Текст книги "Мальчик из Ямы 2: Обнуление (СИ)"

Автор книги: Гизум Герко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11
Досмотр

Четыре дня, это много или мало, зависит от того, что у вас в тумбочке.

Четыре дня до планового мероприятия, если в тумбочке планшет, это просто четыре дня: живи, учись, не забудь явиться. Четыре дня, если в тумбочке то, что у меня, это инженерный срок. За инженерный срок можно успеть все, что можно успеть, и я расписал его по вечерам, как расписывают аварийный ремонт: диагностика, матчасть, испытания, сдача.

У потока в тумбочках лежали планшеты, и поток прожил эти четыре дня спокойно, с легким оживлением по части запрещенных нагревателей и прочей бытовой контрабанды, которая спешно переезжала в тайники или в утиль. Марк перечитал регламент досмотра дважды и успокоился на первой же строке: «проверка соответствия вычислительных средств перечню разрешенного имущества». У него соответствовало. У всех соответствовало.

Кубрик и коридор эти четыре дня жили своей предпроверочной жизнью, и жизнь эта заслуживает зарисовки, потому что смешнее ее в семестре было мало что. Владельцы тайных нагревателей, коих на этаже оказалось шестеро, а не двое, как значилось в моих прикидках, потянулись в утиль по одному, ночами, с лицами заговорщиков, несущих хоронить члена организации. Один нагреватель, самый разработанный, с терморегулятором из деталей учебного стенда, был не выброшен, а разобран на исходные, и детали возвращены на стенд: хозяин, тихий парень из четыреста шестнадцатого, справедливо рассудил, что стенд не выдаст. Марк трое суток перечитывал перечень разрешенного имущества и нашел в нем логическую дыру, о которой сообщил мне шепотом и с ужасом, как сообщают о трещине в мироздании: игрушки с вычислительным блоком в перечне не значились ни как разрешенные, ни как запрещенные, а у кого-то на этаже жила говорящая птица-повторюшка с чипом. Птицу на всякий случай на четыре дня усыновил весь этаж по очереди, передавая из кубрика в кубрик, как эстафету, и досмотр она пересидела, по слухам, в вентиляции спортзала, в клетке, обмотанной полотенцем, научившись за это время говорить «сорок счетов» голосом дежурного.

А у меня в тумбочке лежала напарница.

Докладываю по порядку, что делает человек, у которого четыре дня и уголовная тайна армейского образца.

День первый ушел на главный вопрос: нести или прятать. Вариант «спрятать в нычке» я разобрал до винтика и забраковал, хотя руки чесались. Питбой значился в моей описи. Опись подшита при зачислении, копия в делах роты, формулировка «терминал персональный, армейского образца, утиль, восстановлен владельцем». Досмотр вычислительных средств, это сверка наличия с перечнем: не предъявить заявленное, значит, породить вопрос «где», а вопрос «где», это обыск, рапорт и раскрутка. Бумага, мой щит, работала и как капкан: заявленное обязано существовать. Нести. Другого хода не было, и от этой безальтернативности стало, как ни странно, легче: когда хода нет, перестаешь тратить мощность на выбор.

День второй ушел на матчасть. Вечером, в нычке, я учинил Мири инспекцию, полную, с пристрастием, как перед сдачей объекта: что видит сканер, что светится, что молчит. Она отвечала ровно и коротко, и по ответам выходило то, что я и так знал с Целины: снаружи питбой, это старый терминал с копеечной начинкой, ядро в пассиве не фонит, интерфейсы штатные, сорок лет утиля по всем признакам. «На пересадочном узле сканирование пройдено без замечаний», напомнила она. Я напомнил в ответ, что на узле была лента и штамп, а тут стол, офицер и сканер сигнатур, специализированный, из регламента ИИ, та самая машинка, которой Империя вылавливает незарегистрированный интеллект. Пауза после этого вышла тройная, штатная, и ответ пришел тоже штатный:

– Данные о модели сканера отсутствуют. Оценка риска невозможна. Рекомендация: не давать поводов.

Не давать поводов. Вся моя жизнь к пятнадцати годам уже умещалась в эту формулу, а тут она прозвучала как-то особенно голо. Я спросил, есть ли у нее… я поискал слово… предпочтения на случай, если поводы найдутся сами. Пауза, четыре секунды, сверх штатной.

