Текст книги "Мальчик из Ямы 2: Обнуление (СИ)"

Автор книги: Гизум Герко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7
Пассажир

Объявление висело на доске приказов с понедельника: «Учебный вылет № 1, поток 09, борт УТ-31, кадеты в качестве наблюдателей». Поток гудел неделю. Для двух третей наших это был первый выход в космос не в криокапсуле, а глазами, и к пятнице градус ожидания поднялся до того, что Дэйв трижды пересказал мне слух, будто в невесомости нельзя чихать, разорвет, а Марк составил личный чек-лист подготовки из тридцати одного пункта, включая пункт «не есть бобовое за сутки», подчеркнутый, как все важное в его жизни, дважды.

Я в общем гуле не участвовал по технической причине: у меня космос уже был. Семь рейсов полузайцем на грузовом челноке да перелет сюда спящим грузом в трюме, о чем поток знать не мог и не должен был. Поэтому я гудел молча и о своем: для меня в этом вылете интересен был не космос. Мне был интересен борт.

Но сначала о том, что случилось за два вечера до вылета, в нычке, потому что без этого разговора не понять половину дальнейшего года.

Я пришел с конспектами, мы отработали штатную порцию навигационных задач, и, сматывая наушник, я сказал, как о решенном:

– В субботу вылет. Учебный, наблюдателями. Тебя не беру.

Пауза. Обычная, тройная. Потом:

– Обоснование.

– Борт учебный, наверняка с телеметрией на все, что дышит. Кадетов, возможно, досматривают перед посадкой. Риск не считается с выгодой: ты нужна мне в полете, как… – я поискал сравнение и не нашел, – никак не нужна. Сидеть наблюдателем я способен самостоятельно.

Пауза вышла длиннее штатной, секунд пять, и я уже приготовился к разбору моего «обоснования» по пунктам, потому что слово «наверняка» в нем торчало, как гвоздь из подошвы. Но она сказала другое:

– Принято: на вылеты не беру. Правило постоянное. – И после короткой доборной паузы: – Вероятность, что ты справишься без меня, достаточная.

Я полчаса потом решал, что это было: комплимент, диагноз или прогноз погоды. Решил, что все три, у нее это умещается. И еще решил, уже засыпая, что «правило постоянное» она произнесла с какой-то своей интонацией, которую я тогда поленился разбирать. Зря поленился. У нее не бывает интонаций без содержания.

Пятничный вечер в кубрике прошел под знаком подготовки, и это был спектакль, за который я бы заплатил. Марк гонял свой чек-лист вслух, по ролям: «Пункт девятнадцать: проверить фиксацию очков. Ремешок». Ремешок для очков он выменял у старшекурсников за четыре кубика и примерял его весь вечер, становясь в нем похожим на сварщика из учебного фильма. Дэйв допрашивал меня, как единственного в кубрике человека с репутацией «технического», по всему списку своих страхов: правда ли, что в невесомости кровь приливает к голове и все видят зеленое (неправда, но лицо опухает, готовься быть красавцем), правда ли, что чихнуть, значит, улететь (закон сохранения импульса, Дэйв: улетишь, но недалеко и затылком вперед), и, шепотом, самое сокровенное: а если борт сломается, ты же починишь? Я сказал, что борт не сломается. «А если?» Починю, сказал я, чтобы он спал, и Дэйв ушел к себе успокоенный, а я остался с неприятным открытием: оказывается, я уже выдаю гарантии. Как все уверенно живущие люди, ни разу не спрошенные по своим гарантиям всерьез.

Мери в подготовке не участвовала. Мери вечером начистила ботинки, что делала перед любым событием, от зачета до прививки, и легла по расписанию. Система координат, в которой прививка и первый космос требуют одинаковых приготовлений, была мне пока недоступна, но внушала уважение.

Суббота. Стартовая палуба. Борт УТ-31.

УТ-31, учебно-транспортная коробка на тридцать мест, из тех машин, которые проектируют без вдохновения и потому они летают по пятьдесят лет: ломаться в ней нечему, кроме людей. Поток выстроили у трапа за сорок минут до посадки, и эти сорок минут кадеты провели по-разному. Кто-то бледнел заранее, впрок. Марк сверялся со своим чек-листом. Мери стояла, как стояла всегда, будто очередное место, куда ее поставили, ничем не отличается от предыдущего.

