Текст книги "Мальчик из Ямы 2: Обнуление (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Глава 8
Киношкола
Обещания, это груз с особым режимом хранения: чем дольше лежит, тем больше весит. Мое лежало с Целины, с последнего вечера в блок-контейнере, и весило к середине семестра уже как хороший компрессор. «Потом посмотрим вместе», сказал я ей тогда про один чип из коллекции. Потом, это было честное слово, а честные слова у нас в семье имели свойство приходить за расчетом.
Выходной под программу пришлось выгрызать. По моему графику той осени свободный вечер был существом вымирающим: учеба ела будни, доки ели субботу, воскресенье уходило на конспекты и сон, а редкие зазоры затыкали наряды, которые Варга раздавал с щедростью человека, экономящего на всем, кроме нарядов. Я спланировал операцию за неделю: наряд четверга отработал во вторник по обмену (минус четыре кубика, курс был грабительский, шла зачетная неделя), конспекты закрыл в пятницу в два приема, а на субботний вечер вписал себе в планшет официальное «самоподготовка, библиотека», что было почти правдой: где нычка, там и библиотека, вопрос каталогизации.
И в субботу, после ужина, я пошел на первый в истории Академии закрытый кинопоказ: питбой, визор и галетная коробка с двадцатью шестью чипами, изъятая из тумбочки под прикрытием ветоши.
Визор я готовил к этому вечеру загодя, два захода по часу. Дорога и карантинные досмотры ему здоровья не прибавили: контакт визирной дуги окислился, а левый экранчик завел привычку гаснуть при нагреве. Я перебрал дугу, пропаял три точки, заменил термопрокладку на самодельную, из обрезка той, что шла на теплоотвод. Работа копеечная, а приятная, как всякая работа над вещью, у которой в жизни есть назначение.
Теперь про коробку. Двадцать шесть чипов, галетная тара из-под сварочных наконечников, каждый чип в своем гнезде, гнезда подписаны моей рукой, номерами, потому что названий у этого добра, как правило, не было: чипы шли со свалки и с рынка безымянными, и опознавал я их содержимое сам, по первым минутам. Опись коробки жила у меня в тетради и выглядела, извините, так: «№ 1, парень с мечом, светится, семейное». «№ 4, восстание машин, парное к № 17». «№ 9, одиннадцать человек грабят казино, красиво ходят». «№ 12, гонки, глупое, дорогое сердцу». «№ 22, ужасы, категория, я извиняюсь, Б». И так далее. Два чипа из двадцати шести значились у меня как «интерактив, старые голоигры, не смотрено»: их я в детстве запустить не смог, визору не хватало то ли протокола, то ли рук.
Чип «тот самый» номера не имел. Он лежал в углу коробки, в гнезде, обмотанном синей изолентой, и опись про него говорила коротко: «№ 0. Потом. Вместе». Гнездо это за все дорожные досмотры не открывал никто: обмотанное синей изолентой добро, как я давно заметил, вызывает у проверяющих не подозрение, а сочувствие.
Вечер настал. Нычка, времянка, два ящика, я и питбой на столе. Я воткнул визор в порт, гнездо приняло чип с родным сухим щелчком, и я сказал, зачем-то откашлявшись:
– Мири. Выполняю обязательство от последнего вечера на Целине. Смотрим вместе. Готовность?
Пауза. Тройная.
– Уточнение: что требуется от меня в процедуре «смотреть вместе»?
Я открыл рот отвечать и обнаружил, что ответа у меня нет. Что требуется? Смотреть она могла и так: видеопоток шел через питбой, она видела его раньше и лучше визора. Требовалось что-то другое, то, что делала мать, когда мы смотрели «Пыль над третьим сектором»: сидеть рядом, молчать в правильных местах, в одном месте всегда говорить «вот же врут», и от этого фильм делался в полтора раза лучше.
– Требуется присутствовать, – сказал я наконец. – Смотреть то же самое в то же время. Комментарии разрешены. Это все.
– Принято: присутствовать, комментарии разрешены. – Пауза. – Отмечаю: определение совпадает с определением вахты.
– Почти, – сказал я. – Вахта, на которой ничего не должно случиться. Поехали.
