Текст книги "Мальчик из Ямы 2: Обнуление (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
Некуда было откладывать. Контур у нас был один на четверых, год длинный, а номинал неизвестной детали, как назло, выяснялся всегда одним и тем же способом.
Нагрузкой.
Глава 5
Устав как техсхема
Устав Имперской Академии Космофлота, если взять его в бумаге, весит два килограмма триста граммов. Я взвешивал: в библиотеке уставов есть весы, не спрашивайте зачем, подозреваю, для внушительности. Два триста, тысяча сто сорок страниц, шесть разделов, приложения от «А» до «Т». Поток от этого объема впадал в почтительное отчаяние и учил ровно те параграфы, которые спрашивали на зачетах.
Я прочел его весь. Добровольно. За три недели, по вечерам, в читальном зале библиотеки, где, кроме меня, сидели два зубрилы-старшекурсника и тишина казенного образца.
Марк, узнав, чем я занят, отреагировал как человек, у которого сломалась картотека:
– Ты читаешь устав целиком? Я уточню, потому что целиком его не спрашивают: есть перечень зачетных тем, он утвержден, и я могу дать выжимку по перечню…
– Марк, – сказал я, – когда тебе выдают машину, на которой предстоит прожить год, что ты делаешь?
– У меня не было машины, если ты об этом.
– А у меня не было устава. Зато машин было много. Так вот: первым делом читаешь схему. Не ту страницу, где кнопка пуска, а всю. Потому что кнопку пуска тебе покажет любой, а вот где в этой машине предохранитель, который выбивает всё, тебе не скажет никто. Это узнают по факту. Обычно по обгоревшему.
Марк подумал и попросил показать, когда найду предохранитель. Забегая на три недели вперед не буду, скажу сразу: нашел. И лучше бы он был обгоревшим у кого-нибудь другого, честное слово, потому что предохранитель оказался вмонтирован лично в меня.
Но по порядку. Сначала про метод, он простой.
Любой регламент, хоть устав, хоть тарифная сетка, хоть инструкция к насосу, состоит из трех сортов текста, и сорта эти я научился различать еще дома, на инструкциях Гильдии. Сорт первый: несущее. Параграфы, которые держат конструкцию: за что отчисляют, за что сажают, кто кому подчиняется. Несущее написано коротко, без прилагательных, и нарушать его нельзя ни при каких, это как резать силовой шпангоут: конструкция об этом узнает мгновенно и вся. Сорт второй: ржавчина. Правила, которые когда-то были несущими, а теперь держатся на честном слове: их нарушают все, тихо, привычно, и система делает вид, что не видит, потому что если увидеть, придется признать, что правило умерло. Форма одежды номер один вне парадов. Запрет держать еду в кубрике. Отбой в двадцать три ноль-ноль как факт, а не как ритуал. Ржавчину можно не трогать, но знать ее полезно: по ржавчине система показывает, где у нее на самом деле не болит. И сорт третий, мой любимый: заглушки. Параграфы «на всякий случай», написанные для ситуации, которой никто не ждет, и потому написанные плохо, наспех, с зазорами. Заглушки не нарушают. Заглушки обходят. Аккуратно, вежливо, по букве, и вся хитрость в том, что врать при этом надо скучно. Скучное вранье система глотает не жуя: у нее на скучное нет рецепторов.
Попутно устав подарил мне десяток чистых наслаждений, которыми я делился с кубриком за вечерним чаем, и чтения эти скоро вошли у нас в обычай. Приложение «Ж», действующее: «Кадетам запрещается провозить на территорию кампуса певчих птиц». Певчих. Про хищных ни слова: молчит, значит, допускается, заводи кондора. Параграф о бороде: ношение бороды кадетам запрещено, но для «кадетов, чьи физиологические особенности исключают бритье», предусмотрен «бородовой допуск» с фотофиксацией. Дэйв неделю ходил и мечтал о бородовом допуске, как о медали. А лучшим был пункт из раздела о параде: «При прохождении торжественным маршем улыбка не предусмотрена, но и не запрещена. Рекомендуется нейтральное выражение довольства службой». Мы всем кубриком потратили вечер, отрабатывая перед зеркалом нейтральное выражение довольства, и лучше всех оно вышло, кто бы сомневался, у Мери, у которой оно, по-моему, было заводской настройкой.