А я, попросив у дежурного разрешения «осмотреть борт снаружи в учебных целях», получил свое «осматривай, не трогай» и пошел вдоль корпуса. Трогая, разумеется. Как иначе осматривать.

Докладываю, что борт рассказал ладони. Машина честная, ухоженная средне: по регламенту, без любви. Заклепочные швы родные, латок три, все старые, приличные. Стойки шасси перебраны недавно, смазка свежая. Люфт на левой створке грузового не критичный, но взят на карандаш чьим-то мелком до меня, метка полустертая. И на технологическом лючке гидравлики, на брюхе, у самого среза, четыре винта из шести затянуты, пятый дотянут вполсилы, шестой стоит для мебели: прослаблен так, что я провернул его ногтем.

Ноготь, конечно, зря. Но кто ж знал, что он настолько.

Лючок гидравлики, это не катастрофа. На гражданской туше я бы отметил и забыл: там таких лючков полсотни, и летают. Но это был учебный борт, набитый первогодками, и там, где я вырос, действовало правило, вбитое насмерть: увидел, доложи. Не потому, что за этим следят, а потому, что не доложивший становится соучастником всего, что случится дальше.

Я нашел борттехника, немолодого, с планшетом предполетки, и доложил по всей форме, которую знал: борт такой-то, лючок такой-то, два крепежных винта не обеспечивают затяжку, прошу проверить.

Борттехник посмотрел на меня так, как смотрят на говорящую швабру.

– Кадет, – сказал он, – ты предполетку подписываешь? Нет. Вот когда будешь подписывать, тогда будешь и винты считать. А пока это не твоего ума дело. В строй.

– Есть в строй.

Я развернулся и пошел, и, уже отойдя, услышал спиной, как он, выждав приличную паузу, ругнулся вполголоса, присел у брюха и защелкал инструментом. Оба винта, судя по звуку, дотянул. Порядок эпизода вышел такой: сначала мне объяснили, что я дурак, потом молча сделали, как я сказал. Я шел в строй и записывал в тетрадь, в голову, правило, которое потом пригодилось мне не раз и однажды чуть не опоздало: здесь можно быть правым, нельзя быть правым вслух. Правота без погон, это дефект речи. Услышать ее услышат, исправить исправят, но останешься ты не «тем, кто заметил», а «тем, кто не по чину открыл рот».

Дома было наоборот. Дома правота весила больше говорящего: скажи хоть мальчишка «под краном трещина», кран остановят. Потому что кран, если что, упадет на всех, без учета чинов. Может, поэтому у нас на свалке и не было чинов. Некогда было.

Посадку объявили, поток загрузили, пристегнули, проверили. Изнутри УТ-31 был честным автобусом: два ряда кресел вдоль бортов, между ними проход, иллюминаторы, запах старой обивки и нового страха. Инструктор-пилот, проходя, оглядел наши лица и выдал, судя по обкатанности, штатную шутку всех первых вылетов:

– Пакеты в кармане кресла. Кто воспользуется, тот и моет борт. Традиция.

Стартовали мягко. УТ-31 отвалила от причальной фермы, довернула, и в иллюминаторах поехало: сначала белый бок кампуса, потом решетки ферм, потом планета, целиком, залитая утренним светом, и, наконец, звезды.

По салону прошел общий вздох, у каждого свой. Дэйв рядом со мной вцепился в подлокотники и смотрел в иллюминатор с лицом человека, которому одновременно снится лучший и страшный сон. Марк методично фотографировал глазами и шевелил губами: не то молился, не то вел хронометраж. Кто-то сзади все-таки добыл пакет, и звук этот, деликатно замятый соседями, обозначил первую потерю.

А я смотрел на звезды и проводил ревизию обещаний.

Ролик, тот самый, рекрутский, обещал: «звезды станут ближе». Я помнил кадр: кадет у иллюминатора, и звезды у самого лица, крупные, как заклепки. Так вот, докладываю: не стали. Звезды из иллюминатора УТ-31 были ровно те же, что с крыши блок-контейнера на Целине: мелкие, колючие, на своих местах. Та же Пыльная дорога через весь купол неба, тот же прищур Старика, только пол под ними чище и не воняет озером. Расстояние до звезд, если кто не в курсе, от переезда не меняется: до них далеко отовсюду одинаково.