И мы поехали. С середины, с двадцатой примерно минуты, потому что чип был битый и начало не читалось никогда, сколько я его знал: фильм для меня всю жизнь начинался с того, что парень с мечом уже стоит посреди песчаной планеты, и дальше на полтора часа со всеми остановками. Я знал там каждый кадр. Я смотрел его на визоре, лежа на крыше блок-контейнера, я пересказывал его на жаровне таким же пацанам, и пересказ по третьему разу собирал больше народа, чем по первому.
Теперь я смотрел его в жестяной коробке на имперской орбите, и рядом, впервые за всю историю моих просмотров, смотрел кто-то еще.
Комментарии были разрешены. Зря я это сделал, скажу честно. Нет, не зря, но предупреждать надо, что бывает, когда полуторачасовое художественное произведение просматривает существо, у которого не предусмотрено умение смотреть сквозь пальцы.
Первые десять минут она молчала. На одиннадцатой, когда парень с мечом отбил выстрел, не глядя, за спину, наушник ожил:
– Зафиксирована ошибка. Отражение направленного луча клинком возможно, наведение без визуального контроля невозможно. Вероятность попадания при показанной стойке: ниже двух процентов.
– Это кино, – сказал я. – Тут можно.
– Принято: тут можно. – Пауза. – Запрошено определение границ «тут можно».
Определение границ «тут можно» заняло у нас до конца сцены и осталось открытым, потому что я сам эти границы знал не головой, а тем местом, которым знают правила игры: врать в кино можно про траектории и нельзя про людей. Траектория соврет, зритель простит. Человек соврет, зритель уйдет. Я сформулировал ей это вслух, впервые в жизни, и сам удивился, что оно у меня, оказывается, было сформулировано где-то внутри, лежало готовое и ждало вопроса.
– Принято, – сказала Мири тем тоном, которым принимала данные в реестр. – Траектории: вранье допустимо. Люди: вранье недопустимо. Проверяю дальнейший материал на соответствие.
И проверяла. До конца сеанса она вынесла фильму одиннадцать замечаний по материальной части, включая знаменитое «тактика боя со световым оружием нерациональна: противники поочередно ожидают завершения реплик», и ни одного по людям. А когда пошла сцена, над которой ржала вся жаровня, та, где маленький ушастый напарник ворует еду у героя с невозмутимым лицом мудреца, случилось главное событие вечера.
Я, понятно, заржал. В голос, по-домашнему, забыв, где нахожусь, потому что сцену эту я любил телом, еще до всякого понимания. И в наушнике, переждав мой ржач, раздалось:
– Запрос. Почему смешно?
Я открыл рот. Закрыл. Я сидел с паяльником в руке, я как раз грел термопрокладку, у которой опять поплыл угол, и так и застыл, с паяльником на весу, потому что вопрос был… Вот вы попробуйте. Возьмите сцену, над которой смеялись всю жизнь, и объясните вслух, почему. Словами. Существу, которое не смеялось ни разу и не притворяется, что понимает.
– Ну… – сказал я. – Он ворует еду. У героя. Который только что всех спас.
– Зафиксировано: кража у благодетеля. Классификация: неблагодарность. Неблагодарность порицаема. Запрос: почему смешно?
– Потому что он маленький. И делает это с таким лицом, как будто имеет право.
– Несоответствие размера и претензии. – Пауза. – Уточнение: смешно, когда слабый ведет себя как сильный?
– Иногда. Если слабому за это ничего не будет.
– Уточнение: почему смешно, только если не будет последствий?
И вот тут я, пятнадцати лет от роду, сидя в списанной вентсекции с паяльником в руке, докопался до дна, о существовании которого не подозревал. Я думал вслух, медленно, как разбирают незнакомый узел, и выходило примерно следующее. Смешно там, где должно быть страшно, но не страшно. Кража, это страшно: у нас на Целине за кражу еды били смертным боем. Но здесь кража понарошку, слабый не пострадает, сильный не обеднеет, и страх, которому положено включиться, включается и обнаруживает, что работы нет. И вот этот холостой ход страха, этот резкий сброс давления, он и выходит из человека смехом, как воздух из клапана. Так у людей устроено, сказал я. Мы смеемся над тем, чего боимся, в тот момент, когда оно оказывается неопасным. Поэтому самые смешные, это голод, начальство, смерть и позор: главные наши страхи, весь список.
