Текст книги "Мальчик из Ямы 2: Обнуление (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Глава 10
Ночная разгрузка
Ночные разгрузки вошли в мою жизнь с того самого понедельника, которым позвал меня Ходан, и к середине семестра стали ее третьей сменой: учеба, доки по субботам, а раз в неделю-полторы, по прибытии борта снабжения, ночь на орбитальной платформе. О них и рассказ, потому что на разгрузках со мной случились две вещи: деньги и проверка. Деньги были заработаны. Проверка, чуть не провалена, и не та, о которой вы подумали.
Сначала матчасть, без нее не понять остального.
Грузовая платформа Академии, это отдельно висящая ферма в полукилометре от кампуса: решетка размером с наш сортировочный двор, причальные захваты на два борта, краны, прожектора и будка оператора, единственное место с атмосферой. Все остальное, вакуум. Работа в скафандрах, легких, грузовых, с магнитными башмаками, и первое, чему учит платформа, это походка: магнитным башмаком не шагают, им переваливаются, отрывая пятку раньше носка, и через смену этой ходьбы мышцы, о которых я не знал, докладывают о себе поименно.
Борт снабжения приходит по ночам, по расписанию метрополии, которой плевать на корабельное утро кампуса. Разгрузка идет от шести до девяти часов: контейнеры из трюма на ленту, с ленты в захваты, из захватов на склад-решетку, по маркировке, по весу, по описи. Моя должность называлась «помощник стропаля» и означала все сразу: цепляй, отцепляй, подтверждай маркировку, беги, где не летит, лети, где не бежится. За смену через мои руки проходило до двухсот двадцати контейнеров, и каждый надо было тронуть, проверить и отпустить, не задерживая: лента не ждет, лента, это диктатура ритма, и ритм этот я узнал с первого такта. Дома его отбивал конвейер сортировки. Ритмы, как и звезды, от переезда не меняются.
Про первую смену доложу подробно, потому что на ней я, гордый выпускник целинской рампы, был бит по всем статьям и поделом.
Скафандр грузовой, если кто не носил, это не одежда, а маленький персональный цех: жесткий кокон с наружной оснасткой, перчатки с силовым подхватом, нарукавный экран, гарнитура и запах. Запах внутри скафандра, это отдельная песня: резина, старый пот трех поколений сменщиков и антисептик, которым этот пот безуспешно побеждают. К концу смены перестаешь замечать, на второй смене начинаешь узнавать, к пятой это запах работы, и все.
Так вот, первая смена. Я вышел на решетку в полной уверенности, что уж ходить-то я умею, и на третьем шаге поехал. Не упал, упасть на магнитах, это еще уметь надо, а именно поехал: носок оторвал позже пятки, башмак чавкнул, корпус повело, и я повис на страховке поперек собственного достоинства, помахивая ключом, как флагом. В канале никто не заржал, и это было страшнее ржача: экономия эфира. Крот подошел, поставил меня, как ставят покосившийся стеллаж, и произнес инструктаж, весь, целиком: «Пятка. Носок. Не спеши». Три слова. Я на этих трех словах переучивался ходить два часа, злой, как перегретый реактор, потому что тело, умевшее рампу, вакуумную решетку не умело и училось, как все тела, через позор.
К концу смены я ходил. К концу третьей ходил, не думая. А на четвертой поймал себя на том, что походка платформы въелась и в палубную жизнь: иду по кампусу, а пятка-носок сами перекатываются, экономно, по-грузовому. Походку эту, говорят, у станционных видно за сто метров и не выводится она ничем. Ну и пусть не выводится. Бывают клейма похуже.
Бригада платформы была не ходановская, своя, сборная: четверо вольнонаемных постоянных плюс усиление из доков по случаю. Старшим ходил Крот, мужик лет пятидесяти, бывший станционный такелажник, с лицом, побитым той особой сыпью мелких шрамов, которая бывает у людей, полжизни ловивших лицом металлическую пыль. Крот принял меня без церемоний: посмотрел, как я вяжу, как хожу, сказал «годен» и определил мне место в цепочке. Разговоров на платформе не водилось, в канале связи жила только работа: «пошел», «принял», «вира помалу», «двадцать шестой на решетку». Через три смены я знал этот язык, как родной, потому что он и был родной: на рампе лифта говорили так же, только без вакуума.