Ближе стали не звезды. Ближе стал я. На сто девяносто километров орбиты и на полгода жизни, если считать от кладбища кораблей. И это, решил я, глядя в холодное стекло, честная сделка: звезды пусть стоят, где стояли. Двигаться, это по моей части, у них масса не та.

Невесомость нам дали на двадцать минут, штатную, объявленную заранее: инструктор погасил тягу, и салон всплыл. Ощущение я знал по грузовым рывкам, но там оно было короткое и ворованное, а тут легальное, долгое, разрешенное, и оказалось, что легальная невесомость скучнее ворованной ровно настолько, насколько положено всему легальному. Тело висело в ремнях, желудок поворчал и согласился, пыль в луче света встала колонной и стояла, как построенная. Красиво. Скучно и красиво, и я поймал себя на том, что оцениваю красоту по-рабочи: в невесомости хорошо паять, припой не течет куда не надо. Мечта сбывалась, как ей и положено у нас, ямных: в пересчете на технологию.

Дэйв, получив от инструктора разрешение «пошевелиться в пределах ремней», отважился отпустить подлокотник, повисел секунду на одних ремнях и заржал от счастья в голос, на весь салон, так заразительно, что заржали все, включая бледных и включая, я видел, инструктора. Не ржала только Мери: она разжала руку, выпустила стилус, посмотрела, как он висит, поймала, спрятала. Все. Проверила лично, работает ли невесомость. Работает, зафиксировано.

Перед невесомостью, к слову, был инструктаж, и на инструктаже инструктор-пилот показал себя человеком с методикой. «Главное в невесомости, кадеты, не героизм, а инвентаризация. Все, что не закреплено, полетит. Список того, что обычно летит у первогодков, зачитываю по опыту: стилусы, очки, пуговицы, содержимое карманов и содержимое желудков. По первым четырем пунктам проверились. По пятому надейтесь». Проверились. У соседа Дэйва слева обнаружился в нагрудном кармане неучтенный сухарь, изъятый под общий смех в пользу инструктора: «Конфискат. Съем на орбите, буду первым человеком, съевшим ваш сухарь в невесомости, гордитесь».

Обратно шли по длинной дуге, с двумя учебными доворотами, чтобы показать нам маневр. На довороте тело мое опять сработало без запроса: перенесло вес заранее, за полсекунды до крена, точно в ту сторону. Я поймал себя на этом уже по факту, как ловил на складе, и удивился: откуда. Пилотированию меня никто не учил. Потом сообразил: гонки. Лоадер в повороте кренится так же, и кто не умеет читать крен заранее, тот знакомится с отбойником. Тело выучило это на Целине, задаром, и теперь конвертировало гоночную науку в летную по собственному курсу, не спрашивая хозяина. На посадке УТ-31 села в захваты с лязгом, от которого половина потока подпрыгнула, а вторая половина сделала вид, что не подпрыгнула. Полет окончен. Три часа сорок минут, включая двадцать минут невесомости, ноль происшествий, один пакет.

Кадет с пакетом, восстановим справедливость, борт таки помыл: традиция оказалась не шуткой, а действующим нормативом, и вечером он, в фартуке поверх формы, под руководством того самого борттехника, надраивал салон УТ-31, а поток ходил мимо стартовой палубы «случайно» и выражал сочувствие в формах, от которых сочувствуемому хотелось под палубу. Дэйв, добрая душа, сходил и честно помог ему полчаса, вернулся задумчивый и сообщил кубрику итог полевого исследования: «Борттехник сказал, за двадцать лет пакетом пользовались триста человек, и все триста мыли. Говорит, чище всего борт был в год, когда столовая травила рыбным». Мы легли, а Дэйв еще ворочался и, засыпая, пробормотал: «Триста человек… это ж какая история у машины». У Дэйва внутри жил летописец, о котором сам Дэйв не подозревал.

И вот тут, на разборе, началось самое интересное, ради чего я, собственно, и веду эту главу.

Разбор полетов у первогодков обычно проводит инструктор: как сидели, как дышали, кто позорил форму пакетом. Но в этот раз в учебном классе, куда нас завели после борта, рядом с инструктором стоял некто, от кого поток на входе спотыкался взглядом и дальше уже смотрел только украдкой.

Сайлен. Первый живой сайлен в моей жизни, и, судя по лицам, не только в моей.