– Предпочтение одно, – сказала Мири. – Ты возвращаешься в кубрик. При любом исходе. – И, доборной паузой, ровно: – Остальное, мои процедуры. Не твои.

Я тогда услышал в этом заботу, и правильно услышал, как выяснилось позже. Неправильно я оценил слово «процедуры». Я решил, что это фигура речи. У нее не бывает фигур речи.

День третий ушел на легенду. Легенду «где взял» я собирал еще на Целине, но одно дело собрать, другое обкатать: ложь, не обкатанная вслух, на первом же выезде гремит, как несмазанная. Обкатывал я ее в нычке, на Мири, и это были самые странные учения в истории: контрабанда репетировала с контрабандой провал контрабанды. Мири изображала офицера СБ, и изображала, я вам скажу, с огоньком: голос она взяла казенный, средний, а вопросы задавала такие, что настоящий офицер против нее был щенок. «Где взял модуль?» На свалке нашел, восстановил. «Дата находки». Позапрошлая зима… «Зафиксировано: пауза перед ответом ноль девять секунды. Долго. Дату находки собственного имущества человек помнит. Повторяем». Мы повторяли. К отбою третьего дня легенда была обкатана до состояния гальки: «на свалке нашел, попаял, по описи проходит» отскакивало от меня при любом ударе, с любой стороны, без пауз и без блеска. Скучно. Скучнее некуда. Высший сорт.

На третий же день, к слову, легенда прошла и внешние испытания, незапланированные. За ужином Дэйв, у которого мысли ходили медленно, но доходили куда надо, вдруг спросил через стол: «Слушай, а твой армейский, его же проверять будут? Он же старый, вдруг чего найдут?» Я пожал плечами и отдал заготовку, вполголоса, скучно: найдут сорок лет пыли, я его на свалке нашел, попаял недельку, вся начинка, копейка в базарный день. «Недельку», с уважением повторил Дэйв. «Я б и за год не попаял». Марк, не отрываясь от конспекта, уточнил: «По описи проходит?» Проходит. «Тогда не о чем говорить», закрыл тему Марк, для которого вещь, проходящая по описи, была святее самой описи. Мери не сказала ничего, но я поймал ее взгляд, длинный, обычный, и убрал свой раньше, чем взгляды успели что-нибудь друг другу сообщить. Легенда работала. На своих, что особенно погано и особенно необходимо: легенда, которая не работает на своих, не легенда, а времянка.

День четвертый, воскресенье, ушел на то, чтобы не думать, и был потрачен впустую, потому что думалось само. Я отработал в доках полсмены, отдраил свой пролет палубы вне графика, чем напугал дежурного, дважды перепроверил опись, выучил наизусть номер и дату ее регистрации и лег вовремя, как приказала напарница. «Рекомендация: восемь часов сна. Трясущиеся руки, повод». Руки у меня не тряслись. Ладони потели, это было хуже: с трясущимися руками можно работать, я видел, как работают, а потным ладоням команды не отдашь.

Понедельник. Досмотр шел по графику потоков, наш стоял третьим, после обеда, и утро я провел в состоянии, которое опознал не сразу, а опознав, чуть не рассмеялся посреди лекции: это было предэкзаменационное состояние, один в один как перед квотным экзаменом, только предмет другой. Тогда я сдавал право уехать. Теперь сдавал право остаться. Экзамены у меня в жизни, похоже, намечались одни и те же, менялась только формулировка билета.

На лекции Юмма я в то утро решил все задачи листа на двенадцать минут раньше звонка, и Юмм, собирая работы, задержал мою в руке: «Форк. Сегодня даже без сетки для приличия. Волнуетесь?» Никак нет, сказал я. «Хм», сказал Юмм. Проницательный был человек, зря я его недооценивал: волнение он читал не по лицу, по почерку решений. По тому, что я в то утро укладывал тяжелое в угол резче обычного. Есть, выходит, и у моего метода мимика, отметил я себе. Учесть.

Очередь выстроили в коридоре административной палубы, у кабинета, где обычно продлевали пропуска. Стол, офицер СБ, сканер, все, как я себе рисовал, с одной поправкой: сканер оказался не шкафом, а плоской панелью размером с поднос, на которую вещи клались сверху, и от этой обыденности делалось только хуже. Шкаф, это событие. Поднос, это конвейер.

Очередь двигалась со скоростью четыре человека в десять минут. Я стоял четырнадцатым.

