Текст книги "Мальчик из Ямы 2: Обнуление (СИ)"
Автор книги: Гизум Герко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Врал. Конечно, врал. В пятнадцать лет вранье самому себе, это не порок, это несущая конструкция. Снести ее можно, я потом проверял. Только сносить надо, как несущую: подведя сначала новую опору. А новой опоры у меня в ту зачетную неделю не было, была только старая, со всех сторон подпертая: работай, сынок. Я и работал.
Но тетрадь, куда я перед сном все-таки дотянулся записать день, приняла всё, как принимала всегда, и последняя строка за то число вышла такая, с сокращениями, по-учетному:
«Выход: зачет, пара сраб. Палец: 1 ст., 3 сут. Ящер: „мальчик из ямы“, вар. нет, на полку. Посл.: непросм. 3 (!). После зачетов, чест. слово».
Восклицательный знак поставила рука. Честное слово написала тоже она. Обе, как выяснилось, знали мне цену.
А за строкой, ниже, оставалось пустое место, и в пустом месте, невидимая, жила арифметика, которую я старался не производить: зачетная неделя на носу, за ней вторая половина года, а в конце года, по гудению старшекурсников, всех ждал какой-то главный зачетный сценарий, о котором говорили с той особой интонацией, с какой у нас на Целине говорили про третье озеро. Времени было мало на все. Особенно на то, что «после зачетов»: у этого адреса, я уже подозревал, не существовало почтового отделения.
Глава 15
Разоблачение
Зачетную неделю я прошел, как проходят минное поле по собственной карте: аккуратно, без геройства, с проверкой каждого шага. Навигация: «отлично», без сетки, Юмм уже махнул на мое оформление рукой. Матчасть: «отлично». Уставные, физподготовка, астрономия: сдано, сдано, сдано. Хвостов ноль, таймер тикал, пункт двенадцать приложения «Н» отдыхал без работы, и вторая половина года открылась передо мной почти мирным пейзажем.
Пейзаж держался одиннадцать дней.
За эти одиннадцать дней успело случиться хорошее, и я его перечислю, чтобы было с чем сравнивать. Послания дома пошли веселее: я отчитался за зачетную неделю цифрами, мать ответила самым длинным посланием сезона, полторы минуты, в которых был даже кусок без табло, снятый в комнате: Ведро в кадре подало ей ложку, и она, что редкость шириной в год, улыбнулась. Непросмотренных, к слову, оставалось все еще три: новые я смотрел день в день, а те, зачетные, так и висели, и обходить их взглядом в списке я уже наловчился, как обходят ту самую грядку. В доках Ходан впервые оставил меня одного на закрытии наряда, с ключами от инструменталки, что на его языке равнялось усыновлению. Палец зажил. Жизнь, повторяю, стояла почти мирная.
Одиннадцать дней.
На двенадцатый, в четверг, после вечерней поверки, дежурный офицер, вместо «разойтись», развернул планшет и зачитал голосом, каким объявляют прогноз метеоритной обстановки:
– Внеплановая проверка личных вещей кадетского состава. Основание: рапорт о неучтенной технике. Кубрики с четыреста десятого по четыреста шестнадцатый. Личному составу оставаться в расположении, имущество к осмотру.
Я стоял в строю и слушал, как внутри меня, очень глубоко, на уровне трюмных настилов, что-то становится тихим и ровным. Рапорт о неучтенной технике. Кубрики с десятого по шестнадцатый: семь кубриков, для маскировки веером, но я мог бы обвести нужный номер с закрытыми глазами. Четыреста двенадцатый. Мой.
Сквозняки кончились. Кто-то пошел по официальному каналу, с бумагой, с подписью, по всей форме. Уважаю: честнее сквозняков. И опаснее ровно настолько же.
Сорок минут до нашей очереди я простоял в строю, и о них стоит сказать отдельно, потому что сорок минут ожидания обыска, это отдельная дисциплина, которой не учат ни в одной академии, а зря: пригождается чаще варп-навигации. Стоишь. Дышишь. Прогоняешь в голове опись, позицию за позицией, ищешь, к чему можно прицепиться, не находишь, начинаешь заново. Рядом дышит строй, и по дыханию слышно, у кого в тумбочке что: у кого чисто, дышат скучно, у кого сахарные залежи, дышат вдумчиво, а новичок с нагревателем не дышал, по-моему, вовсе, пока не унесли его грелку и не вернули ему легкие.