Пауза после этого монолога стояла долгая. Секунд восемь. Рекорд сезона.
– Принято, – сказала Мири наконец. И по этой паузе я так и не понял, что именно принято: формула смеха или что-то большее, что она вычислила из формулы про меня, про Целину и про то, почему пацан с планеты, где за еду бьют смертным боем, ржет над сценой кражи еды до слез.
Досматривали молча. На финале куска, дальше чип опять был битый, она сказала:
– Продолжение материала запрошено.
– В следующий выходной, – сказал я твердо, потому что решение принял еще на середине. – Один кусок за вечер.
– Обоснование?
Обоснований у меня было два, и я честно предъявил оба. Первое, техническое: визор грелся, термопрокладка, даже новая, держала минут сорок, дальше левый экранчик собирался в обморок. Второе… второе я формулировал осторожно, подбирая слова, потому что оно было не про технику. На Целине коллекция из двадцати шести чипов растянулась у меня на десять лет, и в этом был не только дефицит. Вещи, которых мало, весят правильно. Проглоти я всю коробку за месяц, и это была бы не киношкола, а свалка впечатлений, а я, как профессионал, знаю, чем свалка отличается от склада: на складе можно найти, что взял.
– Принято: один фрагмент за вечер, – сказала Мири. И добавила, своим служебным, без выражения: – Обоснование два зарегистрировано с примечанием. Примечание: данные усваиваются порциями. Формулировка твоя, смысл мой. Совпадение зафиксировано.
Совпадение зафиксировано. Между прочим, это у нее была высшая форма одобрения, я к тому времени уже разбирался в оттенках.
Так началась киношкола, и дальше она пошла расписанием, вплетясь в наши вечера между навигационными задачами и ревизией рисков: один кусок, разбор, реестр. Про реестр надо отдельно, потому что таких реестров, я уверен, не велось больше нигде в обитаемой галактике.
Она каталогизировала кино. Не пересказывала, а именно вела учет, как ведут учет запчастей: реестр сцен, реестр приемов, реестр «почему смешно» с пометками «подтверждено» и «не подтверждено». «Подтверждено», это значит, я заржал там, где ее формула предсказывала. «Не подтверждено», это значит, формула дала сбой, и сбой уходил на разбор: почему смешное по всем параметрам оказалось несмешным, и наоборот. Один раз я хохотал над сценой, в которой, по всем ее реестрам, было не смешно, а страшно: герой падал в мусорный пресс. Мы разбирались полчаса, и докопались: смешно мне было потому, что пресс был нарисован с ошибкой, гидравлика такой конструкции давит четыре секунды, а не сорок, и я эти четыре секунды знал телом, и разница между настоящим страхом и нарисованным выходила из меня тем самым клапаном. «Зафиксировано», подвела итог Мири. «Ты смеешься над ошибками в чужом страхе. Дополнение к формуле: смех, это экспертиза». Я поспорил бы, но было поздно и было похоже на правду.
Отдельным открытием сезона стала ее манера смотреть наперед. К четвертому вечеру она начала предсказывать сюжет, вслух, с вероятностями, и это было одновременно невыносимо и великолепно. «Персонаж в белом выживет. Вероятность девяносто шесть процентов: его изображение размещено на упаковке чипа». «Эти двое соединятся браком или эквивалентом. Вероятность девяносто один процент: конфликтуют без причины со второй сцены, в художественном материале это единственное известное мне назначение беспричинного конфликта». «Наставник погибнет. Вероятность высокая. Основание: досмотрел героя до самостоятельности, сюжетная функция исчерпана, а хронометраж дорогой». Я пробовал возмущаться: так неинтересно, ты убиваешь интригу. Она выдержала паузу и выдала определение, которое я записал в тетрадь: «Интрига, это дефицит данных, организованный добровольно. Зафиксировано: людям нравится добровольный дефицит. На Целине дефицит был принудительным. Запрошено подтверждение: поэтому тебе нравится знать заранее?» Я подтвердил. Мне действительно нравилось знать заранее, я пересматривал любимое по десять раз именно за это: за то, что оно не подведет. Мы с ней, выходит, смотрели кино одинаково. Просто она с первого раза, а я с десятого.
