краем окна. Я прижимаю его плечо, показываю на канаву. Там мелькает ещё одна фигура, уходящая не к нам, а южнее, навстречу поезду.

Красный фонарь у полотна заставит машиниста тормозить в выемке, а разобранный стык за поворотом он увидит тогда, когда тормоза станут бесполезны. Что именно несёт человек в камышах, мне неизвестно, зато известно, куда он идёт и зачем.

– Кудрин, остаёшься со стрелкой. Седых со мной. Шубин готовит зелёный.

– Аргузин велел держать горловину, – шепчет Нечаев.

– Поэтому не ждём, пока её обойдут.

В трубе вода доходит до щиколотки. Свод заставляет согнуться вдвое, под ладонями скользит слизь, рука срывается дважды. На середине темнота полная. Звук поезда пропадает. Остаются капли, собственное дыхание, еще шорох крысы, которая мечется впереди, не находя выхода.

На западной стороне насыпи мы выбираемся в сухой арык.

Рельсы закрывают нас по грудь. До человека в камышах шагов сорок. Он уже поднялся на полотно со свёрнутой за спиной верёвкой и красной жестяной лампой в руке.

Седых вскидывает винтовку, но я успеваю коснуться его локтя.

– Ближе. Второго выстрела может не быть.

Человек идёт вдоль внешней стороны рельса, не пригибаясь. Шум состава укрывает его лучше темноты. Он останавливается, открывает заслонку, кладёт на шпалы узкую красную полосу, садится на корточки. Начинает привязывать лампу к низкому столбику.

Седых стреляет с двадцати шагов.

Пламя у ствола бьёт мне по глазам, дальше я работаю в зелёном отпечатке. Японца разворачивает, но он не падает, он остаётся на одном колене и лезет рукой под полу.

Наган выходит сам. Куда идёт первая, я не вижу. Вторая тоже неизвестно куда, зато после неё человек садится набок и заваливается, его пистолет стреляет в насыпь уже из лежащей руки.

Убил его Седых или я, мы не узнаем ни сегодня, ни потом.

Лампа гаснуть не хочет. Стекло выдержало падение, красный свет продолжает гореть у него под животом, проступая сквозь куртку тёмным пятном.

Мы бросаемся к полотну. Над выемкой уже поднимается светлое облако пара. Седых хватает мёртвого за воротник, я за пояс. Тело тяжелее, чем должно быть, оно ещё тёплое сквозь мокрое сукно. Голова дважды ударяется о шпалы, после второго удара изо рта вываливается язык и тянется по щебню, собирая угольную пыль.

Красную лампу я швыряю в сторону. Она лопается о камень. По воде растекается керосин, короткий язык огня успевает лизнуть камыш и захлёбывается.

Со стороны стрелки начинается стрельба. Нечаев выпускает два патрона с коротким промежутком, за ним отвечает Власов.

– Назад через трубу.

Седых ныряет первым. Я оборачиваюсь на грохот. Паровоз выходит из выемки чёрной стеной, по бокам цилиндров мечется пар, над буферным брусом качается белый круг с красным крестом.

У самого входа в трубу Седых останавливается.

С восточной стороны в воду спрыгивает японец, обошедший Кудрина вдоль насыпи. Штык цепляет камень над плечом стрелка, высекает искру. Седых пробует развернуть винтовку, ствол упирается в свод.

Японец бросает своё оружие, обеими руками хватается за ремень и валит Седых в воду. Он оказывается снизу, лицо уходит в чёрную жижу, сапоги бьют по кладке и опоры не находят.

Я стреляю почти вплотную и попадаю в кого-то из двоих.

Под сводом выстрел бьёт по ушам так, что дальше я работаю в вате. Разглядеть здесь ничего нельзя, поэтому я щупаю рукой и нахожу сперва чужую спину, тёплую и напряжённую, потом мокрую и обмякшую, тогда упираюсь в неё сапогом и отталкиваю. Тело переворачивается. Из воды доносится звук, с каким наливают в узкое горло.

Седых садится под сводом, кашляя чёрной водой. Губа рассечена о кладку, передний зуб обломан. Глаза следят за мной осмысленно.

– Вставай. Потом выплюнешь.

К стрелке мы выбираемся за несколько секунд до поезда.

Кудрин лежит у рычага, прижав ладонь к уху. Верхний край уха оторвала пуля, кровь сбегает по шее под воротник. За шпалами Нечаев передёргивает затвор. Власов сменил место, стреляет теперь из-под товарной платформы.