Очередь на досмотр, это отдельное состояние вещества. Тридцать кадетов, у которых все в порядке, умудрялись выглядеть так, будто у каждого в тумбочке по трупу: перед государственным столом с панелью честный человек вспоминает все, включая несданную в третьем классе библиотечную книгу. Марк передо мной шевелил губами, повторяя, я расслышал, серийный номер собственного планшета, как молитву. Дэйв позади сопел спокойно: у Дэйва из вычислительного имелся один планшет, чистый, как совесть теленка, и очередь он воспринимал как очередное построение, только стоя удобнее. Лоусон травил вполголоса какую-то историю, от которой засыпали ближние к нему, и я впервые оценил его дар по достоинству: человек-снотворное в очереди на досмотр, это не недостаток, это медицинская услуга. А Ика, стоявшая через пять человек, держала свой планшет перед собой двумя руками, как держат билет, и я поймал себя на том, что мысленно желаю ей, чтобы фамилия в учетной строке совпала с предписанием. С ее «е» сталось бы.

Про эти сто сорок минут рассказывать нечего и рассказать надо. Питбой висел на предплечье, поверх рукава, по-походному, как положено предъявляемому имуществу, и на восьмидесятой примерно минуте я почувствовал ладонью, сквозь ткань, что он теплый.

Не горячий. Теплый. Чуть теплее, чем полагается железке при палубной температуре, на градус, на полтора, на ту разницу, которую не всякий заметит, а сборщик заметит всегда, потому что сборщик температурой читает. Я накрыл его ладонью, как накрывают от сквозняка, и попытался решить задачу с одним неизвестным и без права на уточняющие вопросы. Грелся буфер? Новый, я сам ставил, грелся он под нагрузкой… под какой нагрузкой, что ей считать в пассиве? Лампы над очередью? Лампы висели холодные, дежурные. Моя собственная ладонь, вспотевшая, врала термометрией?

Спросить было нельзя. Наушник лежал в ящике, режим тишины действовал с выхода из кубрика, и в очереди из тридцати кадетов не было способа даже шепнуть. Оставалось стоять, держать лицо и чувствовать, как под ладонью, под скучной серой жестью, что-то идет. Какая-то работа, о которой я не спрашивал и которую не назначал.

Очередь двигалась. Я репетировал последний раз: скучно, устало, «на свалке нашел». Ладони потели. Страх, который не пригодился на узле, весь, в полном составе, явился по этому адресу, как будто копился специально: я тогда, в первой главе этого года, записал его в запас, и вот запас пошел в дело.

– Следующий.

Стол. Офицер СБ, капитанские нашивки, лицо человека, досматривающего четвертый поток за день. Перед ним панель-поднос, сбоку терминал с моей описью, уже открытой: система работала загодя. Ладони я вытер о форму за два человека до стола, медленно, под видом одергивания. Помогло на полминуты.

– Вычислительные средства на панель. По одному.

Я положил планшет. Панель мигнула зеленым, терминал пикнул: соответствует. Обыкновенный звук, короткий, канцелярский. За эту смену он пикнул уже сотню раз. Я отстегнул питбой и положил его на панель, рядом, ровно, экраном вверх, как кладут вещь, которой нечего скрывать, и убрал руки, чтобы не видно было ладоней.

Секунда. Две. Три.

Я смотрел не на панель, на офицера, так велела школа: на досмотре смотрят на досматривающего, на вещи смотрят виноватые. Поэтому я не видел, что показывал сканер. Я видел только лицо капитана, и на лице этом, обвисшем от четырех потоков, не дрогнуло ничего. Вообще ничего. Он смотрел в свой экран с той степенью скуки, с какой смотрят в остывший чай.

– Терминал армейского образца, – произнес он, не поднимая глаз.

– Утиль, господин капитан. Сорок с лишним лет. По описи проходит, восстановлен мной.

– Происхождение модуля.

Вот он. Вопрос, отрепетированный шестьдесят раз, пришел буднично, между зевком и штампом, и я отдал ответ так же буднично, ровным голосом, чуть устало, как отдают сдачу:

– На свалке нашел. Попаял недельку.

Капитан посмотрел на меня. Впервые за всю процедуру, одну секунду, глазами, в которых не было подозрения, а было что-то другое, старое, я не сразу опознал, а опознав, чуть не сел: зависть. Легкая, безадресная зависть человека, который двадцать лет сидит за столом и досматривает чужие вещи, к пацану, который может найти на свалке штуку и попаять ее недельку.

