Текст книги "Норвежский детектив"

Автор книги: Герт Нюгордсхауг

Соавторы: Идар Линд,Андре Бьерке
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 34 страниц)

24

Не помню, чем я занимался все эти праздники. Большую часть времени, наверное, изучал узор на обоях в гостиной. А в один из дней достал лыжи и отправился на прогулку в Бюмарк, но в рассеянности наскочил на елку. И в результате сломал лыжи и вывихнул правую ногу. Звонили Педер и Леонарда, приглашали отпраздновать их брак по расчету. Но я не был особенно расположен к общению.

В ночь на воскресенье мне приснился Марио.

Проснувшись в понедельник утром, я попытался встать с постели на правую ногу. Попытка не удалась. Я вызвал такси и поехал к врачу. Он наложил неподвижную повязку, заказал мне костыли, выписал какие-то рецепты и запретил принимать алкоголь.

Я ненавижу болеть.

Дома я, разумеется, проковылял в подвал, где два года хранилась почти готовая модель фрегата «Мария-Лючия». Но работа над малюсенькими деталями палубной надстройки не принесла мне никакой радости. Час спустя я махнул на это дело рукой.

Путь на верхний этаж доставил мне немало мучительных минут.

Перед гостевой комнатой я долго простоял, прежде чем войти. Я не был там с тех пор, как умер Марио. И вообще собирался запереть ее и выбросить ключ.

Я вошел в комнату.

Вещей было немного. Желто-коричневый чемодан, брюки на спинке стула, роман П. Д. Джеймса на ночном столике, пара туфель под кроватью, семейная фотография и несколько листков бумаги на столе у окна, католическое распятие на стене.

Я присел на незаправленную постель.

Прошло пять минут, а может, и целый час.

Потом я обследовал шкаф. Нашел там одежду. Туалетные принадлежности. Сувениры из Тронхейма. Недорогие.

Я вспомнил, как Марио считал деньги. Когда-то давным-давно.

Чемодан оказался пуст.

Я переложил брюки на постель и сел на стул. С этого места я не мог отчетливо разглядеть фотографию, но узнал на ней и Марио, и Марселу. Это была большая семья – в полном сборе.

Среди бумаг я нашел неоконченное письмо на тагальском языке. И кроме того, четыре письма к Марио, тоже на тагальском. Остальные листки были чистые, за исключением одного.

На нем я увидел четыре кружка. Внутри верхнего были две буквы «РМ». Сбоку – слово «Филконтакт». От этого кружка косые стрелки вели к двум другим, по одному в левой и правой половинах листка. В левом было написано «БЛ» и «Л», в правом – «КФ» и «М». Их соединяла линия со стрелками в оба конца. В самом нижнем кружке изображен вопросительный знак. К нему также вели стрелки от двух боковых. Кружки с «РМ» и вопросительным знаком были соединены пунктирной линией.

Внизу было написано два слова: «Safe» и «Intsik».

Я положил листок на стол.

И в этот миг решил, что больше никогда не буду выступать в роли сыщика-дилетанта.

– С буквенными символами все ясно, – сказал Педер. – «РМ» – это Рагнар Мюрму. «БЛ» и «Л» – это Бьёрн Уле Ларсен и Леонарда. «КФ» и «М» – это Кольбейн Фьелль и Марсела. Что означает вопросительный знак, понятно само собой.

– Убийцу, – подсказала Леонарда.

Она произнесла это так, что в комнате стало холодно.

– Марио изобразил на бумаге то, что ты все время утверждал, – подвел итог Педер. – Что между убийством Кольбейна Фьелля и Бьёрна Уле существует некая связь.

Леонарда носила на запястье золотой браслет. Теперь она его сняла. И так сжимала в руках, что я испугался, как бы украшение из податливого металла не потеряло форму.

Я мерз, хотя от камина в углу исходило тепло пылающих березовых поленьев.

– Вопрос в том, – задумчиво произнес Педер, – какое место в этой схеме занимает наш добрый друг Мюрму. Возможно, на самом деле должно быть три кружка, а не четыре.

– Потому что он ко всему этому не имеет никакого отношения? – спросил я.

– Нет, – ответил Педер, – потому что он имеет ко всему этому слишком большое отношение.

Я подложил в камин еще один полешек. Придвинул стул ближе к огню.

– Или, может быть, надо добавить еще один кружок, – продолжал Педер. – Кружок с «МД», то есть Марио Донаско. Вдруг его убили не случайно, не потому, что он застал грабителя на месте преступления.

Он поднялся и стал ходить взад и вперед по комнате, точно погруженный в глубокие размышления.

Потом он остановился.

– Дом возле Йонсватнета. Сколько до него идти от дороги по глубокому снегу?

– Две-три минуты, – ответил я.

– А от дома дорога видна?

У меня перед глазами возник освещенный полицейским прожектором белый прямоугольник на фоне ночного неба.

– Да, – подтвердил я.

