Текст книги "Мальчик из Ямы 2: Обнуление (СИ)"

Автор книги: Гизум Герко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6
Доки кампуса

Операцию «согласование» я готовил, как готовят стыковку: по шагам, с резервами и с расчетом на то, что все пойдет не так.

Старшего техбригады доков я к тому времени знал в лицо и по повадке: немолодой, широкий, седой ежик, из тех конкордатских стариков, которые видали и Академию до Империи, и Империю до нынешней, и на все это вместе взятое смотрят, как смотрят на погоду. Фамилия его была Ходан, звали его в доках исключительно Старшим, и разговаривал он в среднем реже Мери, что я до знакомства с ним полагал технически невозможным.

Заходить к такому с просьбой «возьмите подработать» было бессмысленно: просьба, это нагрузка, а незнакомый первогодок, нагрузка без паспорта. Заходить полагалось иначе, и как именно, мне подсказала сама Академия.

В доках, я приметил это еще из нарядов, третий месяц стоял на приколе учебный буксир с бортовым номером восемь, и стоял он не по делу, а по загадке: бригада перебрала ему все, что положено, а он на прогреве давал плавающую просадку тяги, необъяснимую и оскорбительную. Загадку эту в доках уже не решали, а пережидали: заявка на заводского специалиста ушла в метрополию и вернулась с резолюцией, которую вы уже знаете. Перенос на следующий квартал.

Плавающая просадка на прогреве, если вам интересно, в девяти случаях из десяти означает одно и то же, и на Целине это знает любой пацан, потому что половина нашего парка работала на топливных магистралях, латанных в четыре слоя: где-то в тракте есть полость, которая на холодную держит, а на теплую дышит. Найти ее прибором нельзя, прибор меряет там, где ему велели. Найти можно рукой, если знаешь, как греется металл.

Дальше рассказывать почти стыдно, до того просто все вышло. В очередной наряд, оказавшись в доках со шваброй, я устроил себе перерыв возле восьмого, положил ладонь на кожух тракта, снятый для осмотра и прислоненный тут же, и повел по шву. Полость отозвалась на третьей минуте: холодное пятно с ладонь, там, где металл обязан был греться ровно. Латка, старая, вспученная изнутри. Я взял мелок, которым бригада метит брак, обвел пятно и написал рядом одно слово: «дышит».

И ушел мыть дальше. Скучно, помните? Главное, скучно.

Через два дня, когда я снова оказался в доках, меня нашел Ходан. Подошел, встал рядом, смотрел, как я мою. Молчал он при этом так основательно, что я успел домыть секцию.

– Мелок твой? – спросил он наконец.

– Мой, господин старший техник.

– Откуда знал?

– Дома буксиры такие же. Только старше и злее.

Ходан посмотрел на меня еще некоторое время. Глаза у него были блеклые, конкордатские, цвета некрашеного металла.

– В субботу после учебной смены подойдешь, – сказал он. – Подавать поставлю.

И вот тут я провел заготовленную комбинацию, которой горжусь до сих пор. Я сказал: «Есть прийти в субботу», и добавил, скучно, глядя в палубу: «Разрешите уточнить, господин старший техник: это будет считаться вспомогательными работами по согласованию со службой? Раздел шесть, для порядка». А в трех метрах от нас, по случайности, которую я готовил два дня, драил кнехт кадет Лоусон, самый скучный свидетель нашего потока, человек, который пересказывал любые события так, что от них засыпали даже дежурные.

– Сам посчитаешь, – сказал Ходан, у которого мой вопрос не вызвал ни малейшего интереса, и ушел.

Согласование состоялось. Устное, при свидетеле, все по зазору, найденному Мири. Вечером я доложил ей об исполнении, и она выдержала свою тройную паузу и сказала: «Зафиксировано. Комбинация проведена по плану». Помолчала еще секунду и добавила: «Отмечаю: план был мой». Я не стал спорить. У напарников, которые считают введенное, тоже есть право на маленькое «а я говорила».

Так началась моя субботняя жизнь, и жизнь эта, скажу сразу, была лучшим, что случилось со мной в Академии к тому моменту.

Доки кампуса после тренажерных классов, это как жаровня после столовой: то же назначение, другая температура. В классах нас учили железу по схемам, чистым, векторным, где каждый контакт нарисован и каждый болт затянут с паспортным моментом. В доках жило железо настоящее: учебные боты, три буксира, катер начальника кампуса и вечная очередь мелкого флотского хлама на профилактику. У настоящего железа схемы не совпадали с натурой никогда: за сорок лет службы любую машину чинили сто рук, и семьдесят из них держали паяльник так себе. Настоящее железо, как я сформулировал для Мири, врет интереснее.