Дальше все происходило по процедуре, которой я не знал и которую, как выяснилось, знало мое тело. Поток построили в коридоре, вдоль стен, дежурная комиссия, офицер и два старшекурсника с повязками, пошла по кубрикам, и из каждого выносилось на стол в коридоре содержимое тумбочек и личные вещи, и офицер сверял по учетным карточкам, вслух, позиция за позицией, при всех. Публичность не была жестокостью, она была регламентом: проверка при свидетелях защищает проверяемого, так писал устав, и устав, как всегда, был прав ровно наполовину.
Пока комиссия шла по соседним кубрикам, коридор пережил несколько драм и одну комедию. В четыреста десятом нашли-таки нагреватель, новый, у новичка из пополнения, не пережившего еще ни одного досмотра: наряд, изъятие, всхлип. В четыреста тринадцатом обнаружилась гантель, неучтенная, самодельная, из двух заглушек и обрезка вала, и офицер долго решал, техника это или спортинвентарь, и решил в пользу спортинвентаря, к счастью владельца, потому что спортинвентарь по перечню разрешался. В четыреста пятнадцатом сюрпризов не было, зато была тумбочка Лоусона, содержимое которой офицер зачитывал две минуты нарастающе изумленным голосом: Лоусон коллекционировал упаковки от пайков. Все выпуски, с вариантами шрифта. «Зачем, кадет⁈» Лоусон объяснил. Через минуту объяснения офицер поднял руку, сказал «достаточно, верю» и перешел дальше с лицом человека, заглянувшего в бездну.
Тумбочка Марка прошла отдельным жанром: офицер открыл ее, посмотрел, закрыл, снова открыл. Внутри был порядок той степени, которая уже не хвалится, а настораживает: белье по линейке, конспекты по хронологии, стилусы по убыванию длины. «Образцово», сказал офицер с сомнением, будто подозревал где-то в этой безупречности подвох, и Марк потом полвечера мучился: что тот имел в виду. Дэйвов мешочек с землей комиссия выудила из рундука и повертела. «Что это?» Дэйв, вытянувшись, доложил чистую правду: «Грунт, господин лейтенант. С дома. Мамка насыпала». Лейтенант посмотрел на грунт, на Дэйва, на его лицо, на котором не умело помещаться ничего, кроме правды, и продиктовал писарю формулу, которую я тут же украл в свою коллекцию: «Образец почвы, памятный, происхождение установлено со слов». Мешочек вернулся в рундук. Империя умела, когда хотела.
Очередь дошла до четыреста двенадцатого через сорок минут. За эти сорок минут я успел все: подышать по счету, разложить по полкам голову, поймать взгляд Мери, ничего в нем не прочитать, как обычно, и один раз, коротко, встретиться глазами с Красом, стоявшим в строю своего кубрика через коридор. Лицо у него было казенно-нейтральное, форменное, идеальное. Не лицо, а нейтральное выражение довольства службой из параграфа о параде.
Мою тумбочку и ящик Гейра вынесли на стол предпоследними.
И вот тут я должен остановиться и доложить о том больном открытии, которое сделал, стоя по стойке смирно и слушая собственное дыхание. Дыхание было ровное. Совершенно ровное, рабочее, четыре счета вдох, четыре выдох, и руки не потели, и сердце стучало по-будничному, и я, прислушавшись к себе, понял почему. Я был готов. Не в смысле «собрался с духом», а в скучном производственном смысле: этот день был у меня отрепетирован. Еще на Целине, до всякой Академии, я проигрывал его в голове десятки раз: вот приходят, вот выносят, вот читают вслух, вот я стою и смотрю. Я готовился к обыску раньше, чем выучил таблицу умножения. Праздники у меня в жизни случались внезапно. Обыски, никогда.
Открытие было такое: это ненормально. Пятнадцатилетний человек не должен уметь стоять под обыском, как под дождем. А я умел, и умение это было не заслугой, а биографией, и гордиться им было все равно что гордиться мозолью. Я стоял, дышал ровно и впервые в жизни подумал о своем спокойствии не «как удачно», а «что же они с нами сделали, что оно у меня есть».
Мысль я додумать не успел: офицер взял мою учетную карточку.
Ящик Гейра встал на стол с тем стуком, с каким он вставал на все столы моей жизни: весомо, по-хозяйски, углом вперед. Офицер оглядел его, крякнул и открыл крышку, и я увидел, как у него, у человека, сорок минут перебиравшего кадетское барахло, дрогнула бровь: инструмент лежал в укладке, гнездо к гнезду, сорок две позиции, каждая на своем месте, каждая тертая работой, и от укладки этой пахло не тумбочкой, а мастерской. Такой ящик не досматривают. Такому ящику завидуют.