– В доме было темно, когда ты парковался?

– Да. Мы бы увидели свет в окнах. А так все было черным-черно.

– Ты долго возился, когда Марио ушел?

– Три-четыре минуты.

– И все это время у тебя в машине горел свет?

– Да.

– Иными словами, вор, которому вряд ли хотелось, чтобы его застали, не мог не увидеть машину?

– Конечно, ты прав.

– Значит, он имел достаточно времени, чтобы смыться. И ему вовсе не было нужды ждать, чтобы проломить свидетелю голову?

– Если он действительно нас обнаружил, то не было.

– Ведь совсем немного времени надо, чтобы выбежать из дома, вскочить на лыжи и скрыться в лесу. В худшем – для него – случае вы с Марио увидели бы какое-то неясное пятно среди деревьев, но, разумеется, никак не смогли бы его опознать впоследствии.

– Конечно, ты прав.

Педер сел, потянулся за пачкой «Принца» и спичками, вставил в рот сигарету, вынул спичку, закурил. И все это проделал одной рукой. Потом он сказал:

– Убийца, видимо, находился в темном доме, наверняка видел машину и наблюдал, как Марио идет по снежной целине. Должно быть, он ждал. С умыслом.

Я знал, что всего моего запаса дров не хватит, чтобы согреть меня.

– Шел бы ты со своими версиями в полицию, – сказал я. – К Морюду. Я больше и слышать об этом ничего не хочу.

Зазвонил телефон. Это оказался Ронни Хюсбю.

– Здорово, орел! – весело сказал он. – Так ты, значит, говоришь, случайно ко мне заглянул в ту субботу. И вконец перепуганный Мюрму мне тоже случайно позвонил в понедельник? Ты можешь себе представить, о чем он хотел со мной поговорить?

– Могу, – ответил я.

– Он заявил, что его достали один смуглокожий тип, говорящий на чистейшем трённелагском диалекте, и еще брат той, что сидит в тюрьме за убийство собственного мужа. Якобы эти двое в компании с одним блондинистым ловкачом, который сам входит в «Филконтакт», и, возможно, еще одним мерзким субъектом по имени Ларе Рённинг, плетут заговор. С целью погубить все филиппинско-норвежские клубы знакомств, и прежде всего «Филконтакт» и самого Мюрму.

– Вон оно что, – сказал я.

– Мюрму предупредил, чтобы мы с Алис ни в коем случае не входили во взаимодействие с этими деятелями, ибо ими движут идеи коммунизма, Женского фронта и сам дьявол.

– Вот в этом он прав, – согласился я. – В особенности насчет последнего.

– Я читал в газетах о том, что случилось с этим Марио Донаско, – сказал Ронни. Голос его посерьезнел. – Жуткая история.

– Да.

– Я тебе звоню, потому что тут кое-что намечается, – продолжал Ронни. – Вчера я снова говорил с Мюрму по телефону. Сперва он, как попугай, повторил всю эту бодягу из субботних и сегодняшних газет.

– Я в последнее время газет не читаю.

– А надо бы. Уж больно интересная дискуссия завязалась. Ну ладно. В общем, он меня для начала снабдил информацией, дескать, какие ужасные типы давали интервью и облили грязью все браки между норвежцами и филиппинками, заключенные через «Филконтакт», а потом наконец перешел к сути дела. А она в том, что через два дня, в четверг вечером, в городе пройдет встреча с одной филиппинкой из какой-то католической благотворительной организации в Маниле. Мюрму пронюхал, что команда из «Дагсревюэн»[22]22
  Телевизионная программа новостей.


[Закрыть] приедет снимать сюжет, вот у него и появилась мысль воспользоваться этим прекрасным случаем и публично объяснить свою точку зрения. Или, может, наоборот, ребята из «Дагсревюэн» пронюхали, что Мюрму хочет выступить на этой встрече, и поэтому приедут. А может, верно и то и другое.

– Возможно.

– Я думал, тебя эта встреча заинтересует, – сказал Ронни.

– Я теперь человек вне общества, – ответил я. – И никаких интересов у меня больше нет.

– Ну и глупо, – возразил Ронни. – Каждый должен в жизни чем-нибудь интересоваться. Так говорил мне один юнга на камбузе когда-то давно, много лет назад. Да, и еще одно, – вспомнил Ронни, прежде чем положить трубку. – Скажи своим друзьям, чтобы они выбирали выражения. Вряд ли кому охота читать в газете, что его жена потаскуха и куплена через какой-то секс-клуб.

– Правда ли, что в газетах написано, будто все женщины из «Филконтакта» потаскухи и куплены через секс-клубы? – спросил я, сперва изложив суть разговора.

– Мюрму в сегодняшней «Адрессе» пишет, что это утверждают противники «Филконтакта», – объяснил Педер. – И одновременно сам пускается в инсинуации и заявляет, что Бренда Сёренсен в прошлом проститутка. «Позволю себе спросить господина Сёренсена, где, когда и каким образом он встретил свою будущую жену?»– вот что пишет Мюрму, а контекст не оставляет сомнений, каков, по его мнению, должен быть ответ.