Кроме Крота и Химика, о котором ниже, постоянных было двое. Молчаливая пара, Гон и Гдана, муж и жена, работавшие в связке так, что между «пошел» и «принял» у них не влезал вздох: двадцать лет одной страховки, сказал про них Крот, и я потом всю смену думал, что это, возможно, самое серьезное определение семьи, какое я слышал. И была еще будка оператора, где сидел диспетчер платформы, невидимый голос по прозвищу Небо. Небо видел все, говорил мало и однажды, когда я по неопытности повел контейнер с закруткой, сказал в канал только «Форк. Смотрю». Закрутку я погасил раньше, чем осознал, и с тех пор знал про себя новое: словосочетание «смотрю» с неба действует на меня лучше любой сирены. Наследственное, надо полагать. У меня вся семья под таким «смотрю» прожила.
А один раз, в перекур, Крот выдал байку, которую я привез бы Хрусту, как сувенир. Про то, как лет пятнадцать назад на этой самой решетке принимали борт с грузом для оранжерейной палубы, и один контейнер оказался «с расхождением»: вместо крепежа в нем ехали саженцы, живые, в грунте, недокументированные, чей-то серый огородный бизнес. Пока начальство решало, что с ними делать, саженцы стояли в будке, у титана, две недели, и бригада, вся, включая тогдашнего предшественника Химика, тайно поливала их из чайных стаканов. «Дожили до комиссии все до одного», сказал Крот с гордостью, которой не прятал. «Комиссия списала на компост. Ну, мы расписались». Он отхлебнул чаю. «Хороший был компост. До сих пор на четвертой палубе растет». Мораль из байки каждый выносил свою. Моя была такая: опись описью, а живое живым, и бригада, которая это различает, стоит того, чтобы держаться за ее страховку.
Деньги на платформе были другие, Ходан не соврал. Оплаченных часов обучающемуся полагалось все те же три, сколько бы ты ни отработал, но шли эти три по ставке вспомогательного, плюс надбавка за вакуум, плюс надбавка за ночное: выходило до одиннадцати кредитов за смену. Одна ночь давала больше, чем целая суббота в доках, а ночей в месяце случалось три. Годовую норму, правда, это выедало вдвое против суббот, и карандаш мой показывал зиму: к зиме бумага кончится, а руки останутся. После третьей разгрузки я держал в руках сорок два кредита с мелочью, сумму, которой у меня не бывало никогда, и с этого момента бюджет мой из списка желаний превратился в настоящий бюджет, с графами. Вел я его в тетради разворотом, с переносом остатков, как велись ведомости подач у матери в диспетчерской: другого способа обращаться с цифрами я не знал и знать не хотел. Связь с домом, абонемент, четыре и два в месяц, закрыто первой строкой, и про эту строку будет ниже. Детали для Мири, по списку. Резерв, неприкосновенный, на дне ящика Гейра, в жестянке из-под наконечников: целинская привычка, деньги без резерва, это не деньги, а настроение.
Усталость тоже была другая. После платформы спишь не как после кросса, а как после Целины: без снов, экономно, просыпаясь за минуту до сигнала с ощущением, что тебя выключали. Учеба на следующий день шла на резервном питании, и я научился распределять: тяжелые предметы не в день после смены, конспекты вперед, Мири гоняла меня по ним накануне. Система держала. Со скрипом, на честном слове и на сорока неделях таймера, но держала.
Кубрик мою третью смену переживал по-своему. Марк свел мой режим в таблицу, таблица показала красное, и он предъявил ее мне с трагизмом бухгалтера, обнаружившего растрату: «Сон шесть и одна десятая часа в среднем. Норма восемь. Ты амортизируешься с опережением графика». Я поблагодарил и попросил добавить в таблицу графу «зачем»: без нее выходила ерунда, а с ней порядок. Марк графу добавить отказался, у него в формах не было поля под «зачем», но таблицу с тех пор вел молча и раз в неделю клал мне на рундук, как метеосводку. Мери в дни разгрузок оставляла на моем рундуке термос, тот же, субботний, теперь и по ночным. А Дэйв взял себе должность, которой не существовало: будить меня после смен так, чтобы я не проспал построение, и исполнял ее с нежностью, от которой хотелось жить: клал лапу на плечо и говорил «подъем, технический, Империя скучает».