Дэйв, кстати, попытался поставить мою новую квалификацию на службу желудку:
– Слышь, а найди там про посылки. Мне мать хочет колбасу прислать, домашнюю. Копченую, – уточнил он с нежностью, от которой у половины кубрика свело скулы. – А Марк говорит, запрещено, скоропортящееся же…
Я нашел. Скоропортящееся действительно запрещалось, но определение скоропортящегося отсылало к нормативу продовольственной службы, а в нормативе значилось: «продукция домашнего копчения относится к продуктам длительного хранения при наличии заводской либо равноценной упаковки». Равноценной. Кто оценивает равноценность, не сказано. Заглушка чистой воды.
– Пиши матери, – сказал я Дэйву, – пусть запаяет в два слоя пленки и приложит записку: «упаковка равноценная заводской». С печатью фермы, любой, хоть ветеринарной.
Через месяц Дэйв получил свою колбасу, продслужба, прочитав записку с фиолетовой печатью «осеменение и учет», крякнула и пропустила, и я был торжественно премирован третью палки. Треть палки домашней копченой колбасы, если кто не знает курса, это на нашем рынке было состояние. Я употребил его по-царски: половину съел, половину отложил в нычку, в жестяной ящик, на черный день. Черные дни я планировал заранее, у меня с ними был давний абонемент.
Три недели я размечал два килограмма триста граммов имперского текста по этим трем сортам, карандашом, условными значками на полях выписок, и к концу разметки знал про Академию больше, чем она предполагала сообщать первокурснику.
Несущее нашлось быстро, и одно из несущих остановило мне дыхание на полминуты.
Раздел четвертый, глава о неуспеваемости. Для кадета общего набора: две пересдачи по каждой дисциплине, потом комиссия, потом еще одна, академический отпуск, восстановление… система нянчилась с общим набором, как круми с должником, которого выгоднее доить, чем топить. А ниже, петитом, приложение «Н», пункт двенадцать: «Для кадетов, зачисленных по квоте окраинных территорий, повторная аттестация не предусматривается. Академическая задолженность является основанием для отчисления с аннулированием квоты».
Не предусматривается. Одно слово, даже не запрещено: просто не предусмотрено, как не предусмотрен, скажем, дождь внутри орбитальной станции. Хвост, любой, по любому предмету, единица за любой зачет, и никаких вторых попыток: борт снабжения, узел, Целина. Дверь, в которую я вошел по квоте, была дверью без обратной ручки с этой стороны.
Я переписал пункт двенадцать к себе дословно, сходил на ужин, съел, что дали, вернулся и перечитал. Пункт не изменился.
Ну что ж. На Целине у меня был таймер: сто восемнадцать дней до экзамена. Здесь, значит, будет так: сорок недель, ни одного хвоста. Не «постараться не иметь хвостов», а ни одного, техническое требование, как герметичность: девяносто девять процентов герметичности, это негерметичность. Я проговорил это себе вслух, шепотом, в пустом читальном зале: «Сорок недель. Ноль хвостов». Помогло, как дома помогало: произнесенное вслух становится спецификацией.
Зубрилы-старшекурсники покосились на шепчущего первогодка и вернулись к своим конспектам. В библиотеке уставов, надо полагать, шептали и не такое.
Теперь про заглушки, потому что среди заглушек нашлось золото.
Раздел шестой, «Внеслужебная деятельность кадетов», параграф о запретах: подработки вне кампуса запрещены, коммерческая деятельность запрещена, участие в азартных играх запрещено, все ожидаемо. И в самом конце, пунктом отдельным, сиротским, явно дописанным позже остальных: «Привлечение кадетов к вспомогательным работам в интересах служб кампуса допускается по согласованию с соответствующей службой, во внеучебное время, на добровольной основе».
Я перечитал трижды. Допускается. По согласованию. «В интересах служб», а у служб, я это знал по нарядам, интерес был вечный и один: рук не хватает. Доки, такелажка, склады, камбуз, все они сидели на голодном штатном пайке и затыкали дыры кадетскими нарядами, а наряд, это работник на четыре часа и из-под палки. А тут, черным по белому, легальная щель: кадет, который придет сам, добровольно, по согласованию.
Про оплату параграф молчал. Молчал он, по моей классификации, красноречиво: запрета не было. А где нет запрета и есть интерес службы, там, как учит целинская экономика, возникает тариф, просто негласный.
