Текст книги "Крепости не падают, их сдают. Порт - Артур (СИ)"

Автор книги: Грей Ковач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 16

У выхода с верхней палубы приходится ждать, пока к пробоине возле передней трубы протащат лист железа, подвешенный на четырёх концах. Он цепляет край настила, уходит обратно вверх, а рабочие у талей тянут каждый в свою сторону под ругань старшего мастера, которому снизу видны одни сапоги.

Дитрих пережидает суету у переборки и, лишь когда железо уводят к носу, достаёт из папки копию заключения с резолюцией Макарова.

– Особое наблюдение снято. Дознание закрыто. Копию оставьте у себя.

Сложить бумагу одной рукой не удаётся. Она мнётся, упирается краем в перевязь, кортик Вирена начинает выскальзывать из-под локтя. Дитрих смотрит, как я воюю с двумя свидетельствами собственной полезности, и на минуту забирает кортик.

Лист железа ударяется о комингс. Сверху выбирают тали, снизу требуют травить, пока мастер не взбирается на две ступени и не велит подать назад на пол-аршина. После этого лист проходит в пробоину, оставив рабочим только подобрать концы.

Дитрих возвращает мне кортик.

– Моя подпись убирает наружное наблюдение, внеочередные расписки и просмотр частной переписки. Приказы начальников она не отменяет. Решите опять, что порядок можно обогнать, отвечать будете как все.

– До сих пор отвечал я.

– До сих пор рядом стоял жандарм, которого при случае можно было обвинить в том, что он довёл невиновного офицера. Теперь в деле останется только ваше имя.

Он проверяет застёжку папки и направляется к трапу. Ни о двух месяцах наблюдения, ни о том, кто кому поверил, мы больше не говорим.

– Дальше не моя служба, Стужев.

– Понимаю.

У портовых ворот часовой переписывает номер заключения, сверяет подпись и наконец возвращает бумагу. За воротами никто не ждёт. У первого перекрёстка я по привычке выбираю сторону, где в окнах лавок отражается тротуар позади, и прохожу добрых двадцать шагов, прежде чем вспоминаю, что смотреть там больше не на кого.

Город празднует без общего порядка. Возле складов уже открыли бочку, у собора служат молебен, а госпитальные повозки пробиваются между людьми, занявшими мостовую. На заборах висят листки с утопленной «Ивате», у рынка продают картинку с четырьмя крейсерами на боку, причём один из них подписан названием броненосца. Чем дальше от порта, тем больше японских кораблей идёт ко дну и тем меньше русских матросов оказывается ранено.

Гущин замечает меня из окна и распахивает дверь. Сначала осматривает повязку, забинтованную руку и кортик под локтем, затем выглядывает на пустую лестницу.

– А второй где?

Вместо ответа протягиваю заключение. Он читает медленно, возвращаясь к канцелярским оборотам и особенно долго сверяя подпись Дитриха с резолюцией Макарова.

– Кончилось?

– Кончилось.

– Тогда входите. На лестнице свалитесь, соседям объяснять придётся.

Шинель он снимает осторожно, но рукав успел засохнуть у локтя и ломается на сгибе. Возле пуговицы моя кровь, на воротнике чужая, ниже всё смешано с угольной пылью и водой. Китель приходится расстёгивать сверху вниз. Под ним новых ран нет, только широкий кровоподтёк от грифельной дощечки и металлическая крошка, впившаяся в рубаху у плеча.

– Резать буду.

– Режь.

Когда ножницы проходят по вороту и правому рукаву, рубаха отлипает от кожи вместе с коркой у виска. Комната на несколько секунд теряет устойчивость. Гущин подставляет стул, не задавая вопросов, и снимает остатки ткани кусками.

Кортик он принимает обеими руками, вытирает ножны чистой салфеткой и кладёт возле лампы.

– Вирен

– Подарил?

– Отдал за службу на «Баяне».