Про сайленов я знал, что положено по школьной программе и по байкам: раса из Доминации, живут при Империи давно, числом мало, заняты, где счет и анализ. Байки добавляли к этому чепуху про чтение мыслей, которую сами же байки и опровергали соседней фразой: если бы читали, разве работали бы аналитиками.

Вживую сайлен оказался… я поискал слово и нашел точное: откалиброванным. Высокий, узкий, серо-зеленоватый, в форме без знаков различия, стоял он неподвижно, как выставленный прибор, и единственным движением на нем было моргание: изредка, поверх обычного века, снизу вверх проходило второе, полупрозрачное, как шторка объектива. Я увидел это второе веко и дальше уже ждал его, как ждут стрелку на шкале.

Инструктор отговорил свое, бытовое, про пакеты и осанку, и передал слово: «Аналитик учебных полетов разберет телеметрию». И сайлен заговорил, голосом ровным и без акцента, если не считать акцентом то, что фразы выходили из него готовыми, как детали из станка.

– Телеметрия вылета обработана, – сказал он. – Групповые показатели в норме. Индивидуальные распределены штатно, с одним замечанием общего характера.

Он обвел класс взглядом, медленным, без выражения, как сканером.

– Вероятность того, что среди вас есть пилот, составляет одиннадцать процентов. Вероятность того, что он об этом знает, ниже.

И замолчал, дав потоку прожить эту фразу.

Поток прожил ее бурно, хоть и беззвучно: тридцать человек одновременно решили, что одиннадцать процентов, это про них, и одновременно испугались, что не про них. Марк рядом со мной перестал дышать: в его таблицах, я уверен, уже строилась модель, кто. Дэйв наморщил лоб, честно поделил одиннадцать на тридцать, получил ерунду и успокоился.

А мне стало холодно, и я даже не сразу понял почему. Потом понял. Фраза была не мотивационная. Мотивационные фразы говорят «в каждом из вас», а тут была цифра с хвостами, одиннадцать, не десять и не пятнадцать, и цифра эта означала, что телеметрию нашего автобусного сидения в ремнях кто-то прогнал через модель, которая умеет отличать пилота от пассажира по тому, как человек сидит, дышит и куда смотрит на маневре. Нас взвесили. Всех, скопом, в фоновом режиме, как взвешивает весовая проезжающий лоадер, и весовщику было настолько все равно, что он сообщил нам результат вслух, как прогноз погоды.

Дальше сайлен разобрал три обезличенных примера «неэффективного наблюдения», и обезличенность их была отдельным жанром жестокости, потому что опознавались все трое мгновенно. «Наблюдатель, потративший семнадцать процентов полетного времени на проверку сохранности собственных очков». Марк рядом со мной окаменел. «Наблюдатель, чей пульс на протяжении невесомости превышал показатели аварийной нормы при отсутствии аварии; отмечаю: субъективное счастье телеметрией не считывается, считывается тахикардия». Дэйв просиял: попасть в отчет ему было лестно любой строкой. «И наблюдатель, воспользовавшийся гигиеническим пакетом на четвертой минуте невесомости из двадцати; эффективность наблюдения за оставшиеся шестнадцать минут оценке не подлежит». По классу пробежал смешок, задавленный уставом. Сайлен переждал его, как пережидают помеху на линии, навел на нас еще раз свой шторочный взгляд и закончил без перехода:

– Вопросов процедура не предусматривает. Данные будут доступны вашим инструкторам. Я благодарю поток за материал.

За материал. Не «за внимание», я расслышал точно.

После разбора инструктор, оставшись без сайлена, добавил от себя человеческое: вылет прошел штатно, поток не опозорился, следующий этап через месяц-полтора, и на следующем этапе кое-кто из нас уже сядет за дублирующий пульт. По классу прошла волна выпрямленных спин. Инструктор оглядел эту волну, зевнул знакомым мне академическим зевком и остудил: «Не радуйтесь. Дублирующий пульт, это место, где лучше всего видно, что вы ничего не умеете. С обзором на собственную беспомощность. Готовьтесь по матчасти».

Уже в коридоре, по дороге в столовую, поток отмер и загалдел: одиннадцать процентов пошли гулять по рукам, обрастая версиями. Сходились на Красе: лучший на вступительных, династия, кому же еще. Крас, спрошенный в лоб кем-то из своих, повел плечом и сказал, что статистические провокации, это метод и на методы он не отвлекается. Красиво сказал, как все, что он говорил.