Бригада у Ходана была из шести человек, все вольнонаемные, все старые, и различал я их первое время по звукам: Сипа сипел, Молоток стучал даже там, где стучать не требовалось, а Тищенко, наоборот, работал в полной тишине, и когда из его угла раздавался звук, бригада вставала и шла смотреть, потому что просто так у Тищенко звуков не бывало.

Железо дока тоже имело имена и характеры, и знакомили меня с ними, как с людьми, по очереди и с комментариями. Буксир номер два, «Бабушка», старейшина парка: заводилась с полоборота, тянула безотказно, но требовала прогрева ровно одиннадцать минут, и попытка сократить ритуал каралась днем капризов. Буксир номер пять, «Прокурор»: этот не прощал ничего, любая небрежность в обслуживании вылезала на нем немедленно и с оргвыводами. Восьмой, мой крестник с полостью, клички до той поры не имел, стоял в углу безымянным инвалидом, а после заварки латки Сипа окрестил его «Дыхлом», и я до сих пор считаю, что поучаствовал в судьбе машины дважды: диагнозом и биографией. Катер начальника кампуса имени не имел принципиально: бригада звала его «оно» и обслуживала в перчатках, как чужое. «Оно», пояснил мне Молоток, ломаться не может, потому что если оно сломается, виноватых назначат раньше, чем найдут поломку.

Отдельного слова заслуживает казенный инструмент, и слово это я обещал еще при починке лампы. В доках инструмент был бригадный, собственный, намоленный, но на подхвате валялся и казенный комплект «Техник-универсал, набор № 2», выданный Академией. Так вот: отвертка из этого набора умела все, кроме одного. Она не умела крутить. Жало из сплава, который проектировал явно вегетарианец, слизывалось о третий винт; ручка была рассчитана на ладонь существа, не встречающегося в природе; а магнитный наконечник намагничен был так, что винты он не держал, зато собирал на себя всю стальную пыль дока и к концу смены выглядел, как еж после линьки. Бригада хранила «Техник-универсал» в отдельном ящике и выдавала его исключительно практикантам из метрополии, по принципу: этот все равно ничего не открутит, так пусть хоть казенным.

Мой ящик Гейра в док я не носил, светить отцовский инструмент не хотел, но три предмета переехали в мой рабочий шкафчик насовсем: щуп, любимый ключ на семнадцать и моток изоленты, рабочей, не парадной. Синяя парадная жила в кубрике, в описи, на своем месте. Порядок, это когда у каждой изоленты своя должность.

Меня поставили подавать. Подавать, это низшая должность дока: принеси, подержи, посвети, сбегай. Я подавал. Подавал я, смею думать, хорошо, потому что подача, это профессия, и на Целине я прошел ее полный курс: правильно поданный ключ ложится в руку рабочей стороной, правильно поданная деталь идет с ветошью, если она в масле, а правильно поданный свет не слепит того, кому светишь. На третью субботу Молоток, приняв у меня струбцину, посмотрел на нее, потом на меня и сказал бригаде: «О. Гляди-ка. Подает, как учёный». Бригада поглядела. Ходан не поглядел, и по этому непогляду я понял, что он все уже видел раньше всех.

Про язык доков скажу коротко, чтобы больше к этому не возвращаться. В первую же субботу, за перекусом, Сипа, кивнув на новый имперский катер, просипел что-то вроде «ковшовая работа, сразу видно», и бригада усмехнулась в семь усмешек, включая мою вежливую непонимающую. Расшифровку я добыл позже, по крупицам: Ковш, это старая гвардия, кто строил и летал до Присоединения, а Черпак, это новые, присланные, которые «черпают, где не наливали». При кадетах эти слова не произносились, при мне произнеслись на вторую субботу, и я оценил аванс. Сам я в эти разговоры не встревал ни словом, ни лицом: у меня на родной планете своя пара кличек для того же шва, и чужие швы, я знал твердо, обсуждают молча.

Уговор с собой у меня был железный: квалификацию не показывать. Подавать, молчать, узлов не касаться. Продержался уговор четыре субботы.