Гущин замечает вмятину на рукояти и кожу у устья ножен, стёртую многолетней ноской.

– Давно носил.

– С мичманских лет.

– Тогда обратно не понесёшь.

Он ставит на стол кашу, режет хлеб и переставляет бутылку с настойкой с края обратно на полку. Из левого сапога выпадает обугленный клочок сигнальной ленты. Гущин спрашивает, нужен ли он, и, получив ответ, бросает в печь.

После третьей ложки желудок сжимается. Приходится отложить еду и ждать, пока тошнота отступит. Гущин подвигает воду, убирает миску и ставит часы возле лампы.

На улице кричат «ура». Крик приходит от порта, набирает силу у рынка и рассыпается возле нашего дома. Следом катится тяжёлая повозка без колокольчика. Голоса стихают, пока колёса стучат по камню, а затем кто-то снова затягивает песню. Соседи подхватывают не сразу.

– Что теперь? – спрашивает Гущин.

– Врач. Потом Мансуров.

– Наконец-то за тебя решит кто-то, кому положено.

Он закрывает ставни и оставляет у подоконника узкую щель. Я ложусь поверх одеяла в брюках. Кортик остаётся возле лампы рядом с копией заключения, а Гущин садится у окна и листает старый номер «Нового края», пока строки не перестают складываться в слова.

К вечеру врач снова спрашивает фамилию, число и день недели, светит в глаза и заставляет пройти по шву между половицами. На обратном пути шов уходит из-под ноги, но я успеваю переступить и не цепляю стол.

– Работать за столом можете. Верхом не ездить, ночью не работать, на высоту не лезть. Станет двоиться или затошнит, вернётесь.

– Отделение на Золотой горе.

– Подниметесь по дороге. Стену оставьте здоровым.

На последнем подъёме приходится остановиться. Каждый удар пульса отдаёт над ухом, край ступени расплывается. Я опираюсь плечом о стену, считаю до десяти и продолжаю путь, когда боль перестаёт нарастать.

Из комнаты связи выходит Ляхова с папкой дневных донесений. Пальцы у неё испачканы чернилами, манжета копировальной лентой. Увидев меня, она замедляет шаг и осматривает повязку, руку, разрезанный обшлаг шинели.

– Пётр Алексеевич. Всё ли в порядке?

– Угу.

– Первое заключение пришло без вас. Я решила, что вас оставили в лазарете.

– Пытались.

Она продолжает всматриваться в моё лицо, и очередная шутка остаётся непроизнесённой.

Ляхова прижимает папку к боку и оборачивается, когда из комнаты вызывают дежурную, но не уходит. За два месяца она видела мои записки, приносила телеграммы, делилась сахаром и однажды заснула над шифром, пока я держал лампу. В этой жизни между нами ничего больше не было, а что было в прошлой осталось у одного меня.

Ляхова видит малознакомого подпоручика, который вернулся с боя с разбитой головой и слишком долго молчит. Она не знает, откуда мне известно, как она держит перо, когда начинает уставать и что однажды её убьют в крепости, считавшейся ещё способной держаться.

Старая дата больше ничего не обещает. Макаров жив. Японцы потеряли корабли, которым полагалось вернуться. Знакомый порядок сдвинулся за одно утро, а вместе с ним исчезло и удобное знание о том, от какой беды следует спасать Ляхову.

Когда она переносит папку в другую руку, я понимаю, что разговор закончился аккуратным ответом про врача.

Подхожу и обнимаю её здоровой рукой.

Папка остаётся между нами и углом упирается мне под рёбра. Ляхова замирает, не отступая и не отвечая движением. Я держу её всего один вдох, хотя понимаю, что сделал, прежде, чем успеваю убрать руку.

– Пётр Алексеевич, вы что делаете?

Отступаю.

– Простите. Да вспомнил тут.

Ляхова молча поправляет папку обеими руками, проходит мимо и закрывает за собой дверь комнаты связи. Почти сразу оттуда доносится её голос. Она просит телеграфиста повторить номер и ни разу не сбивается.