Передний японец уже добрался до рычага, молоток валяется рядом, пальцы тянут наружу железный палец, на котором всё держится. Шубин высовывается из будки и бьёт прикладом по кисти. Человек отдёргивает руку и поднимает винтовку, но Нечаев стреляет раньше, и стреляет с шести шагов.

Я успеваю увидеть только то, что на белый рычаг летит что-то тёмное и мелкое.

Падая, японец наваливается на рычаг всем весом и выбивает то, что не сумел вытащить. Железо уходит вперёд, подвижный рельс отходит от неподвижного на ширину двух пальцев.

Двух пальцев довольно, чтобы поезд ушёл не туда.

Шубин видит это одновременно со мной, бросает фонарь Кудрину и ползёт к пути, хотя поезд уже заполняет всю выемку. На середине его бьёт в бедро, но он не падает. Он прыгает на здоровой ноге и добирается до места тремя уродливыми скачками, то, что он ранен, я понимаю только по этим скачкам.

– Штырь!

Седых находит его в крови у рычага, бросает. Железо не долетает, звякает о рельс, падает между шпалами.

Паровоз ревёт.

Машинист видит людей на пути, тянет свисток, регулятор не закрывает. Тормозить поздно. Дай он тормоз сейчас, паровоз всё равно войдёт в остряк раньше, чем колодки схватят весь состав, а вагоны дольше останутся под огнём.

Я подхватываю железку и бегу к Шубину.

До паровоза шагов пятьдесят. Щебень уходит из-под сапог, старая царапина на колене простреливает при каждом шаге, а в голове стоит одно, что бежать по путям навстречу поезду мне не приходилось ни разу за две жизни. Шубин обеими руками прижимает рельс к рельсу. Рук для того, чтобы вставить палец, он себе не оставил.

Палец входит наполовину и встаёт. Шубин резко поворачивает голову.

– Камень!

Под железом сидит зажатый кусок щебня. Я выбиваю его каблуком, палец проваливается до головки, и Шубин наваливается сверху грудью.

Мы скатываемся с насыпи, когда буферный брус закрывает небо.

Земля под животом превращается в частую дрожь, каждая шпала отдельно ударяет по рёбрам. Колёса проходят так близко, что головка рельса на мгновение прогибается вниз и снова поднимается.

На первых вагонах белые полотнища с красными крестами. Несколько японских винтовок продолжают стрелять, стёкла лопаются, за одним окном мелькает перевязанная голова. Потом с восточной стороны резко свистят три раза. Огонь по вагонам обрывается, переносится на насыпь, где лежим мы.

Пуля пробивает доску над лицом Власова. Он не поднимается, пока не минует последний вагон.

В открытом тамбуре сестра в белом переднике держится одной рукой за поручень, другой тянет на пол мальчика лет восьми. Он упирается ладонью в полотнище с красным крестом. Смотрит он не на неё, а на мёртвого японца у рычага. Потом сестра сдёргивает его вниз, пустая дверь уходит в темноту.

В прежней истории этот поезд умещается в одну строку про санитарный состав, беженцев, огонь у Пуландяна, поднятый знак Красного Креста и рывок на север. Там строка эта не пахнет паром, ничего не говорит о мальчике, которому потом придётся объяснить увиденное самому себе.

Я лежу на щебне, пока последний вагон не уходит в темноту, и ещё какое-то время после этого.

Полтора часа назад мимо этой же стрелки прошёл на юг воинский состав со снарядами, колючей проволокой, мукой и двумя вагонами перевязочного имущества, Артур распорядился пропустить его немедленно, без стоянки, потому что крепость исправно набирает в себя всё.

Тот поезд вёз то, что когда-то отдадут. Этот увёз тех, кого отдавать не станут.

– Ваше благородие.

Седых стоит надо мной, придерживая разбитую губу тыльной стороной ладони.

– Встаю.

Подняться выходит не с первого раза. Пальцы на правой держат плохо, я упираюсь в шпалу кулаком.

Шубин пробует встать сам. Простреленная нога поворачивается носком внутрь. Пуля вошла снаружи на ладонь выше колена, вышла с внутренней стороны ещё на ладонь выше, кости не задела. Кровь наполняет штанину быстро, от сапога уже поднимается тёплый запах.