Полкредита минута связи с домом, напомню. Ноль шесть на счету. Матери через месяц-другой захочется не только текста «жив, учусь», ей захочется видео, минуты полторы, и стоить эти полторы минуты будут как два дня моей прошлой зарплаты. Параграф о вспомогательных работах я выписал себе тем же карандашом, рядом с пунктом двенадцать, и на полях поставил значок, которым дома помечал живые узлы в мертвой туше: кружок с точкой. Разработать.
И, наконец, третья находка тех недель, самая важная. Ее я не вычитал в уставе, ее я вычислил по уставу, методом от противного.
Мне нужно было тихое место. Не для себя, я-то потерпел бы: седьмая неделя молчания в тумбочке подходила к той границе, за которой молчание перестает быть режимом и становится состоянием. Мне нужно было место, где можно вскрыть питбой, подключить наушник и полчаса разговаривать вполголоса, не оглядываясь. Кубрик отпадал: три пары ушей. Технические горизонты из нарядов, отпадали тоже: туда не ходят кадеты, значит, кадет там, это событие, а событие, это доклад.
Я пошел от устава. Взял свою разметку и стал искать место, которое существует на бумаге и не существует в жизни: помещение, которое по документам занято, а по факту брошено. Такие места есть в любой системе старше десяти лет, это закон сохранения бардака, и находят их не ногами, а по документам: ищи объект, у которого статус «в процессе» держится дольше года. «В процессе», это бумажная кома: объект жив по ведомости, мертв по факту, и навещать его некому.
В доступных кадету хозяйственных описях кампуса, они висели на общем терминале, кто бы их читал, таких объектов нашлось четыре. Два отпали при проверке ногами: в одном складировали списанную мебель, живое движение, во втором оказалась голубятня… вычеркиваем, не голубятня, а клетушка, где старшина такелажной палубы, судя по запаху и инвентарю, гнал что-то из концентрата компота, и туда я не то что селиться, я туда смотреть больше не стал, целее буду. Третий объект был хорош, но далеко, сорок минут от кубрика в один конец.
Четвертым в списке стояла вентиляционная секция В-11-бис за мастерскими дока, «выведена из эксплуатации, подлежит демонтажу».
Я нашел ее в конце наряда, по описи и по нюху. Тупиковый отросток технического коридора, дверь с ручным замком, какие уже лет двадцать не ставят, а на двери ярлык, казенный, выцветший: «Демонтаж. Перенос на следующий квартал». И три отметки о продлении. Четвертый квартал подряд бумага обещала прийти сюда с резаком и четвертый квартал подряд не приходила: демонтаж стоил денег, секция не мешала никому, и резолюция «перенос на следующий квартал» воспроизводилась, как времена года.
Я стоял перед этим ярлыком дольше, чем требовало дело.
Резолюцию эту я знал. Точно такими словами, «перенос на следующий квартал», контора Гильдии восемь лет подряд отвечала на заявку о замене уплотнителя на четырнадцатом лоадере, и в позапрошлом году уплотнитель дождался своего квартала раньше, чем бумага, и мой отец не вернулся со смены. Бумага, которая убивает. А вот теперь та же бумага, тем же почерком, теми же словами, держала для меня пустую, тихую, всеми забытую комнату, лучшую нычку на этой орбите. Я потрогал ярлык пальцем. Выходило, что у имперской экономии нет ни злой воли, ни доброй, она, как вакуум, просто есть, и убивает или прячет в зависимости от того, с какой стороны переборки ты оказался. Формулу я сложил такую: бумага, которая убивает, умеет и прятать. Запомнил. Пользоваться решил без благодарности: благодарить вакуум, себя не уважать.
Замок открылся третьим щупом из отцовского набора, я вошел и включил фонарь.
Секция В-11-бис изнутри была метра четыре на три: жестяное нутро, короб магистрали, срезанный и заглушенный, вечная серая пыль, штабель списанных воздушных фильтров в углу. Тихо было так, как бывает только в помещениях, отрезанных от общей вентиляции: без фонового гула, который на станции заменяет тишину. Я постоял, послушал. За переборкой, далеко и глухо, жили мастерские дока: смена кончалась, кто-то тащил волоком тяжелое. Сюда звук доходил стертым до состояния слуха, а не звука. Годится.
Обживание заняло три вечера, и это были лучшие три вечера с самого отлета.