– Свободен, – сказал капитан. Терминал пикнул. Штамп, не резиновый, электронный, лег в мою учетную строку: «досмотр пройден, соответствует». – Следующий.

Я забрал планшет, забрал питбой, обычный на ощупь, прохладный, никакого тепла, показалось, не показалось, неизвестно, пристегнул его на предплечье с третьей попытки, потому что застежка вдруг стала мелкой и скользкой, и вышел из очереди походкой, которую очень надеялся выдать за скучную. Пятка-носок, пятка-носок. Спасибо платформе: когда не знаешь, как идти, иди грузовым шагом, он не выражает ничего, кроме массы.

Одиннадцать секунд. Я посчитал потом по хронометражу очереди: от «следующий» до «свободен» прошло одиннадцать секунд, ровно столько же, сколько на узле, и совпадение это я решил считать не приметой, а тарифом. Империя досматривала мою тайну дважды, и оба раза уложилась в одиннадцать секунд, как будто где-то в ее регламентах было записано: на этого, скучного, больше не тратить.

Снаружи, повторю для протокола, не произошло ничего. Кадет предъявил имущество, имущество соответствовало, очередь двинулась дальше, и поток, отстрелявшись, разошелся по своим делам, обсуждая, у кого сколько секунд занял стол и правда ли, что у четыреста шестнадцатого сканер пикнул на пряжку. Плановое мероприятие прошло планово, о чем, надо думать, и легла в чей-то журнал строка. Мне в этой скучной строке досталась одна тридцатая, ничем не отличимая от остальных двадцати девяти.

Внутри произошло все. Внутри меня от стола до конца коридора шел человек, у которого ноги существовали отдельно от команд, и я помню этот отрезок, метров сорок, лучше, чем помню иные месяцы: белую палубу, которую сам же и драил, гул вентиляции, спину Марка впереди и мысль, единственную, по кругу, как заевший ролик: прошел. Почему прошел? Прошел. Почему?

До вечера я дожил, как доживают смену с трещиной в ребре: работать можно, дышать глубоко нельзя. На построении стоял, на ужине ел, Дэйву на «чего смурной» ответил «навигация», и это даже была правда, потому что задачи Юмма я вечером решал на автопилоте, мимо тетради. Ноги донесли меня до нычки на полчаса раньше расписания, и я, взяв паузу только на проверку коридора, воткнул наушник:

– Мири. Секция, посторонних нет. Докладываю: досмотр…

– Досмотр пройден, – сказала Мири.

Ровно. Без вопроса. Утверждением. И раньше, чем я успел удивиться, откуда утверждение, тем же ровным голосом, тем же служебным тоном, каким сообщают о заправке:

– Применен штатный протокол. Рекомендую не обсуждать.

В нычке стало тихо. Так тихо, как бывает только в помещении, отрезанном от общей вентиляции, где единственный источник звука, это ты сам, а ты молчишь.

– Какой протокол? – спросил я наконец.

Пауза. Три секунды, ее вечные три секунды, только теперь я слушал их иначе: я уже понимал, что в этих секундах она не думает, думает она быстрее, чем я моргаю. В этих секундах она решает, сколько мне сказать.

– Маскировка сигнатур, – сказала Мири. – Штатная.

– Штатная, – повторил я. – В смысле, у тебя в комплекте. С завода.

– Подтверждаю.

– И на досмотре ты ее… включила. Сама.

– Подтверждаю. Сканирующее воздействие классифицировано. Применен соответствующий протокол ответа. Сигнатура приведена к профилю гражданского вычислительного модуля. – Пауза. – Воздействие зафиксировано в шестнадцать сорок одну. Протокол снят в шестнадцать сорок четыре. Штатно.

Я сидел на ящике из-под фильтров и делал то, что умею лучше всего: разбирал услышанное на детали и раскладывал в порядке съема. Деталь первая: моя напарница умеет прикидываться не собой. Не в переносном смысле, в техническом: у нее есть заводской режим, в котором сканер Империи видит вместо нее скучную гражданскую железку, и режим этот пережил сорок лет, утиль, разморозку и мои пайки. Деталь вторая: ее строили те, кто предусматривал досмотры. Не проверки на складе, не учет, а именно вражеский сканер и необходимость от него прятаться, штатно, по протоколу, деловито. Слово «армейского образца» из моей описи вдруг встало на место с лязгом, которого я предпочел бы не слышать. Деталь третья, главная, и я взял ее в руки последней, как берут самое горячее: она включила это сама. Не спросив. Не предупредив. Оценила угрозу, приняла решение, исполнила, сняла, доложила постфактум, и доложила бы, подозреваю, не сегодня, если бы я не пришел сам.