Вечером я отнес день в нычку, как относят находку на оценку. Мири выслушала весь доклад, от лючка до «благодарю за материал», не перебивая, что само по себе означало высшую степень внимания: обычно она вставляла уточнения на каждом третьем предложении.

– Сайлен, – сказала она, когда я закончил. – Аналитик. Работает с телеметрией. – Пауза, тройная. – Оценка методики: корректная. Модель, различающая оператора и пассажира по моторике, реализуема на кадетском вычислителе. Я реализовала бы лучше.

– Не сомневаюсь. Меня интересует, что его модель насчитала на мне.

– Данных нет, – сказала Мири ровно. – Есть рекомендация. – Пауза. – На следующем вылете сиди, как пассажир. Определение пассажира: существо, которое смотрит в иллюминатор и не помогает бортом на маневре. Тренировку можно провести здесь. Табурет имеется.

Я честно попробовал. Сел на ящик, расслабил спину, сделал лицо человека, которому все равно, куда его везут. Продержался, по ее замеру, девяносто секунд, на девяносто первой рука сама полезла поправить времянку, которая чуть слышно зудела на плохом контакте.

– Зафиксировано: девяносто секунд, – подвела итог Мири. – Прогноз по маскировке моторики: неблагоприятный. Альтернативная стратегия: не давать телеметрии поводов. Перевод: не летай интересно, пока не положено летать интересно.

Не летай интересно. Я записал и это, в раздел, который в моей тетради медленно разрастался и назывался у меня, без затей, «как быть скучным». Раздел пополнялся весь год, а исполнялся, честно скажу, через раз: скучным я умел быть лицом, голосом и бумагой. Руки и кривые, как выяснялось, в заговоре не участвовали.

Я в обсуждении не участвовал днем, а теперь, после нычки, шел и доделывал мысль, которая началась в классе с холодка, и додумал я ее до половины, а дальше бросил, потому что дальше она не шла, упиралась.

Половина мысли была такая: сайлен смотрит на нас, как я на телеметрию. Для него мы кривые: кривая дыхания, кривая внимания, кривая моторики. Он не заглядывает в лица, ему не надо, лица врут, кривые нет. И значит, все мое искусство скучного вранья, все постные физиономии и усредненные ответы, работавшие против людей, против этого зрения не работают. Человека можно убедить, что ты средний. Кривую не убедишь: она либо средняя, либо нет.

А вторая половина мысли, недодуманная, была про то, какая у меня кривая. Я вспомнил, как сидел на маневре: как тело само считало доворот, как ладонь легла на подлокотник по-рабочему, как глаза сами нашли на потолке салона магистраль гидравлики и повели по ней… Пассажир так не сидит. Пассажир смотрит в окно.

Тут я мысль и бросил. Волевым усилием, как бросают греться о чужой реактор. Потому что довести ее до конца означало спросить себя: а сколько процентов этот прибор насчитал лично на тебе, Форк, и в какую папку положил. Ответа у меня не было, влиять на ответ я не мог, а тревога без рычага, это не тревога, а саморазряд. На Целине с таким умели: не можешь починить, не расковыривай.

Цифрой быть спокойнее, чем подозреваемым, сформулировал я себе на ночь. Пусть я буду цифра. Цифр много, они все похожи, и никто не помнит цифры в лицо.

Утешение продержалось до отбоя, а на границе сна пришла последняя за день мысль, незваная, из тех, что приходят, когда охрана уже спит. «Вероятность того, что он об этом знает, ниже».

Он сказал это про пилота. Одиннадцать процентов на тридцать человек, обычная учебная арифметика, и я был уверен, что это не про меня: я не пилот, я технарь, мое дело тракты и хвосты кривых, а не штурвал.

Уверен я был процентов на восемьдесят. Оставшиеся двадцать легли на полку, к полусекунде Варги, к планшету старшины, ко всему, что копилось у меня за этот год с ярлыком «не понял, храню».

Полка тихо скрипнула. Место на ней пока было. Но я засыпал в тот вечер с новым для себя знанием о здешнем мире, и знание это стоило всего вылета: в Академии, оказывается, есть глаза, для которых неважно, что ты говоришь, как смотришь и насколько скучно врешь. Эти глаза читают то единственное, что я не умел подделывать.

Работу.