– Кадет Форк, четыреста двенадцатый. Имущество по описи, зачитываю. Ящик инструментальный, один, инструмент по перечню, перечень прилагается… – он перелистнул, поднял бровь, – … сорок две позиции. Богато живете, кадет.
– Наследственное, господин лейтенант.
– Вижу. – Он щелкнул по строке. – Терминал персональный, армейского образца, утиль, восстановлен владельцем. Предъявите.
Я сделал два шага, взял питбой из разложенного на столе имущества и положил обратно. Ровно, экраном вверх. Внутри у меня не дрогнуло ничего, и я знал почему: этот день был отрепетирован до последней реплики. О том, что сорок минут вещь пролежала без меня, в кубрике, куда я войти не мог, и на стол попала не моими руками, я в ту минуту не подумал ни разу. Подумаю вечером, с подсказки. И запомню разницу на всю жизнь.
Офицер посмотрел на питбой. На скол у угла, на три рыночные наклейки, на виток синей изоленты на скобе. Сканера при нем не было, при нем была опись, и опись говорила: утиль, восстановлен, учтен, досмотрен планово месяц назад, соответствует. Бумага работала. Система верила своей описи больше, чем своим глазам, и в кои-то веки эта ее черта работала на меня.
– Дальше, – сказал офицер. – Визор бытовой, один, б/у. Чипы информационные, двадцать шесть штук, записи гражданские… – он взял галетную коробку, качнул, гнезда отозвались сухим стуком, – … в наличии. Что на чипах, кадет?
– Старые фильмы, господин лейтенант. Древние голофильмы, с раскопок… в смысле, со свалки.
По строю прошел первый смешок. Офицер глянул поверх карточки, что-то взвесил и читать стал, мне показалось, с расстановкой, с удовольствием чтеца, дорвавшегося до хорошего текста:
– Плакат настенный, один, б/у, свернут в тубус. Инструмент мерительный, наследственный, по перечню. Белье установленного образца… – перелистнул, – … и моток изоленты синей. Предмет памятный. Бэ у.
Пауза, которую он сделал перед «бэ у», была мастерская. Коридор грохнул. Ржал строй четыреста десятого, ржал четыреста четырнадцатый, старшекурсник с повязкой уткнулся в планшет, и даже офицер позволил себе двумя миллиметрами губ. Изолента лежала на столе, синяя, парадная, самая знаменитая изолента сектора, предмет памятный, бэ у, и я стоял над ней по стойке смирно с лицом хранителя реликвии, потому что, а какое еще лицо положено при исполнении.
– Армейского образца! – раздалось из строя через коридор.
Звонко. Чисто. С прекрасной дикцией, поставленной домашними учителями. Крас произнес это как бы в пространство, как бы удивляясь вслух: смотрите, мол, армейского образца, у квотника, не странно ли, и в две эти каденции было вложено все, что он копил с осени: подозрение, намек, требование копнуть.
Офицер не поднял головы от карточки.
– Утиль сорокалетний, кадет, – сказал он скучно, тоном, каким объясняют очевидное. – До Чистки такого добра клепали… – и не закончил, махнув строкой в планшете, и в незаконченности этой было больше лора, чем во всех наших учебниках: было время, кадет, когда железо с мозгами клепали, как ведра, потом время кончилось, добро осталось, и таскает его теперь всякая окраина, и скучнее этого утиля нет ничего во вселенной. – По описи проходит. Дальше.
И перешел к следующей позиции, и очередь моего имущества кончилась, вся, целиком, за две минуты сорок секунд по внутреннему счетчику.
Вот и все. Вот и весь ход Краса, готовившийся, судя по датам моих «сквозняков», три месяца: официальный рапорт, внеплановая проверка, публичное вскрытие тайника квотника. Расчет был, надо отдать должное, здравый: у всякого окраинника, живущего двойной жизнью, в тумбочке обязано лежать что-то, чего он стыдится или боится. Контрабанда. Запрещенка. Хоть что-нибудь, за что можно зацепить и потянуть.
В тумбочке квотника лежали старые фильмы, отцовские ключи и памятная изолента.
Страшная тайна оказалась трогательной. Двойная жизнь, нищей и честной: пацан со свалки возит с собой дедовское железо и смотрит древнее кино. Поток, ржавший над «бэ у», ржал не надо мной, я это слышал ухом, натренированным на жаровне: надо мной ржали бы иначе, суше, со свистом. Этот ржач был теплый, свойский, ржач узнавания: у половины строя дома лежало такое же, латаное, памятное, бэушное, и офицерское «предмет памятный» узаконило весь этот класс имущества одним штампом. Я поймал десяток взглядов: смотрели сочувственно, весело, по-соседски. Проверка, задуманная как разоблачение, обернулась предъявлением потоку самой понятной биографии на этаже.