На пятую бригада меняла тельфер на такелажной раме, работа парная, верховая, и страховку внизу вязал молодой вольнонаемный из новеньких, парень старательный и бестолковый, как все старательные. Я посмотрел на его узел и увидел то, что увидел: узел был красивый. Красивый и мертвый: под рывком такой съезжает. У нас за такой узел грунд-бригадир снимал человека с рампы молча, одним пальцем, и палец этот означал конец карьеры.

Дальше руки сделали все без совещания со мной. Я подошел, разобрал красивое, связал по-такелажному, косым с контркольцом, как вязали грунды на рампе, как вязал я сам тысячу раз, проверил рывком и вернулся к своим ключам. Заняло секунд сорок. Бригада не сказала ничего. Ходан, стоявший у рамы, посмотрел на узел, потом на меня, тем же некрашеным взглядом, и тоже не сказал ничего.

А со следующей субботы меня перестали ставить подавать.

Без объявлений, без перевода приказом: просто Ходан утром, распределяя, буркнул «Форк, со мной, на второй буксир», и я оказался у открытого тракта, с ключами, на работе, которую еще неделю назад мне бы не доверили и во сне. Повышение молчанием. Я знал этот жанр наизусть, дома хвалили так же: тебе не говорят, что ты вырос, тебе дают работу потяжелее и смотрят, соврешь ли под ней.

Я старался не врать. Работал при этом, признаюсь, вполсилы в особом смысле: скорость держал среднюю, приемы показывал простые, самые вкусные ходы, которые просились в руки, придерживал. Раскрываться до конца было нельзя, пятнадцатилетний подсобник с руками старого сборщика, это вопрос, а вопросов мне не полагалось. Получалась странная работа наизнанку: обычно человек на новом месте изображает больше, чем умеет. Я изображал меньше. Не знаю, что труднее, но уставал я, по-моему, вдвое против честного.

Расскажу одну смену со Ходаном подробно, для протокола, чтобы было понятно, за что я полюбил эти субботы. Второй буксир, «Бабушка», плановая профилактика тяговой сборки. Ходан работал, как читают вслух: разобрал, разложил на ветоши в порядке съема, каждую деталь повернул к свету, о трех сказал по слову. «Втулка. Родная еще». Пауза на полчаса. «Кольцо меняли при мне. Лет двадцать как». Пауза до перекуса. Потом он поднял к лампе копеечный стопор: «А это уже наши колхозы. Видишь, рожа у него не заводская». Я видел. Рожа у стопора была именно что не заводская, точеная от руки, и точил ее, судя по манере снимать фаску, человек торопливый и талантливый. Я сказал об этом вслух, про фаску и про торопливого, забыв на секунду свой уговор про полсилы. Ходан поднял на меня некрашеные глаза, подержал взгляд и произнес самую длинную свою фразу за месяц: «Точил Гарь, был у нас такой, до тебя лет за пять. Тоже вот так глядел на деталь и рассказывал про человека. Сгорел на разгрузке, не в смысле пожара, а в смысле сорвался и уехал куда-то в Пояс. Руки были, головы не хватило: все спешил». И вернулся к сборке, а я остался с этой историей, как с врученным под расписку грузом. Понял, спросил я себя. Понял, ответил я себе: тут таких, как ты, видали. И видали, чем кончают торопливые.

Между субботами жила учебная неделя, и балансировать это хозяйство оказалось отдельным ремеслом. Расписание держало плотно: навигация, матчасть, физподготовка, уставные, наряды по графику, вечера через два на третий в нычке, и суббота в доках, после которой воскресенье уходило на сон и конспекты. Кубрик к моим субботам отнесся каждый по-своему. Дэйв завидовал вслух и просился со мной («там же железо, а я что, я подавать могу»), и я обещал разведать насчет второй вакансии, честно разведал, Ходан сказал «одного хватит» тоном, закрывшим тему на квартал. Марк произвел расчет моего почасового дохода, сравнил с чем-то в своих таблицах и вынес вердикт: «Нерационально. Та же учебная нагрузка плюс работа. Ты жертвуешь сном и резервом успеваемости». Я не стал объяснять Марку про буфер питания и тариф связи: в его таблицах не было этих строк, а чужие таблицы, как чужие швы, обсуждают молча. Мери не сказала ничего, но в субботу утром, когда я собирался, на моем рундуке оказался ее термос. Просто стоял. Я взял, налил в доке кипятку, вечером вернул вымытым. С тех пор термос появлялся каждую субботу, и мы ни разу об этом не заговорили: у некоторых людей забота, как у Мири, не входит в перечень штатных процедур, и оформляется термосом.

Теперь о деньгах, ради которых все затевалось.