Я прижимаю подушечки к обоим отверстиям. Седых туго ведёт бинт вокруг бедра. Первый слой пропитывается, дальше пятно не растёт. Шубин стискивает зубы, потом вспоминает про обломанный зуб Седых.

– Тебе хуже.

Седых сплёвывает чёрную слюну.

– Мне красивее.

За водокачкой дважды свистит Аргузин.

Кудрин подхватывает Шубина под плечи. Власов несёт его винтовку. Мы возвращаемся вдоль западной стороны насыпи, где вагоны прикрыли нас от огородов. Рельсы после состава ещё поют. Приложишь ладонь, и железо отдаёт в пальцы ровным дрожанием, которое не сразу отличишь от собственного.

На станции санитарный оставил пар, запах карболки, три тёмных пятна на щебне. Одно тянется от платформы к северу длинными отдельными каплями. В вагоне кого-то задело, но состав не остановился.

За угольным штабелем нас встречает Аргузин. Рядом лежат охотник с простреленной мякотью предплечья и казак с перевязанной шеей. Зимин ещё держит восточный двор, но японцы заняли крайнюю фанзу и бьют из окон поверх каменной ограды.

– Стрелка?

– Состав прошёл. Шубин ранен.

Аргузин наклоняется к повязке, проверяет, не съехала ли подушечка с выходного отверстия.

– На платформу его. Кудрин и Седых грузят раненых. Потом возвращаются.

– Седых цел.

– Вижу. Поэтому вернётся.

С севера отвечает одинокий паровозный свисток. За семафором машина стоит на короткой балластной ветке, куда её загнали, освобождая главный путь. Теперь ей войти на станционный боковой, прицепить три платформы с вагоном инструмента и уйти обратно.

Левберг ползёт от стрелки, таща за собой промасленную цепь, на гимнастёрке у него темнеет земля, а обе ладони до запястий в ржавчине.

– На одной накладке два болта пошли. Третий рубил. До второй не добрались. Тягу отсоединили, а сам остряк руками не утащим.

Что такое остряк, я узнал сегодня. Это подвижный рельс, который прижимается к неподвижному и решает, куда пойдёт поезд. Без него стрелка мертва, а с ним у японцев дорога на север.

Я смотрю на паровоз за семафором, потом на заднюю платформу рабочего состава. Между ними лежит одна и та же нитка рельсов.

– Руками не надо. Зацепить его цепью за последний вагон, слабину оставить. Состав вырвет сам, когда пройдёт стрелку.

Левберг переводит взгляд на цепь, потом на расстояние до стрелки.

– Если слабина ляжет под колесо, вырвет не остряк, а вагон.

– Путейцы рассчитают.

Начальник станции слышит последнее слово, проводит рукой по лицу, размазывает угольную пыль от виска к подбородку.

– Рассчитаем. На задней платформе есть вторая цепь, саженей десять. Эту пустим снаружи колеи, обе свяжем. Крюк на боковой рывок не рассчитан.

– Тогда вяжите за раму, – говорит Левберг. – И людей с задней половины платформы убрать.

Они уходят к составу, споря уже не о том, можно ли портить стрелку, а о числе свободных звеньев. От прежнего возражения не остаётся ничего, потому что, когда дом нельзя увезти, человек начинает выбирать из него петли, ключи и дверные скобы.

В телеграфной аппарат ещё отбивает южную передачу.

Телеграфист сидит на полу. На уровне стола пули проходят обе стены насквозь. Он держит ключ на опрокинутом ящике, принимает ответ из Артура на слух, ленты не читает.

– Требуют повторить число транспортов.

– Повторяйте.

– Потом спрашивают, кто остаётся у станции.

Аргузин смотрит на чистую ленту, испещрённую стеклянной пылью.

– Никто. Пишите, что партия отходит на север после разрушения пути. Место следующего донесения неизвестно.

Телеграфист передаёт, а в паузах читает встречное вслух, по привычке человека, который читает вслух чужие слова. Артур подтверждает приём. Артур запрашивает состояние северной стрелки. Артур сообщает, что порожняк под уголь для Дальнего задержан до особого распоряжения, и просит уведомить о времени восстановления связи.

Кудрин укладывает Шубина на платформу возле мешков с гаоляном. Железнодорожник тянет его за рукав, показывает на зелёный фонарь.

– Сигнал не оставь.