Объяснить объятие можно только правдой. Любые другие слова сделают случившееся ещё хуже, поэтому я оставляю её работать и иду в разведывательную комнату.

Мансуров сидит за моим столом, поскольку его собственный занят картой Кореи с заклеенным разрывом у Жёлтого моря. Получив врачебное заключение и копию распоряжения Дитриха, он дочитывает оба листа до конца.

– Ротмистр снял своих людей. Моих распоряжений это не касается. Пока числитесь в отделении, о каждом выходе докладываете мне. Благодарность Макарова и кортик Вирена пропуском не служат.

– Кортик дома.

– Уже разумнее.

Он кладёт передо мной донесения из Чемульпо, Чифу, Шанхая и Тяньцзиня.

– К восьми установите, сколько здесь первичных источников. Транспорты отдельно, корабли отдельно. Три телеграммы об одном рассказе дают один рассказ.

Первые шесть судов исчезают после проверки ссылок. Шанхай ссылается на купца, говорившего с английским капитаном, Тяньцзинь перепечатывает газету, купившую рассказ у того же купца. Первичный опрос имеется только в Чифу. Англичанин видел крупные суда под японскими флагами, солдат у двух причалов и обозы на северной дороге, но пароходы не считал.

В другой пачке находится показание хозяина джонки. Он дважды возил пресную воду на внешний рейд Чемульпо и подходил к судам вплотную. На одном грузили лошадей, второе принимало плоскодонные шлюпки, вложенные одна в другую. Хозяин называет корейского посредника, который нанимал джонку.

Французский механик видел в Нагасаки разборные коновязи, мешки овса и запасные колёса для упряжи. Груз приняли три зафрахтованных судна. Одно он называет вместе с владельцем и днём выхода.

Этого недостаточно для новой армии и достаточно для перевозки, которую можно выгрузить вне оборудованной гавани.

Я выписываю свидетелей, время, названия судов и способ передачи. Отдельно идут люди, видевшие груз. Отдельно те, кто пересказывает их слова. На полях остаются три запроса о корейском посреднике, месте выгрузки коновязей и крейсерах, которые прежде досматривали пароходы между Японией и Кореей.

К половине восьмого Мансуров подходит к столу.

– Что можно доложить?

– Готовится морская перевозка с лошадьми и средствами выгрузки на плохом берегу. Возможно снабжение армии Куроки. Возможно новый отряд. Число войск, место и срок неизвестны.

– Место предполагаете?

Перед ним лежит карта Квантуна. Берег у Бицзыво остаётся чистым.

– Предполагать можно. Отмечать рано.

– Даже если точка у вас уже есть?

Мансуров помнит две совпавшие даты и замечает участок карты, которого я избегаю.

– Тогда особенно. После сегодняшнего боя японцам придётся менять расчёты. Поставим точку сейчас, и следующие донесения начнут подгонять под неё.

Он закрывает карту верхней половиной.

– Верно. Ждём ответы. Груз, осадку, шлюпки и корабли досмотра ведите раздельно. Направление появится, когда сведения сойдутся.

В восемь он забирает у меня карандаш и передаёт рабочие листы писарю. В коридоре дверь комнаты связи уже закрыта. За ней аппарат работает длинными сериями, кто-то рвёт ленту и просит новый бланк, но голоса Ляховой не слышно.

Следующие четыре дня укладываются в регистрационные номера, врачебные осмотры и короткий путь между домом Гущина и Золотой горой. Ответы приходят по одному. Корейского посредника не находят. Названное французом судно выходит из Нагасаки с грузом, которого нет в открытой накладной. Досмотр на Шантунгской линии становится реже, но установить, куда ушли японские крейсера, пока невозможно.

Ляхова дважды приносит ленты к моему столу. Оба раза говорит только по службе. Я не пытаюсь объясниться. Извинение уже произнесено, а правду она не сможет принять, пока для неё не существует ни причины, ни общего прошлого.