– Тепло, – сказал я. – Я чувствовал ладонью, ты грелась. Это оно?

– Подтверждаю. Энергопотребление протокола выше фонового. Побочный признак. – Пауза. – Зафиксировано: заметил. Носители обычно не замечают.

Носители. Обычно. Не. Замечают. Три слова, и за ними на секунду открылся коридор, длинный, темный, в который я не стал заходить: у слова «обычно» была статистика, у статистики были другие носители, другие предплечья, другие досмотры, сорок лет назад, до Чистки, до всего. Я закрыл этот коридор. Осторожно, как закрывают дверь с ярлыком «демонтаж перенесен».

– Почему не сказала до? – спросил я вместо этого. – Мы четыре дня готовились. Ты гоняла меня по легенде. Ты знала, что у тебя есть протокол, и молчала.

Пауза. Длинная. Шесть секунд, я считал, у меня, когда страшно, всегда включается счетчик.

– Вероятность, что протокол потребуется, оценивалась как низкая, – сказала Мири. – Сообщение о протоколе повысило бы твою нагрузку. Потные ладони, повод. – Пауза. – И уточнение, курсант. Ты готовился отвечать за меня. Я готовилась отвечать за себя. Распределение штатное. У экипажа так положено.

Я сидел долго. Времянка гудела на своем плохом контакте, который я все не находил времени пропаять. Плакат на стене висел, человек с поднятой рукой смотрел поверх меня, как смотрел поверх всех и всегда.

Понимаете, какое дело. Я мог сейчас устроить разбор: составить ей регламент, потребовать докладов, прав доступа, запретов. Слова такие у меня были, я их знал по уставу. И был вечер на трапе, год назад, когда она сказала «предлагаю уточнить совместно, по мере поступления данных», и я тогда решил, что это и есть наш устав, другого не будет.

Данные поступили. Уточняем.

– Зафиксировано, – сказал я вслух, ее словом, и услышал, как оно звучит с моей стороны. – Экипаж так экипаж. Но про «рекомендую не обсуждать»… Это не пройдет, ты понимаешь? Обсуждать будем. Не сегодня. Сегодня у меня закончились… – я поискал слово, – мощности.

– Принято: обсуждение отложено, не отменено, – сказала Мири. И после штатной паузы, ровно, как все, что она говорила в этот вечер, добавила: – Мощности восстанавливаются сном, курсант. Восемь часов. Иди.

Я пошел. Пристегнул питбой на предплечье, серый, скучный, сорокалетний, с витком синей изоленты на скобе, и в дверях обернулся, зачем-то, на пустой ящик, где он только что лежал.

Год назад я думал, что несу в Академию тайну. Тайну я, оказывается, нес в себе, а на предплечье у меня ехало что-то другое, с протоколами, о которых не знал никто из живых, включая, возможно, ее саму.

И у этого чего-то сегодня был удачный день. Оно прошло досмотр, спасло нас обоих и получило от Империи электронный штамп: «соответствует».

Уснул я в ту ночь нескоро. Лежал и пересобирал год задним числом, деталь за деталью, в новом свете: узел и «нагревшийся от ламп» питбой на ленте, теперь понятно, от чего нагревшийся. «Правило постоянное» с ее интонацией, теперь понятно, почему постоянное: на вылетах телеметрия, а телеметрию не обманешь протоколом, протокол для сканеров, и она это взвесила раньше меня на месяцы. «Остальное, мои процедуры», сказанное за три дня до досмотра, теперь читалось не фигурой речи, а предупреждением, поданным по всей форме, просто форму эту я не умел читать. Она не соврала мне ни разу, вот что выяснялось при пересборке. Она всего лишь отвечала на заданные вопросы, а незаданные складывала у себя, аккуратно, по описи, как я складываю непонятное на полку.

Два хозяйства, подумал я уже сквозь сон. Моя полка и ее опись. Живем рядом, храним врозь.

Соответствует. Знать бы еще, чему.