Вечер первый: вентиляция и воздух. Секция дышала через щели, для жизни хватало, но я, не доверяя «хватало», расковырял заглушку старой магистрали и поставил в нее пассивный клапан из фильтровой рамки: приток пошел ровный. Вечер второй: питание. От щитка мастерских, с дежурной линии, которая горит всегда и которую никто не учитывает, я утянул времянку: кабель шел по-за коробом, снаружи невидимый, на конце колодка на два гнезда. Воровством это не было по целинским меркам и было по имперским, я знал это и оформил в голове по-рабочему: беру с дежурной линии, ватт двадцать, меньше, чем жрет табло «выход» над дверью мастерских. Устав, спросили бы вы? Ржавчина, ответил бы я. Проверял: параграф о самовольных подключениях написан для жилых палуб. Про мертвые секции он молчит. Скучное вранье, система спит.
Вечер третий: быт. Ящик из-под фильтров стал столом. Второй, поменьше, стулом. На стену, на жестяную, чуть выпуклую стену, я приклеил, по слою изоленты за раз, плакат. Тот самый, целинский, с человеком в комбинезоне и обрезанным лозунгом. Он висел теперь в секретной комнате орбитального кампуса Империи, и в этом была ирония такого калибра, что я предпочел ее не формулировать. Просто повесил. Дом, это где висит твой плакат, других определений у меня не имелось.
Отдельно я продумал дорогу и режим. Дорога в нычку вела через хозяйственный коридор мастерских, которым после смены не ходил никто, но «никто», это статистика, а не гарантия, поэтому маршрут я построил с легендой на каждый отрезок: до мастерских иду с планшетом, кадет идет заниматься, свернул в хозкоридор, кадет ищет ветошь, ветошь там действительно лежала, я проверил и даже пользовался. Последние десять метров до двери, единственный голый участок, проходились за восемь секунд. Замок я перебрал в первый же вечер: снаружи он выглядел прежним ржавым ветераном, внутри стоял мой сердечник, и открывался он теперь моим ключом за две секунды, без скрежета. Ярлык «Демонтаж. Перенос на следующий квартал» я, разумеется, оставил на месте, только пыль с него не стер: пыльная бумага убедительнее чистой. Режим посещений постановил такой: не чаще трех вечеров в неделю, не позже часа ночи, никогда после стычек и никогда, ни при каких, не показывать дорогу никому. Последний пункт был написан у меня не в голове, а глубже, там, где у целинских хранится «не рассказывай, что нашел».
И только после этого, вечером четвертым, я принес сюда питбой.
Наушник у меня был готов давно, собран еще на второй неделе из утиля мастерских: списанная диспетчерская гарнитура, моно, один вкладыш, я перебрал ее, сменил капсюль и шнур. Гарнитура была того же казенного семейства, что у матери на терминале, я это отметил, когда паял, и мысль не стал разворачивать: мысль была из тех, которые разворачиваются сами и не туда.
Я сел на ящик, включил питбой штатно, воткнул наушник и сказал негромко, в серую жестяную тишину:
– Мири. Секция В-11-бис, посторонних нет, стены глухие, я проверил. Режим тишины снимаю. Прием.
Три секунды. Ее вечные три секунды, за которые я успел испугаться, что семь недель молчания, это не пауза, а атрофия.
– Принято: режим тишины снят, – сказала Мири. Голос был ровный, служебный, тот же, что на трапе. И сразу, без перехода, тем же голосом: – Зафиксировано сорок девять суток без регламентного обслуживания носителя. Ты опять не спал, курсант. Расчетное недосыпание: часы. Много часов. Точность страдает, вычислитель занят другим.
– Чем занят?
– Проверкой. – Пауза, короче обычной. – Сорок девять суток, это много входящих данных без исходящих. Я составляла опись. На случай, если разговор не возобновится, опись должна была остаться полной.
Я сидел на ящике из-под фильтров и молчал, потому что горло делало глотательные движения без моего распоряжения. Она составляла опись. Семь недель, в темноте тумбочки, под чужой бумагой, она раскладывала по полкам все, что у нее было, на случай, если я больше не заговорю. Я знал это состояние. Я сам так жил однажды, между гонкой и экзаменом, когда казалось, что все двери закрылись: перебирал инструмент. Опись, это последнее, за что держится технарь.