Итог в протоколе: «имущество согласно описи, замечаний нет». Итог в коридоре был другой, неписаный, и его я прочитал на лице Краса, когда строй распускали.
Лицо держалось. Форменное, ровное, застегнутое. Но я смотрел на него через коридор две секунды, и мне хватило: под нейтральным выражением довольства службой лежало то, что у металла называется усталостной трещиной. Он потратил три месяца, официальный рапорт, отцовскую, возможно, протекцию, чтобы вскрыть мой тайник при всех, и вскрыл, и в тайнике оказалась изолента, и коридор ржал, и ржал, в конечном счете, над ним, над человеком, поднявшим гарнизон ради мотка изоленты, и он стоял и понимал это лучше всех присутствующих. Публичного разоблачения не вышло. Вышел публичный холостой выстрел, а холостой выстрел, по законам всех арен, смешнее любого промаха.
Теперь это было личное. Не сословное, не «квотник против династии». Личное, с процентами, и проценты капали с сегодняшнего числа. Я знал это так же точно, как маркировку на своем ключе, и радости в этом знании не было никакой.
Марк вечером провел следственный анализ, для которого ему не понадобилось выходить из кубрика. Рапорт о неучтенной технике, излагал он вполголоса, снимая очки и протирая их с хирургической тщательностью, документ анонимным не бывает: подпись есть, просто нам ее не покажут. Круг подозреваемых: тот, кто знает про «армейский образец» и имеет мотив. Слова «армейского образца» прозвучали на весь коридор один раз, месяц назад, на плановом досмотре в очереди, слышали десятки. Мотив известен всему потоку. «Я не буду называть фамилию», заключил Марк, водружая очки, «потому что называть фамилию без доказательств, это донос, а я сын двух чиновников, у нас к доносам профессиональное отношение. Но в моей таблице напротив одной строки стоит вероятность девяносто один процент». Дэйв из своего угла спросил, чего мы будем делать. «Ничего», ответил я раньше Марка. «То же, что делали. Работать». Дэйв погрустнел: его аграрная дипломатия снова оставалась без работы. Мери не участвовала в совете вовсе, но назавтра я заметил, что она переставила свою койку на пол-ладони. Так, что от двери теперь просматривался мой рундук.
Поток отреагировал на несостоявшееся разоблачение по-своему, и реакция эта дорогого стоила. Назавтра в столовой ко мне подсел Брун с вопросом, правда ли, что у меня двадцать шесть древних фильмов, и если правда, то нельзя ли как-нибудь. За ним подтянулись еще двое. К концу обеда я держал в руках готовый бизнес-план кино-вечеров по три кубика с носа и вежливо его хоронил: коллекция не для проката, семейное. Соврал наполовину: не для проката была не коллекция, а компания, в которой я привык ее смотреть. Но поток запомнил другое, нужное: у Форка фильмы, Форк жмот, что с окраинного взять, и в этой формуле, обидной и безопасной, моя вторая жизнь получила лучшую крышу из возможных. Жмота не подозревают. Жмота понимают.
А изолента… изолента зажила собственной жизнью. «Предмет памятный, бэ у» вошло в фольклор этажа мгновенно и насмерть: так теперь называли все, от старых ботинок до чьей-то фотографии девушки. «Это у него что?» «Предмет памятный, бэ у». Я слушал и посмеивался. Гейр, у которого чувство юмора было тяжелое и точное, как его молоток, оценил бы: его парадный моток, сорок лет служивший семье, дослужился до идиомы на имперском орбитальном кампусе. Не всякая карьера так удается.
Вечером, после отбоя, в темноте кубрика, когда дыхание Марка уже выровнялось по расписанию, а Дэйв досматривал свой честный аграрный сон, с дальней койки, в потолок, тихо и внятно, раздался голос Мери:
– В следующий раз он пойдет не по уставу.
Я не ответил. Ответа не требовалось: это была не реплика в диалоге, это была строка в ведомость, произнесенная вслух для единственного адресата. Она помолчала, и я уже решил, что все, когда пришло второе, тем же ровным тоном, от которого по хребту пошел знакомый холод:
– Ты слишком ровно дышал.
Две фразы. За вечер, за неделю, за месяц Мери не тратила столько слов на что попало, и обе фразы были рабочие, без единого лишнего болта: первая про него, вторая про меня. Предупреждение и диагноз.