Система, повторю, держала. Но я, укладываясь после смен, все чаще ловил себя на инженерной мысли о собственной конструкции: запас у любой рамы конечен, и трещина приходит не туда, где тонко, а туда, где устало. Мысль была правильная, взрослая, и я ее, по обыкновению всех правильных мыслей, записал в тетрадь и отложил исполнением на потом.
Теперь про проверку.
Воровали на платформе по мелочи. Я увидел это на четвертую смену, увидел глазами сборщика, которым не надо объяснять, что значит, когда у вскрытого для пересчета контейнера пломба потом висит чуть иначе, чем висела. Уходило незначительное: банка пасты из вскрытой упаковки, десяток метизов, моток кабеля из бухты, которая по описи шла «с некомплектом». Механика была отработанная и почти невинная: борт привозит, опись принимает «с расхождениями поставщика», расхождения списываются, разница расходится по карманам. Сорок лет так делалось, при Конкордате, при Империи и, подозреваю, при любой власти, которая будет после: где опись встречается с ленью, там всегда подкармливается человек.
Меня в эту механику не звали до седьмой смены. На седьмой позвали.
Сделал это не Крот, а один из постоянных, по прозвищу Химик, мужичок юркий, с золотым зубом и повадкой рыночного менялы. В перекур, в будке оператора, где снимают шлемы и пьют чай из титана, он подсел, помолчал для приличия и изложил, глядя не на меня, а в свой стакан: с двадцать шестого контейнера, который «с некомплектом», после пересчета останется кое-что сверх описи. Мелочь: крепеж, пара банок герметика. Кому мелочь, а кадету деньги, если знать, куда снести. От меня не требовалось ничего. Вообще ничего: просто не заметить и получить долю за ненаблюдательность. Пятнадцать кредитов.
Вот тут и была проверка, и я хочу рассказать про нее честно, потому что в книжках такие места врут. В книжках герой отказывается сразу, от чистоты души. У меня чистоты души не было. У меня было: пятнадцать кредитов, это теплоотвод получше и двенадцать минут связи с матерью; что герметик этот все равно спишут; что бригада смотрит и что отказ, сказанный неправильно, делает тебя в бригаде чужим, а чужому на платформе работать нельзя, платформа, это место, где тебя страхуют другие. Все это пронеслось за секунду, взвешенное, разложенное, готовое к употреблению.
А потом взвесилась последняя гиря, и весы встали.
Гиря была отцовская, с довеском от меня самого. Отцовское звучало так: не верь конторе, верь рукам. Контора спишет, контора и повесит: сегодня герметик за так, а завтра, когда на платформе пропадет что-то настоящее, опись поднимут, и крайним пойдет тот, кто без роду, без племени и с квотой. Кадет-окраинник, замеченный в доле, это не соучастник, это готовый виновный, расфасованный и подписанный. А довесок был мой собственный, выношенный на сортировке: руки должны быть чистыми не из благородства, а по технике безопасности. Грязные руки дрожат. Не от совести, от расчета: у человека с долей в кармане появляется вторая бухгалтерия, а вторая бухгалтерия жрет ту самую вычислительную мощность, которой мне и так не хватало на первую.
Я отхлебнул чаю и сказал Химику то, что с тех пор говорил в разных редакциях много раз, но впервые сформулировал именно там, в будке оператора, спокойно, как объявляют тариф:
– Не пойдет. У меня правило: беру только списанное, и только если спишут при мне.
– Так спишут, – удивился Химик. – Я говорю, «с некомплектом» идет…
– При мне, – повторил я. – Бумага при мне, печать при мне, тогда беру. А без бумаги я, извини, не ношу. Я с планеты, где за ношение без бумаги дают яму. Привычка, лечению не поддается.
И, чтоб не висло, добавил, уже с зевком, устало, по-рабочему:
– Да и потом, Химик, посмотри на меня. Мне пятнадцать лет, я кадет по квоте. Если я попадусь с твоим герметиком, меня же не выгонят. Меня в назидание засушат и повесят в учебном классе. Наглядным пособием. «Кадет обыкновенный, окраинный, не долетевший». Оно тебе надо, на меня в классе смотреть?