– Разговор возобновится, – сказал я. – Расписание такое: минимум два вечера в неделю, этот адрес. Если пропуск, значит, наряд или зачеты, не тревога. Тревога, это если пропущено четыре подряд. Принято?
– Принято: два вечера, порог тревоги четыре. – И, после укороченной паузы: – Рекомендация: начать с доклада. У тебя сорок девять суток происшествий, у меня сорок девять суток тишины. Обмен неравноценный. Начинай.
И я начал. Я вывалил ей все: Варгу с его полусекундой, склад и старшину с планшетом, Краса с корытом, схему кубрика, Мери с ее «слышит раньше сирены», пункт двенадцать приложения «Н», параграф о работах по согласованию. Говорил, наверное, час, вполголоса, с ящика, как докладывают не начальству, а напарнику, который был в рейсе и все пропустил. Она слушала, как умеет только она: с уточняющими вопросами в правильных местах. «Сформулируй дословно, что сказал старшина». «Какова была задержка между вопросом Краса и твоим ответом». «Пункт двенадцать: процитируй».
Пункт двенадцать я процитировал наизусть, я его теперь всегда буду наизусть.
Пауза после цитаты вышла длинная, секунд шесть, двойная норма.
– Оценка риска, – сказала Мири наконец. – Твоя система допускает единственный отказ. Резервирование отсутствует. По корабельным нормам такая схема к эксплуатации не допускается.
– Знаю. Но другой схемы нет.
– Есть, – сказала она. – Схема с недопущением отказа. Требование: опережающий контроль по всем дисциплинам. Перевод: учись так, чтобы зачет был формальностью, а не событием. Начинаем сегодня. Что у тебя завтра по расписанию?
– Основы варп-навигации, семинар… Мири. Сейчас двадцать три десять.
– Зафиксировано: двадцать три десять. Первая задача через минуту. – И, поскольку я, видимо, издал звук, который она классифицировала как протест, добавила, ровно, без нажима, со своей трехсекундной выдержкой: – Курсант. У тебя ноль пересдач. У меня ноль возможностей нести тебя до Целины на руках. Работаем с тем нулем, который поддается исправлению.
И мы работали. До часу ночи, в жестяной комнате с плакатом, при свете времянки: она диктовала задачи, я решал вслух, она говорила «принято, следующая», и это «принято, следующая» ложилось на меня, как ложится на замерзшего рабочая куртка. Дома, на Целине, она гоняла меня так перед экзаменом. Значит, вот что вернулось. Не голос в наушнике. Порядок вещей.
Один раз, на восьмой, что ли, задаче, я решил быстрее, чем она успела продиктовать до конца, и не удержался:
– Может, похвалишь?
– Похвала не входит в перечень штатных процедур, – сказала Мири. Пауза, три секунды ровно. – Задача решена верно, курсант.
Это и была похвала. Я ухмыльнулся в жестяную темноту и стал ждать следующую задачу.
А под конец, когда я уже сматывал наушник, она выдала то, ради чего, как выяснилось, весь вечер держала паузу. Не спросила. Доложила:
– По твоему параграфу о вспомогательных работах. В формулировке зазор: «по согласованию с соответствующей службой» не определяет форму согласования. Письменная форма не установлена. Вывод: устное согласие руководителя службы является согласованием в смысле параграфа. Вероятность, что составитель имел в виду иное: высокая. Вероятность, что это имеет значение: ноль. Написано то, что написано.
Я замер со шнуром в руке. Я читал этот параграф шесть раз. Я, лучший на этой станции специалист по щелям в регламентах, прошел мимо зазора, который она нашла с одного прочтения, со слуха, из тумбочки.
– То есть достаточно, чтобы старший в доках сказал «приходи»?
– Достаточно, чтобы он не сказал «не приходи», – уточнила Мири. – Но рекомендую надежный вариант: пусть скажет «приходи» при свидетеле. Свидетеля выбери скучного.
Свидетеля выбери скучного. Семь недель в тумбочке, и вот пожалуйста: она не растеряла ни калибровки, ни хватки, а прибавила такое, чему я, кажется, ее не учил. Я шел в кубрик по спящим коридорам и думал две мысли попеременно. Первая была теплая: у меня снова есть напарница, нычка держит, расписание живет, порядок вещей восстановлен.
А вторая была такая: она читает правила лучше меня. С одного прочтения. Из ящика.
Пока это было удобно.