В первую же субботу вечером Ходан, уходя, сунул мне, не глядя, мятую бумажку: наряд-квитанцию вспомогательного рабочего. Четыре часа в доке, три оплаченных: больше трех часов в сутки обучающемуся не полагалось, пункт стоял через один от того, который я выписал карандашом. Три часа по два кредита восемьдесят пять. Восемь кредитов пятьдесят пять сотых. Я расписался в ведомости, получил в окошке кассы наличными, старыми бумажками, которые пахли всеми руками сектора, и вышел из доков человеком с зарплатой.

Восемь пятьдесят пять. Я шел и вертел эту сумму в голове, как вертят в руках незнакомую деталь. Первые деньги, заработанные не на Целине: биография пополнилась строкой, которой я в четырнадцать лет не поверил бы. На Целине это было два дня жизни семьи. Здесь, по местному прейскуранту, семь минут связи с домом. Или один приличный теплоотвод с лотка списанного имущества, и то если поторговаться. Или восемьдесят пять кубиков сахара по внутрипотоковому курсу. Инфляция мечты, сказал я себе, вот как это называется: чем ближе к мечте, тем дороже минута.

Кассирша, выдавая, спросила: «Первая?» Я не понял. «Зарплата, говорю, первая? Вижу, что первая: первую все так берут, двумя руками». Я посмотрел: действительно, держал двумя. Восемь кредитов пятьдесят пять сотых, бумажками, весом граммов двадцать. Ничего не весит первая зарплата и весит все.

Про потолок скажу сразу, чтобы потом к нему не возвращаться, потому что потолок в этой истории оказался главнее ставки. Приложение то же, параграф тот же, пункт еще ниже, куда дочитывают полтора человека: оплата труда обучающегося производится в пределах годовой нормы, сто восемьдесят кредитов за учебный год. Не сто восемьдесят в месяц. За год. Я прочел пункт дважды, вынул карандаш и посчитал в столбик: двадцать одна такая суббота, и норма кончится, а год нет. Дальше работай сколько влезет, руки твои, а бумага тебе больше не положена. Обиды я не почувствовал ни на сотую: дома тариф на воду тоже писали не те, кто ее пьет. Я просто записал число в тетрадь, рядом со значком «кружок с точкой», и поставил вторым сроком года, после сорока недель без хвостов.

Расходный список у меня был готов давно, составлен с Мири в два голоса и отсортирован по приоритету, как положено: буфер питания, первым номером, старый в питбое проседал под нагрузкой, и я это чувствовал по ее паузам, они делались на четверть секунды длиннее, когда она считала тяжелое. Теплоотвод, вторым: жестяная нычка летом станции не знала, зато знала отопительный сезон реакторного контура за стенкой мастерских. Корпусные мелочи третьим: герметик, крепеж, изолента, изолента, изолента, в этой графе изолента стояла трижды, и не спрашивайте.

Перекусы бригады заслуживают абзаца, потому что на перекусах я добирал то, чего не давала Академия: устную историю этого куска космоса. Говорили старики скупо, но за месяц суббот из обрывков сложилось: кампус старше Империи, док старше кампуса, «Бабушку» перегоняли сюда еще конкордатским ходом, а нынешний начальник кампуса, четвертый на памяти Сипы, единственный из четырех ни разу не спустился в док лично. «Первый, тот сам гайки крутил», сипел Сипа, и по тому, как бригада молчала после этой фразы, было ясно, что первый числится по разряду святых. Меня в эти разговоры не звали и от них не гнали: я был при бригаде, как термос, полезный и молчащий, и статус этот меня полностью устраивал. Слушать, наливаясь чужой памятью, я умел с детства, на жаровне выучили.

Лоток списанного имущества при доках работал по четвергам, держал его кладовщик по прозвищу Приход, полученному за то, что любую цену он объявлял со словами «ну, приход у нас сегодня такой». Торговаться Приход любил и умел, но против человека, выросшего между Чиптиком и Сцахом, у него было столько же шансов, сколько у кадетского вычислителя против Мири. Буфер я взял за восемь с половиной вместо одиннадцати, вместе с горстью крепежа, отдав сверху починку лоткового терминала, который у Прихода «сам гас», гас он от окислившегося разъема, две минуты работы, но Приход об этом знать был не должен, иначе рухнула бы вся моя переговорная позиция.

Ночью, в нычке, состоялась приемка. Мири гоняла новый буфер по нагрузочному циклу, я сидел рядом с паяльником наготове и слушал отчет:

– Напряжение в допуске. Пульсация ниже старой на сорок процентов. Продавец честнее среднего.