Химик хмыкнул золотым зубом, сказал «ну, нет так нет, чего сразу яма» и отсел, и в отседании этом не было обиды: рынок сделал предложение, рынок получил отказ, рынок пошел дальше. Больше ко мне с этим не подходили. Ни разу за весь год. А через смену я заметил то, ради чего, собственно, и рассказываю эпизод: отношение бригады не испортилось. Наоборот, оно устоялось, как устаивается бетон. Мне стали доверять узлы посерьезнее, Крот начал ставить меня на пересчет, туда, где нужны глаза, которым верят, и однажды, в перекур, при мне спокойно договорили разговор, который при чужом бы замяли. Я сначала не понял этой логики, а потом понял, по-целински: человек с правилом удобен. С ним не надо гадать. Он не возьмет, но и не донесет: правило «без бумаги не ношу» работает в обе стороны, доносы тоже бумага, и тоже не моя. Я занял в экосистеме платформы нишу, о которой не подозревал: сейф. Сейфом быть оказалось спокойно и выгодно. Скучно, правда. Но скучно, это было мое рабочее состояние, я в нем зимовал.
Крот, к слову, все знал. Через смену после разговора с Химиком он оказался рядом со мной на пересчете, помолчал положенное и спросил, не отрываясь от описи: «Химик подходил?» Подходил, сказал я. «И?» Разобрались, сказал я. «Угу», сказал Крот, и в этом «угу» поместился весь протокол: вопрос закрыт, стороны при своих, старший в курсе и вмешиваться не станет, потому что вмешиваться не во что. Я оценил конструкцию: на платформе, как и на Целине, начальство не пресекало мелкую жизнь, оно ее калибровало. Держало в пределах, при которых никто не гибнет и опись сходится. Возможно, это вообще предел того, что может начальство, если оно честное.
Мири, которой я доложил эпизод дословно, гоняла его по своим реестрам два вечера. Вопросы шли странные: «Уточни: правило сформулировано тобой в момент отказа или существовало ранее?» Ранее, сказал я, просто вслух впервые. «Уточни: пятнадцать кредитов, это какой процент месячного дохода?» Двадцать два, сказал я. «Зафиксировано». Пауза. «Реестр пополнен: правила, которые дороже прибыли. Категория новая. Прогноз: категория будет дорожать. Такие правила проверяются повторно, ставки при повторных проверках растут». И после доборной паузы, тем голосом, по которому я уже научился слышать, что сейчас будет не служебное: «Отмечаю: у дроида была гидравлика. У тебя, курсант, похоже, есть рама. Несущая». Я поблагодарил. От нее это был не комплимент. От нее это была дефектная ведомость наоборот.
Теперь про послание номер три, и про шлюз.
Абонемент связи я оформил после третьей разгрузки, как только выстроился бюджет: четыре и два в месяц, входящие без ограничений, исходящие пакетом. Мать я известил, и послания пошли ритмом, раз в восемь-десять дней, всегда одинаковые снаружи и всегда разные, если уметь смотреть: диспетчерская, табло, «Работай, сынок». По табло за ее плечом я выучился читать целинские новости: какие нитки стоят, какая забита, когда прошел большой караван. Родина писала мне фоном, зелеными строками, сама того не зная.
Послание номер три по внутренней нумерации того семестра догнало меня перед сменой. Уведомление упало, когда мы уже шли на выход, и я сделал то, чего до того не делал никогда: не отложил, а взял с собой. В скафандровом шлюзе платформы, в те четыре минуты, пока идет выравнивание и бригада стоит по стенкам, дожидаясь зеленого, я вывел послание на нарукавный экран скафандра, звук в одно ухо, в наушник гарнитуры.
Картинка была та же: диспетчерская, табло, мать вполоборота. Говорила про зиму, про то, что Ведро, версия один-один, повадилось встречать ее со смены у самого шлюза и что сосед-сварщик научил его подавать тапки, а оно подает ложкой, и все к этому привыкли. Про то, чтобы я ел. И на словах «Работай, сынок» шлюз загудел выравниванием, замигал желтым, и голос ее ушел под грохот контейнерных захватов, готовящихся снаружи, и я стоял, в скафандре, среди семи таких же горбатых силуэтов, и слушал «работай, сынок» пополам с грохотом настоящей работы.
И мне стало смешно и тепло одновременно. Вот что хотите со мной делайте. Смешно, потому что формула, которой она провожала меня на смены с двенадцати лет, впервые прозвучала буквально по адресу: я стоял в шлюзе, сейчас откроется створ, и я пойду работать, мама, прямым исполнением твоего наказа, попробуй кто не исполни. А тепло потому… потому что грохот за переборкой был грохотом ее профессии. Она двенадцать лет разводила составы, чтобы я мог стоять в этом шлюзе. Теперь я стоял в шлюзе и разгружал составы, которые кто-то развел. Профессия у нас, если разобраться, была семейная, только я вынес ее на орбиту.