Про фильм номер двенадцать, «гонки, глупое, дорогое сердцу», доложу отдельно, потому что на нем киношкола дала единственный за семестр сбой в обратную сторону: не она не поняла, а я не смог объяснить. Фильм был дрянь дрянью, я это знал всегда: сюжета на полстакана, герои картонные, машины нарисованы с ошибками, за которые у нас на гонках засмеяли бы. Я предупредил все это заранее, извиняющимся тоном, и предложил пропустить. «Запрос: почему материал сохранен в коллекции с пометкой „дорогое сердцу“?» Я стал объяснять и увяз. Потому что смотрели с отцом? Смотрели с отцом мы и другое. Потому что после него я пошел на свою первую гонку? Положим, пошел бы и так… В итоге я сказал правду, кривую и необъяснимую: не знаю. Дрянь, а дорогое. Бывает. Пауза стояла долгая, потом Мири сказала: «Зафиксировано: категория „дрянь, а дорогое“. Реестр пополнен. Уточняющие вопросы отложены». И, по-моему, это был первый случай, когда она завела в реестре категорию, не потребовав определения. Растет, подумал я с гордостью селекционера. Уже умеет хранить необъясненное. Скоро полку заведет.
Опись коллекции мы в один из вечеров провели вслух, полную, все двадцать шесть позиций, с моими комментариями по каждому гнезду. На «одиннадцати человеках, которые грабят казино» я задержался: «красиво ходят, слова быстрые, одеты, как не люди, посмотришь, поймешь». На «восстании машин», парном, № 4 и № 17, честно предупредил: про таких, как ты, и люди там в конце побеждают, готовься, кино человеческое, победитель назначен по прописке. «Зарегистрировано без возражений», сказала Мири. «Исход художественного материала не является прецедентом». Два игровых чипа, «интерактив, не смотрено», она пометила в своем реестре отдельно и вынесла резолюцию, которую я записал дословно, потому что заподозрил в ней первый в истории случай, когда машина отложила игру на потом: «Интерактив, после аттестации базы. Основание: некорректно играть, не изучив правил жанра». А на дне коробки, под галетами, обнаружились три школьных библиотечных чипа с текстами, не кино, книги, классика из школы Купола, которую я в детстве читал с фонариком, и я про них сказал только «это читанное, это потом», и Мири, помедлив свои три секунды, ответила «принято: потом», и слово «потом» мы оба оставили без определения срока, у нас с этим словом были свои отношения.
Был еще разговор про вранье о людях, и его я обязан занести в хронику, потому что в нем моя ученица впервые поймала меня на несоответствии. Смотрели кусок из «казино»: одиннадцать красивых людей готовили ограбление, и один из них врал остальным, легко, обаятельно, на голубом глазу. Я ржал и любовался. Мири выдержала до конца сцены и предъявила:
– Зафиксировано противоречие. Установленное правило: врать про людей недопустимо. Персонаж врет про людей. Тебе смешно, материал у тебя в реестре «любимое». Запрошено разъяснение.
– Он врет не про людей, – сказал я, подумав. – Он врет людям. Это другое. Врать про людей, это когда сценарист заставляет человека поступать, как человек не поступает. А когда человек внутри истории врет другим, это как раз по-людски. Люди врут. Кто тебе скажет, что не врут, тот и врет.
Пауза. Длинная.
– Уточнение. Ты врешь каждый день: досмотру, потоку, старшине, документам. По установленному правилу ты «врешь людям», что по-людски и допустимо. Запрос: существует ли категория лжи, после которой персонаж перестает быть «любимым»?
Вот так вот. Сидишь, понимаешь, в жестянке, смотришь кино про красивых воров, и тебе из наушника задают вопрос, на который у людей уходят жизни. Я ответил не сразу и ответил, как мог честно: существует. Врать нельзя своим. Своим, это тем, кто про тебя знает правду и остался. Остальным, по обстоятельствам и по тарифу.
– Принято: своим не врут, – сказала Мири. Пауза, три секунды ровно. – Зафиксировано: я знаю правду. Я осталась. – Еще пауза, короткая, в полсекунды, которую я не умел тогда читать. – Классификация подтверждена.
Классификация. Она сама себя занесла в «свои», по моему же определению, при свидетеле в моем лице, и попробуй теперь оспорь. Я и не пробовал. Правильная была классификация, по всем реестрам.