На пятый день врач снимает ограничения. В тот же час из полка приходит требование вернуть подпоручика Стужёва к месту постоянной службы. Мансуров читает бумагу, подписывает отметку о сдаче дел и забирает папку с перевозками.

– Дальше поведёт Сафонов. Если ответы сойдутся, сведения уйдут в штаб крепости без вас.

– Так и должно быть.

– Иногда вы это понимаете.

На этом служба в разведывательном отделении заканчивается. Никто не объявляет её законченной. Писарь передвигает чернильницу на освободившееся место, Сафонов получает ключ от шкафа, а моя фамилия переходит из одного списка в другой.

Утром полковой казначей выдаёт мне пятьдесят два рубля и требует расписаться за пятьдесят два, хотя по его лицу видно, что деньги он предпочёл бы оставить у себя, а подпись получить всё равно.

Он достаёт из ящика четвертной билет, две десятки, пятирублёвку и два серебряных рубля.

– Считайте.

– Уже.

– Всё равно считайте.

Я пересчитываю. Казна не обманула. Подобная удача заслуживала бы отдельного донесения, но бумагу жалко.

Сорок два рубля уходят в левый карман. Оставшаяся десятка в правый. Вся арифметика занимает несколько секунд и заранее оставляет меня почти без жалованья.

В конторе минного отдела Волин сидит над исправленной картой внешнего рейда. Старые отметки зачёркнуты, новые нанесены красным карандашом. Рядом лежат донесения с кораблей, расходные книги и чашка остывшего чая. Он держит перо двумя пальцами, чтобы не испачкать манжету, и по-прежнему выглядит человеком, которого война может убить, но не заставит дурно одеться.

– Если вы принесли очередное предсказание, положите у двери, – говорит он. – Сегодня принимаем только имущество.

Я выкладываю на стол четвертной билет, десять рублей, пять и два серебряных рубля.

Волин смотрит на деньги, затем на меня.

– Что это?

– Сорок два рубля.

– Я вижу. Мне любопытно, почему они находятся на моём столе.

– Потому что в я проиграл их вам в карты.

Он прижимает край четвертного билета прессом и пересчитывает серебро отдельно.

– Сорок два, Пётр Алексеевич.

– Именно.

– Без процентов.

– Вы их не назначали.

– Я рассчитывал на нравственные страдания должника.

– Пришлось бы ждать дольше.

Волин собирает деньги, расправляет билеты и убирает их в бумажник. Серебряные рубли он кладёт в отдельное отделение, чтобы не продавили бумагу.

– Значит, получили жалованье.

– Сегодня.

– И первым делом пришли ко мне.

– Не обольщайтесь. Вы просто самый дорогой из здешних кредиторов.

– Гущину вы должны шесть рублей пятьдесят копеек.

– Помню.

– Тогда останется три с половиной рубля.

– Вы всегда считаете чужие деньги?

– Только когда они проходят через мои руки.

Он застёгивает бумажник и некоторое время смотрит на исправленную карту.

– Полк потребовал обратно?

Волин спрашивает это без улыбки, закрывает бумажник и больше к разговору не возвращается.

Мы пожимаем руки.

– Если снова решите явиться на флот, Пётр Алексеевич, постарайтесь хотя бы явиться по форме.

Он возвращается к карте. Я ухожу, имея на сорок два рубля меньше и на одну обязанность меньше. Ван Лаосы я по-прежнему должен сто рублей, а трёх с полтиной не хватит даже на обещанный первый взнос.

Гущин находится во дворе полковых казарм и наблюдает, как его взвод чистит винтовки. У одного стрелка после сборки затвора остаётся лишний винт. Гущин замечает раньше самого солдата и терпеливо ждёт, пока тот проверит оружие, снова разберёт и найдёт ошибку.