Паровоз входит на станцию задним ходом, машинист высовывается из будки, подаёт короткие свистки. Тендер закрывает его от восточных огородов. Сцепщику приходится выйти между буферами. Он наклоняется к винту, пуля отбрасывает его фуражку на рельсы. Человек ощупывает голову, крови не находит, поднимает фуражку и только после этого докручивает сцепку.

На платформы переносят телеграфный аппарат, ящик документов и путевой инструмент, начальник станции выносит толстую книгу движения. Потом возвращается за медной табличкой с номером стрелки, которую отвинчивает сам и кладёт в тот же карман, где лежит оторванный угол плана.

У двери остаётся семейный сундук с детским пальто поверх крышки, хозяйка пытается поднять его вдвоём с мужем, пока сцепщик кричит, что времени нет.

Начальник станции забирает из сундука пальто, накидывает ребёнку на плечи, а остальное оставляет у стены.

– За казённое отвечу. За ваше не смогу.

Женщина проводит пальцами по крышке, как проводят по ней, закрывая в последний раз. Потом молча забирается на платформу.

Восточный двор отвечает слитными залпами. Японцы подтянули пеших, бьют по угольным штабелям с двух сторон, вынуждают Зимина отвести казаков от крайней стены. Один возвращается ползком. Второй не появляется, пока хорунжий не посылает за ним двоих.

– Ещё пять минут, – говорит Левберг Аргузину.

– У вас три.

– Тогда цепь ляжет, а трубу под насыпью не тронем.

– Стрелка важнее. Заряды понесём с собой.

– Пуд с лишним на человека.

– Донесём.

Аргузин смотрит на платформы, где укладывают последнего раненого.

– Три минуты. Стужев, держите товарный двор до второго свистка. Потом отход к северной канаве.

Я забираю Нечаева, Власова, Кудрина и Седых. Участок свой теперь каждый знает без повторения. Нечаев с Власовым занимают просвет под платформой. Кудрин ложится за весами. Седых остаётся у насыпи, следит за южной горловиной.

Японцы подходят не цепью. Двое перебегают к крайнему сараю, трое остаются у ограды, ещё несколько уходят за фанзы и пропадают. Видимые заставляют нас стрелять. Остальные тем временем ищут выход к северной стрелке.

– Не отвечать по огонькам. Ждём людей.

Пуля бьёт в чашу весов. Железо издаёт чистый церковный звук, от которого Кудрин втягивает голову в плечи. Следующая срывает с коромысла гирю. Гиря падает ему на кисть, два пальца исчезают под чугунным ребром. Он выдёргивает руку, сгибает каждый палец по очереди, потом снова берётся за винтовку.

Из-за товарного вагона появляется японский офицер с саблей в ножнах и пистолетом. Людей вперёд он не машет. Сам ложится у колеса, осматривает пространство под платформой, только после этого подзывает двоих. Один несёт моток проволоки, другой короткий лом.

Даже теперь их цель не мы, а путь и вагоны.

– Нечаев, левый. Власов, с ломом.

Стреляют они почти вместе. Человек с ломом падает лицом на рельс, падает он на подбородок, а тело складывается вокруг железа. Офицер перекатывается за колесо. Второй бросает проволоку и волочит раненого за ремень, потом Кудрин попадает и в него, он всё равно тянет товарища, царапая ногтями щебень, тянет ещё долго.

Из окон фанзы бьют по платформе. Над ранеными ложатся люди, женщина прижимает детское пальто к чужой голове. Сквозь трескотню проходит первый свисток машиниста.

Левберг с двумя сапёрами бежит от северной стрелки, разматывая цепь. Один конец уже прикреплён к освобождённому рельсу. Другой они пускают вдоль внешней стороны пути. Начальник станции считает звенья, лишние выкидывает за насыпь, чтобы петля не попала под колёса.

К офицеру присоединяются ещё трое. Он показывает на платформу, потом на нас. Двое открывают огонь снизу. Остальные ползут вдоль сцепок.

Первого я вижу тогда, когда над буфером появляется рука.

Он подтягивается, ставит колено на сцепку и лезет на платформу к раненым. С двенадцати шагов я трачу на него четвёртый патрон.

Он не падает. Он садится на буфер, обеими руками прижимает живот, потом подносит ладони к глазам и смотрит на них так, точно ему их подменили. Следующий толчок сцепок сбрасывает его между вагонами, снизу доносится крик, быстро переходящий в хрип.