Я записал это ощущение, вечером, в тетрадь, как записывал когда-то ритмы: «Посл. № 3. Смотрел в шлюзе. Смешно и тепло одноврем. Разобраться, как это работает». Разобраться не успел ни в тот вечер, ни после: показание висело в тетради неразобранным, как висят у хорошего механика странные шумы, которые не мешают ходу. Но записал, и правильно сделал: такие показания снимаются один раз, повторных замеров жизнь не выдает.
Ответ я в тот раз записал сразу после смены, с утра, не откладывая, наученный историей с двумя днями просрочки: про походку пятка-носок, про то, что бригадир тут зовется Крот, а диспетчер Небо, и что «работай, сынок» дошло по назначению, в шлюз, аккурат между инструктажем и створом. Про заработок написал цифрой: мать уважала цифры. Про Химика и его предложение не написал ничего, и не из скрытности, а по протоколу: такие эпизоды докладывают, когда они закрыты, а этот был закрыт наглухо, интонацией и тарифом, чего зря людей волновать.
Про небо над платформой скажу один раз, чтобы не сбивать рабочий тон, но не сказать нельзя. Платформа вращается вместе со станционной связкой, медленно, и звездное небо над решеткой поворачивается за смену на полный круг, торжественно, как самый большой в галактике механизм, у которого, в кои-то веки, ничего не заедает. Работаешь, цепляешь, считаешь, а оно поворачивается. В какой-то момент над краем решетки выходит планета, заливает все голубым, прожектора бледнеют, и бригада, не сговариваясь, на полминуты сбавляет темп. Никто никогда не говорил об этом вслух, и я не буду. Скажу только, что на Целине я думал, что небо, это то, что над тобой. На платформе выяснилось, что оно со всех сторон, и ты в нем, пристегнутый страховкой к решетке, и решетка, если разобраться, единственное, что отличает тебя от неба.
Зеленый зажегся, створ пошел, и мы вышли в ночь, в прожектора, под медленный поворот звездного неба над решеткой, и девять часов легли, как всегда, одной длинной минутой: «пошел», «принял», «двадцать шестой на решетку». Двадцать шестой, кстати, тот самый, «с некомплектом», прошел через мой пересчет, и некомплект я зафиксировал по описи, честь по чести, при операторе. Химик в канале хмыкнул. Бумага, я же говорил. Бумага при мне.
А под утро, в кубрике, куда я вполз на резервном питании, стягивая ботинки на весу, чтобы не будить, из темноты раздался шепот Дэйва:
– Слышь. Вы там правда по десять кредитов за ночь имеете?
– Правда, – прошептал я.
– Возьми меня, а? Я ж это… я сильный. Контейнер один подниму, хочешь?
– Дэйв, там невесомость. Там его любой поднимет. Там надо, чтобы он тебя не поднял.
Дэйв замолчал, осмысляя, и уже сквозь мой подступающий сон донеслось задумчивое:
– Ничего себе… Это что ж получается, я всю жизнь тренировал не то…
Я уснул раньше, чем успел его утешить. Снилась, кажется, решетка платформы, и по ней, переваливаясь магнитной походкой, ходило Ведро с ложкой в манипуляторе, и Небо говорило ему сверху «смотрю», и Ведро подавало Небу ложку. Хороший был сон, из лучших за семестр. Побольше бы таких, и поменьше понедельников.
А наутро выяснилось, что пока я разгружал ночной борт, на доске приказов вывесили новый лист, и лист этот касался всех, у кого в тумбочке лежало что-нибудь вычислительное.
«Плановый досмотр вычислительных средств кадетского состава. В связи с началом летной практики. По графику потоков, начиная с понедельника».
Я прочитал его дважды, спокойно, по-рабочему. «Плановый», хорошее слово, самое мирное в имперском словаре. «Вычислительных средств», словосочетание как словосочетание. «В связи с началом летной практики», логично, объяснимо, по регламенту, я сам читал этот регламент и знал, что досмотр положен, и все равно стоял перед доской на полминуты дольше, чем стоят перед расписанием.
Потом прочитал еще раз, уже не по-рабочему.
До понедельника оставалось четыре дня.