– Это японская деталь, – говорит он, когда стрелок наконец тянется за винтом. – Они подбрасывают такие в наши винтовки, чтобы мы не смогли их собрать.

Солдат забирает винт и принимается за работу заново.

Гущин видит меня и встаёт с перевёрнутого ящика.

– Вернули?

– Казначей долго сопротивлялся.

– Я спрашиваю про тебя.

– Меня тоже.

Я протягиваю десятирублёвый билет.

– Твои шесть с полтиной.

– Я давал на дело.

– Я брал в долг.

– Дело получилось.

– Долг тоже.

Гущин принимает билет, рассматривает водяные знаки и достаёт из кармана горсть монет.

– Ты всем решил заплатить? Умирать собрался?

– Только тем, кто способен напомнить.

Он отдаёт три рубля серебром и полтинник.

– Здесь уже рассказывают, что ты лично подвёл японцев под мины.

– К вечеру выяснится, что я сам их расставил вплавь.

– К вечеру будет поздно. В третьей роте уверены, что ты командовал «Баяном».

– Это заметно по жалованью.

Гущин кивает в сторону штаба.

– Семёнов ждёт. Давно и без посыльного. Это плохой признак.

Кабинет полковника занимает две комнаты в бывшем офицерском собрании. В первой адъютант переписывает приказ. Во второй Владимир Григорьевич Семёнов читает донесение, придерживая лист ладонью. На столе нет ничего, что могло бы оказаться там случайно. Даже карандаши лежат остриём в одну сторону.

Я докладываю о прибытии.

Семёнов поднимает глаза, смотрит на часы и указывает на место перед столом. Садиться не предлагает. Сверху лежит отношение морского штаба. Под ним заключение Дитриха и справка врача о допуске к строевой службе.

– До вчерашнего дня я не имел права отправить вас дальше полкового двора, – говорит Семёнов. – Теперь имею.

– Так точно.

– Адмирал Макаров просит учесть вашу наблюдательность и решительность при дальнейшей службе. Формулировка хорошая. Обычно такими словами награждают офицера или предупреждают его начальника.

Я молчу.

– К ордену вас не представляют, если вы об этом думаете.

– Не думаю, господин полковник.

– Тем лучше. Орден не исправляет послужной список. Иногда только делает его дороже.

Он откладывает морскую бумагу.

– За последние недели вы оказались полезны людям, которым не подчинялись. Для офицера это сомнительное достижение. Мне нужно понять, способны ли вы приносить пользу там, где отвечаете не только за собственную голову.

– Слушаюсь.

– В роту вас пока не верну. Из штаба крепости просят дать аттестацию после полевой службы. Чужое мнение я прочитал. Теперь хочу получить своё. Поступаете в распоряжение поручика Ендржеевского, в пешую охотничью команду. Временно.

– Так точно.

– С охотничьими командами знакомы?

– В общих чертах.

– Общие черты оставьте штабным картам. Ендржеевский готовит выход и просил ещё одного офицера. Аргузин у него есть, но работа предстоит на две группы. Если поручик решит, что вы годитесь, останетесь у него. После первого донесения я подпишу аттестацию или верну вас в роту.

– Понял.

– Не думаю. Но поймёте.

Он передаёт сложенное предписание.

– Представитесь сегодня. И ещё, Стужев. В охотничьей команде самовольная инициатива обычно заканчивается не дознанием. Там просто не успевают его начать.

– Я учту.

– Ступайте.

Вот и закончилось, что-то. Без речей, музыки и последнего взгляда на броненосцы. Один лист сдвигается под другую папку, и подпоручик Стужев снова становится офицером двадцать шестого Восточно-Сибирского стрелкового полка.

До сих пор меня выручали числа. День первого нападения, час выхода кораблей, срок подготовки брандеров. Японцы делали то, что уже однажды сделали, а мне оставалось успеть к нужной двери раньше события.