Второй успевает поднять винтовку на женщину у края платформы. Я стреляю через промежуток между колёсами, под вагоном вспыхивает белая искра, потому что попал я в железо. Японца достаёт из винтовки Власов. Тело ударяется спиной о ступеньку, штык проходит между досками и остаётся торчать, пока руки сползают по ремню.

Барабан пуст. Я узнаю об этом по звуку, а не по счёту, и это со мной впервые за две войны.

Машинист свистит второй раз.

– Отходим.

Нечаев выпускает ещё один патрон в просвет под вагоном, ползёт к водокачке. Кудрин перекатывается за весы. Власов прикрывает его одним выстрелом. Седых ждёт у насыпи и считает нас вслух, не называя фамилий.

Паровоз трогается на север тендером вперёд. Колёса срываются, рельсы под ними белеют. Потом состав дёргает платформы и набирает ход. На крайней площадке Ян держится одной рукой за поручень, другой прижимает к себе папку с копиями донесений.

До платформы шагов двадцать. Скорость ещё позволяет ухватиться за поручень. За вагонами начинается дорога к своим.

Никто не бежит.

Левберг стоит у стрелки, держит связку двумя руками, смотрит на уходящие звенья. Аргузин удерживает людей у пакгауза. Японцы обходят станцию с юга. Уедем, цепь ляжет мимо, рельс останется на месте, а дорога на север достанется им целой.

Ключ от артурского стола упирается мне в грудь. Я поправляю ремень так, чтобы железо не тёрло кожу, отворачиваюсь от платформы прежде, чем она успеет стать последней.

Задний вагон проходит северную стрелку.

Цепь сперва скользит по щебню, вздрагивая каждым звеном. Потом вытягивается. Начальник станции кричит всем лечь. Рама платформы стонет, задний буфер уходит в сторону, секунду кажется, что вагон опрокинется.

Потом рельс вырывает костыли из трёх шпал.

Стальная полоса изгибается. В темноте сыплются искры, куски дерева летят через насыпь. Цепь тащит рельс за составом ещё полсотни шагов, пока тот не срывается с последней шпалы и не падает поперёк бокового пути.

Начальник станции провожает состав взглядом, всё ещё сжимая медную табличку.

– Теперь не повернут.

– Теперь не проедут, – отвечает Левберг.

Последним выбегает телеграфист с футляром аппарата на груди и кусачками в руке. Он перерезает южный провод у основания столба, сворачивает свободный конец, бросает моток в водоотводную канаву. Вместе с проволокой в грязь падают последние слова из Артура, которых здесь уже никто не примет.

– В западную канаву, – приказывает Аргузин. – Зимин первый с ранеными, Стужев за ним, сапёры замыкают.

Восточную стену пакгауза японцы уже заняли. Они бьют через окна, на платформу не выходят, пока не поймут, где казаки. Аргузин оставляет у угольного штабеля двух охотников, которые стреляют по одному и всякий раз меняют щель. Остальных спускает в канаву.

У западного выхода нас замечают. Пуля входит казаку между лопаток, выхода не находит. Он делает ещё два шага, пробует ухватиться за край канавы, потом садится, как садится человек, решивший передохнуть. Падает лицом в воду.

– Оставьте, – говорит раненый рядом.

Зимин не отвечает. Он тянет мёртвого за плечи до поворота, где огонь закрывает насыпь, только там снимает с него патронную сумку и накрывает лицо полой шинели.

Позади свистит Аргузин. Последние охотники бегут от угля, японцы входят на платформу. Мы углубляемся в канаву, пригибаясь под камышом, пока станционные огни не пропадают за насыпью.

Погоня начинается не с крика и не с выстрела. Она начинается с того, что разные люди в темноте получают каждый свой путь. Один свисток идёт с платформы. Второй отвечает с южной выемки. Третий уходит восточнее, туда, где стоят лошади японского разъезда.

Аргузин выводит нас в верхнее колено канавы, поворачивает на запад.

На повороте я оглядываюсь один раз.

Северной стрелки отсюда не видно, видно только, где кончается прямой участок и начинается темнота. Дальше по этому участку сегодня уже не поедет никто, ни на север, ни на юг. Потому что дорога, по которой мы пришли из Артура, лежит разобранной в двух местах, оба раза её разбирали мы.

Впереди, на западе, нет ни станции, ни провода, ни рельса.

Аргузин ведёт нас туда.