– Средний здесь какой?

– Низкий, – сказала Мири без паузы. И добавила, с паузой: – Но выше, чем на рынке Купола. Прогресс цивилизации измерим.

Буфер встал в питбой, как родной, паузы у нее выровнялись, и я, паяя последний контакт, поймал себя на чувстве, которого не испытывал с Целины: заработанное превращалось в работающее. Не в еду, не в талоны, в тягу. Ради этого превращения, подозреваю, я и был устроен.

Про видеопослание номер два рассказывать тяжелее всего, потому что рассказывать придется про себя, и не лучшее.

Пришло оно в среду. Уведомление упало на планшет днем: «входящее видеопослание, 1 шт., хранение оплачено отправителем», и я порадовался и решил посмотреть вечером, спокойно, не в толчее у терминала. Вечером оказался наряд, внеплановый, спасибо графику тревог Варги, который Марк на этой неделе вычислил с ошибкой. После наряда терминал был занят, потом отбой, а в четверг я не успел до учебной смены, а после смены был лоток Прихода, четверг же, а торг с Приходом, это дело живое, его не перенесешь…

Досмотрел я материно послание в пятницу, через два дня. Стоя у терминала, в очереди дыша мне в затылок, отматывая на то место, где остановился в среду, когда дежурный по этажу снял меня с просмотра на построение: я тогда нажал паузу на полуслове, на «зима у нас ран…», и был уверен, что вернусь через час. Диспетчерская, табло, «работаю, все хорошо, зима у нас ранняя». Ранняя зима, это значит, смены тяжелее: ранняя зима на Целине глушит технику, и диспетчерской достается двойная нагрузка. Она об этом, конечно, не сказала ни слова. «Работай, сынок», и рука к экрану, коротко, ее манера заканчивать.

А я стоял и понимал, что послание провисело непросмотренным два дня, потому что у меня был торг, наряд и буфер питания. Все причины были уважительные. В том и пакость: по отдельности каждая причина смотрелась прилично, а сложенные вместе они складывались в парня, у которого мать два дня ждала за стеклом терминала, пока он торговался за теплоотвод.

Я записал ответ, длинный по моим меркам, секунд сорок: про доки, про первую зарплату, слово «зарплата» я произнес с удовольствием и повторил, про то, что куплю абонемент связи, как только выйду на стабильный заработок. Про два дня не сказал. Она бы и не спросила: у Форков не спрашивают «почему молчал», у Форков говорят «главное, что вышел на связь».

Но себе в тетрадь, в раздел, где у меня велись счета с самим собой, я той ночью записал отдельной строкой: «Посл. № 2, просм. через 2 сут. Причина: некогда. Оценка: некогда, это не причина, это диагноз. Следить».

Следить. Я тогда честно думал, что записи в тетради достаточно. Тетрадь у меня никогда не подводила: записанное исполнялось, это был закон, проверенный годами. Правда, до сих пор я записывал в нее ритмы, схемы и долги. Себя самого я записывал туда впервые, а себя, как выяснилось при перечитывании, я формулирую хуже, чем неисправности.

В субботу Ходан встретил меня у ворот дока и, вместо распределения, кивнул на дальний причал, где стоял, оскалив открытые панели, буксир номер восемь. Тот самый, с полостью, с моего мелка все и началось.

– Латку твою вскрыли, – сказал он. – Дышала, как ты написал. Заварили. – Он помолчал, глядя не на меня, а на буксир, и добавил фразу, длинную по его меркам, слов на двадцать: – В понедельник придет борт снабжения. Разгрузка ночная, платформа, бригаде дают усиление. Работа тяжелая, деньги другие. Пойдешь?

Ночная разгрузка на орбитальной платформе. Взрослая работа, взрослый тариф, и предлагали ее не кадету-подметале, а человеку, чей мелок оказался прав.

– Пойду, – сказал я.

– Знаю, – сказал Ходан и ушел в док.

И я остался стоять у ворот с двумя новостями о себе. Первая: меня позвали наверх, и это было заработано руками, по-честному, лучшей валютой из существующих. Вторая новость была насчет первой: наверх, это где больше денег, больше железа и больше глаз.

А в тумбочке моего кубрика, под самой скучной бумагой этого сектора, лежала напарница, которой любые глаза были противопоказаны в любых количествах. И чем выше меня поднимало, тем длиннее становилась тень, которую мы отбрасывали вдвоем.