Теперь прежнего порядка нет. Потерянные крейсера нельзя вернуть решением штаба, спасённые русские корабли нельзя вычеркнуть из расчётов Того. Японцам придётся менять сроки, силы охранения и, возможно, сам порядок действий. Они не откажутся от высадки и наступления на суше. Для этого потери ещё недостаточны. Однако даты, которые прежде стояли в памяти крепче полковых праздников, начинают терять цену.

Дальше придётся работать без них.

Охотничья команда расположилась в двух длинных казармах у восточного края полкового двора. По форме здешние стрелки ничем не отличаются от остальных, если не считать того, что снаряжение на них подогнано по человеку, а не по размеру, выданному каптенармусом. Ранцы не набиты положенным количеством имущества. Блестящие части ремней закопчены. На винтовках нет ни масла сверх необходимого, ни грязи, которой принято доказывать полевую опытность.

Перед казармой старший унтер проверяет шесть стрелков. Из одного ранца он достаёт жестяную кружку, встряхивает возле уха и возвращает хозяину.

– Обмотать.

Изнутри доносится слабый стук ложки. Стрелок молча берёт кружку.

У соседнего крыльца двое раскладывают на плащ-палатке моток тонкой верёвки, складную пилу, кусачки, две свечи и несколько холщовых мешков. Ничего необычного по отдельности. Вместе эти вещи позволяют пехоте уйти с дороги, пройти через проволоку, снять доску, переправиться через канаву и не разводить огонь там, где его увидят.

Поручик Казимир Антонович Ендржеевский стоит над столом в конце казармы. Перед ним разложены три донесения и карта восточного участка. Рядом сидит подпоручик Михаил Илларионович Аргузин. Он отмечает что-то на полях и держит карту локтем, не позволяя ей свернуться.

Я докладываю.

Ендржеевский читает предписание Семёнова, складывает вчетверо и прячет в планшет.

– О вас уже говорили.

– Мне сообщили.

– Здесь говорить не будут. Если окажетесь полезны, это станет заметно без рассказов.

Он представляет Аргузина. Тот поднимается и протягивает руку. Он немного старше меня, невысок, широк в плечах и бледен от недосыпа. На указательном пальце остаётся серая полоса от карандаша.

– Карты читаете? – спрашивает Ендржеевский.

– Читаю.

– По-китайски?

– Нет.

– Стреляете?

– В пределах офицерской подготовки.

– Обычно это означает плохо.

– Значит, плохо.

Аргузин впервые смотрит с интересом. Ендржеевский не улыбается и разворачивает карту. На ней отмечены посты к востоку от крепости, деревня Шуйшин, дорога в сторону Дагушаня и два ответвления, ведущие к берегу.

– Прошлой ночью восьмой пост слышит телеги. Три, возможно четыре. Идут от Шуйшина на восток. Одиннадцатый находится дальше по той же дороге и не слышит ничего. Утром китайцы из ближайшей деревни отрицают ночное движение.

– Они всегда отрицают, – говорит Аргузин. – Особенно когда им платят за правду.

– Или угрожают за неё, – отвечает Ендржеевский. – Между постами две боковые дороги и семь дворов. В одном хранят соль. Два пустуют. Четыре принадлежат людям, которых никто не опрашивал. Седьмой сгорел зимой, но свежие следы уходят в его сторону.

– Почему выход сегодня? – спрашиваю я.

Аргузин подвигает второе донесение.

– Потому что позапрошлой ночью было две телеги.

Третий лист касается пропавшего китайского погонщика. Он возил дрова в крепость, получил пропуск и не вернулся домой. Через день телегу замечают возле Дальнего, уже с другим возницей.

– Может быть контрабанда, – говорит Ендржеевский. – Может быть воровство или сбор продовольствия для японской агентуры. Нам не требуется выбирать объяснение в казарме. Нам требуется посмотреть.

– Какой состав?

– Двенадцать стрелков, два унтера, три офицера. К дороге подойдём одной группой. Потом разделимся. Аргузин возьмёт шесть человек и проверит сгоревший двор. Я пройду вдоль берега. Вы идёте с Аргузиным.