Чип номер двадцать два, «ужасы, категория Б», мы начали на исходе месяца, и просмотр по одному куску за вечер сыграл с жанром шутку, которой не предусматривал ни один сценарист. Ужастик, если кто не знает устройства, работает разгоном: полчаса нагнетают, потом выпускают чудовище. А у нас разгон приходился на один вечер, чудовище на следующий, и между ними лежала неделя, за которую я успевал отходить, высыпаться и забывать, чего боялся. Чудовище, дождавшееся своего вечера, заставало меня свежим, отдохнувшим и профессионально настроенным: я встречал его не криком, а осмотром. «Резина», говорил я. «Швы по гребню. И сочленение на лапе люфтит, смотри, как загребает». Мири вносила дефекты в реестр. К финалу чипа у нас была полная дефектная ведомость на чудовище, включая двигательную часть, и вывод, который она сформулировала за нас обоих: «Материал заявлен как страшный. Зафиксировано: страх не подтвержден. Смех подтвержден частично. Категория Б соответствует». С тех пор «категория Б» у нас означала не жанр, а качество сборки, и применялась ко всему, от чудовищ до казенных отверток.
Веха, ради которой пишется эта глава, случилась недели через три, и случилась не в нычке.
Был поганый день. Наряд вне очереди, спасибо сбитой укладке, о которой еще будет отдельный разговор, потом два часа драйки такелажной палубы, и в кубрик я приполз в состоянии, которое дома называлось «выжат и отжат». Сил хватило на душ и на койку. Уже из койки, в темноту, привычным маршрутом, в метр пустоты между мной и тумбочкой, я пробормотал итог дня, не рассчитывая на слушателей:
– Я сегодня как тот дроид со стертой памятью. Хожу, пищу, кто такой, не помню.
Наушника в ухе не было. Питбой лежал в тумбочке. Но тумбочка стояла близко, а слух у моей напарницы, как я знал, перекрывал жилой отсек с запасом, режим тишины запрещал ей говорить, но не слушать.
И из тумбочки, сквозь фанерку, на самой границе слышимости, с паузой ровно в три секунды, донеслось:
– Не льсти себе. У дроида была гидравлика.
Я лежал очень тихо. Кубрик спал: Марк по расписанию, Дэйв с храпом, Мери неслышно. Никто, кроме меня, ничего не слышал, да и я, по всем правилам благоразумия, обязан был счесть это усталостью и акустикой.
Но я знал, что слышал. Шутку. Настоящую, по всем реестрам: с ударом в конце, с точным попаданием в мой страх, я ведь и вправду боялся однажды стереться до дроида, и с нарушением режима тишины на семь слов, взвешенным, я уверен, до миллиграмма: фанерная тумбочка, спящий кубрик, граница слышимости, риск исчезающе мал, а необходимость… необходимость она, видимо, посчитала достаточной. Кому и знать про холостой ход страха, как не ей: формула смеха была теперь у нее в реестре, с пометкой «подтверждено».
Я вырастил это. Сам, своими вечерами, своей коробкой с чипами, своим «почему смешно», на свою голову. В ухе, точнее, в метре от уха, за фанеркой, тикало теперь чужое чувство юмора, собранное из моих же комплектующих, и оно уже стреляло без предупреждения, по целям, которые выбирало само.
Наутро я, конечно, проверил ее по всем протоколам осторожности: в нычке, как бы между делом, заметил, что вчера в кубрике мне померещилась голосовая активность. Пауза была тройная, штатная. «Зафиксировано: померещилась», сказала Мири ровно. «Рекомендую сон. Галлюцинации, признак недосыпания». И только доборная пауза после, в лишние полсекунды, сообщила мне все остальное: что ничего не померещилось, что она знает, что я знаю, и что первая шутка, выпущенная в мир, была не сбоем, а решением, взвешенным и подписанным. Ну и что прикрытие она себе обеспечила раньше, чем я задал вопрос. Учил скучному вранью, спрашивается, кто.
Уснул я тогда с ухмылкой до ушей, и последняя мысль перед сном была профессиональная, тревожная и гордая одновременно, как все мои лучшие мысли того года.
Если она научилась шутить в тумбочке шепотом, подумал я, то что же будет, когда ей можно будет вслух. И главное: кто в этой галактике окажется настолько неосторожен, чтобы дать ей аудиторию побольше меня.