И тишина, и через минуту ее дыхание стало неотличимо от сонного, а я лежал и смотрел в темноту, и полка моя, перегруженная, кряхтела, принимая новый груз. Слишком ровно дышал. Она стояла в строю в пяти метрах и считала мое дыхание. Она заметила то, что я сам заметил в себе впервые: готовность, отрепетированность, ненормальность моего спокойствия. Офицер не заметил. Поток не заметил. Крас, со всей его оптикой, не заметил. Заметила Мери, деталь неизвестного назначения, и сообщила мне об этом так, как сообщают о незакрытом люке: без осуждения, по факту, чтобы знал.
Что она делала с этим знанием, в какую ведомость вносила, я не знал. Знал одно: людей, которые видят такое, в природе мало, и все, кого я встречал раньше, носили либо шрамы, либо погоны.
А через день, в нычке, состоялся разбор, и на нем было принято решение. Из тех решений, которые принимаются за две минуты, а весят потом годами.
Мири выслушала отчет о проверке молча, до конца, включая изоленту и ржач.
– Итог положительный, – резюмировала она. – Проверка пройдена, легенда усилена: публичность работает лучше секретности. Тайна, над которой смеются, перестает быть тайной и становится чертой характера. – Пауза. – Замечание одно. Сорок минут между объявлением проверки и осмотром твоя тумбочка находилась вне твоего контроля, в помещении, куда имели доступ дежурные. Я находилась в тумбочке.
Я кивнул. Я думал об этом сам, все те же сорок минут.
– В случае недобросовестной проверки, – продолжала она ровно, – в тумбочку могло быть добавлено то, чего в описи нет. Процедура известная. На Целине называлась «подкинуть».
– Знаю. Думал. – Я потер лицо ладонями. – Не подкинули, потому что не сообразили или потому что офицер был честный. В следующий раз может не повезти с офицером.
– Вероятность повторной проверки в этом году: низкая. Вероятность, что противник учтет неудачу и сменит метод: высокая. – Пауза, длинная. – Мери права. Не по уставу, значит, вне процедур. Вне процедур опись не защищает.
Мы помолчали. Времянка не гудела, я ее пропаял, и тишина в нычке стояла полная, рабочая.
– Значит, так, – сказал я наконец. – Решение. Опись любит, когда вещь на месте владельца. С этого дня ты не живешь в тумбочке. Ты живешь на мне. Везде, где разрешает форма одежды: на занятиях, в нарядах, на зачетах. Тумбочка, это склад. Склад охраняется бумагой, а бумага, мы выяснили, работает только при честных офицерах. Рука надежнее.
Пауза. Три секунды. Потом еще три: двойная, редкая, взвешивающая.
– Принято: место дислокации, владелец, – сказала Мири. – Уточнение для реестра: в случае происшествий рядом с тобой я оказываюсь в зоне происшествий.
– В этом и смысл.
– Зафиксировано. – Пауза. – Отмечаю: формулировка «в этом и смысл» противоречит протоколу от зимы, пункт «покинуть зону, не чинить, не спасать». Противоречие не устраняю. Просто фиксирую. У людей это, насколько я понимаю материал киношколы, называется «семья». – Пауза, доборная, полсекундная, ее фирменная. – Материал киношколы утверждает также, что семья, это всегда плохо для конспирации. Подтверждаю: наблюдение верное. Работаем дальше.
Я не нашелся, что ответить, и правильно сделал: на такие реплики не отвечают, их уносят с собой.
Технически переезд оформился просто: питбой армейского образца носится на предплечье, это его штатное положение, никакой параграф не запрещает кадету таскать личный терминал, а после двух пройденных досмотров и одной публичной изоленты никто больше не смотрел в его сторону дольше секунды. Наоборот: он стал частью моего силуэта, как очки Марка или термос Мери. «Технический со своей шарманкой», говорили на этаже, и в этой шарманке, привычной, примелькавшейся, скучной, жила самая незаурядная личность этого сектора пространства, читавшая по вечерам мои конспекты быстрее меня.
С того дня питбой ездил на моем предплечье везде, куда пускала форма одежды, и опись, лежавшая теперь в тумбочке в одиночестве, охраняла пустое место. Все, что было ценного в четыреста двенадцатом по моей части, ходило на занятия, стояло в нарядах, потело на физподготовке и слушало лекции по тактике, идеально замаскированное под сорокалетний утиль всей мощью имперской бумаги и одного витка синей изоленты.
Расстановка на конец той недели вышла такая: вражда стала личной, Мери видела больше, чем положено кадету, напарница жила на моем предплечье.
И где-то в расписании конца года, все ближе, стоял зачетный сценарий, о котором старшекурсники говорили интонацией третьего озера. Туда, на этот сценарий, мы теперь и ехали. Все втроем: я, моя биография и моя графа шестая.