Он проводит карандашом по короткому отрезку между дорогой и двором.

– Командуете только в двух случаях. Если Аргузин прикажет или если он не сможет приказывать. Во втором случае прежде всего возвращаете людей и сведения. Желание отомстить оставите на следующий выход.

– Понял.

Аргузин спокойно поправляет край карты. Подобные слова его не оскорбляют. Охотничья команда занимается не красивой смертью. Её дело увидеть, понять и донести увиденное тем, кто распоряжается полками. Мёртвый разведчик способен украсить приказ. Живой иногда меняет его содержание.

– Что заметили в донесениях? – спрашивает Ендржеевский.

На первом листе имеются номер поста, час, направление движения и число телег. Часовой слышал колёса и лошадей, людей не видел. Второй пост сообщает, что движения не наблюдалось. На полях Аргузин уже отметил время между постами и возможные повороты.

– Никто не пишет, были телеги гружёными или пустыми.

– В темноте не видели, – отвечает Аргузин.

– По звуку можно понять. Особенно на разбитой дороге.

– Можно, если знаешь, что это важно.

Аргузин ставит короткую отметку на полях.

– Ещё? – спрашивает Ендржеевский.

Я смотрю на время. Первый пост слышит движение без четверти два. Второй сменяет часового в два, но в донесении записаны показания только заступившего.

– На одиннадцатом посту не опросили старого часового. Телеги могли пройти до смены.

– Уже вызвали, – говорит Ендржеевский. – Он слышал собак, но решил, что это не относится к делу.

В его голосе нет одобрения. Две ошибки в донесениях не делают меня разведчиком. Они лишь позволяют не отправлять обратно к строевой роте в тот же час.

– Вещи получили? – спрашивает Аргузин.

– Ещё нет.

– Тогда пойдёмте. На сборы четыре часа. Два из них лучше поспать.

– Сначала поесть, – говорит Ендржеевский. – Голодный офицер начинает принимать раздражение за проницательность.

За ужином Аргузин объясняет устройство команды без гордости, как человек, описывающий инструмент. Охотники ходят перед заставами, проверяют дороги, снимают планы и ищут проходы между позициями. При необходимости режут телеграфную проволоку, портят мостки, устраивают засады. Иногда берут языка. Чаще возвращаются со сведениями, которые штаб объявляет недостаточными.

– Секретного в нас мало, – говорит Аргузин. – Обычная пехота, которой разрешено дальше отходить от своей.

– И чаще встречаться с чужой.

– За это разрешение и дают.

Снаряжение выдаёт старший унтер Нечаев. Он проверяет шинель, ранец, флягу, револьвер и подошвы сапог.

Из карманов приходится вынуть ключи, перочинный нож с расшатанной рукоятью и три рубля с полтиной. Монеты Нечаев заворачивает в бумагу и стягивает ниткой.

– Так не звенят.

Он убирает свёрток во внутренний карман мундира и заставляет меня несколько раз подпрыгнуть. Ничего не звенит. После этого Нечаев отходит, потеряв ко мне интерес.

В половине третьего он касается моего плеча. Я открываю глаза до того, как он успевает повторить.

– Подъём, ваше благородие.

Во дворе ждут Ендржеевский и Аргузин. Стрелки выходят по одному, проверяют ремни и выстраиваются без команды. Небо над горами ещё чёрное. На востоке лежит узкая серая полоса, но до рассвета больше часа.

Ендржеевский сверяет часы с Аргузиным.

– Без десяти три. После восточного поста разговаривать только по необходимости. Стужев, ваше место за Нечаевым. Аргузин идёт следом.

– Есть.

Ворота открывают после проверки пропуска. Часовой отступает, пропуская команду. За укреплениями начинается дорога, по которой ночью прошли телеги и которую два русских поста успели описать тремя разными способами.