В браслете Леонарды обозначилась вмятина.

– Две столичные газеты чуть пересолили, – продолжал Педер. – Вообще, в последние дни было полно статей на эту тему. Попадались и такие заголовки, как «Секс-поездки» и «Торговля живым товаром». Но в той статье в местной газете, с которой кампания началась, не было формулировок, позволяющих сделать такие выводы. Любому нормальному читателю ясно, что авторы вовсе не хотели опорочить филиппинок, живущих в Норвегии.

– А Ронни иного мнения, – сказал я.

Раздался звонок в дверь.

Это оказался Аксель Брехейм.

Возможно, атмосфера несколько помрачнела из-за прихода полицейского, но, может быть, на нее повлияла общая обстановка в Тронхейме, да и во всем мире.

Педер открыл еще одну пачку сигарет и сидел, будто охваченный глубокими и тяжкими мыслями.

На золотом браслете Леонарды появились две новые вмятины.

Меня самого удивляло, как это Акселю Брехейму удалось прослужить в полиции более двадцати лет. В нем не было ничего от образа типичного следователя, который я для себя создал за все эти годы. Даже самых общих черт, присущих людям этой профессии, невозможно отыскать в этом смущенном, печальном человеке, забившемся в самый угол дивана в попытке избежать какого бы то ни было физического контакта с Леонардой.

Он походил на нервничающего пса.

И как пес принимается грызть свою игрушечную кость, чтобы скрыть нервозность, так и Аксель Брехейм взял все еще валявшийся посреди стола листок бумаги.

– Что здесь написано? – спросил он Леонарду по-норвежски.

– «Safe», – ответила она по-английски. – Это такой металлический ящик для хранения ценных вещей.

– Я имею в виду другое слово. «Intsik».

Он тоже заговорил по-английски. У него оказался сильный норвежский акцент, но с лексикой и грамматикой все было в порядке.

– «Китайский». По-тагальски это означает «китайский».

– По-тагальски?

– Да, это основной язык на Филиппинах. У меня на родине говорят по меньшей мере на сотне разных языков. А тагальский язык – официальный. У нас треть населения знает английский. Испанский тоже сильно распространен. А еще один большой язык называется «илоканский».

– А это, выходит, по-тагальски и означает «китайский»?

– Да.

Брехейм что-то проворчал, едва ли не с раздражением. Он стал вертеть и переворачивать листок в руках, точно надеялся еще что-нибудь на нем разглядеть.

– Сейф был китайский? – спросил Педер.

– Норвежский, – ответил я. – Типа «Ноли». Серого цвета.

И вдруг, без всякого вступления, Брехейм сказал:

– Я попытался найти следы Розы Бьёрнстад. Никто под этим именем в прошлом году из Норвегии на Филиппины не выезжал. Зато туда ездил Стейнар Бьёрнстад.

25

– Я тут немножко сыскной работой занялся, – сказал Туре. – В отношении нашего приятеля Стейнара Бьёрнстада.

– Ради Бога, только не о нем, – взмолился я и рассказал, что звонил Морюд и, мягко говоря, пришел в раздражение, когда я посвятил его в дела Бьёрнстада, выложив все, что мне выдала девица. Но все это оказалось сплошной выдумкой. Чистейшей ерундой. Просто она отомстить хотела. Никакой недостачи у Бьёрнстада в банке не было. И в торговле наркотиками он не замешан. В общем, не человек, а невинный ангелочек.

– В этих делах – возможно, – возразил Туре, – но не в других. Я побывал в доме, где он живет, и мне удалось разговорить двух его соседок. Оказывается, молодой Бьёрнстад был не слишком-то добр со своей малышкой филиппинкой. А когда она забеременела, он совсем распустился. Как-то прошлой зимой запер ее на балконе. Голой. На пятиградусном морозе. Почти час пришлось ей там проторчать. А она была уже по меньшей мере на четвертом месяце.

Эта дикая история никак не вязалась с той детской радостью, с которой Туре рассказывал, как ему удалось ее раскопать.

– Вот идиотизм!

Я выругался при мысли, что мне с моей больной ногой на обратном пути придется прошагать столько же ступенек, сколько и по дороге наверх.

Туре уже нажимал кнопку звонка.

– Ты говорил, что полиция считает Бьёрнстада невинным ангелом, – сказал он. – Но мы-то знаем, что он не такой. Нам-то известно, что он скотина.

– Вот пойди к Морюду и все это ему расскажи, дескать, Бьёрнстад скотина, и поэтому мы считаем, что он свою жену укокошил. Он наверняка придет в восторг от этой версии.

Туре позвонил еще раз.

– Видно, скотины нет дома, – решил он.

– Встреча! – воскликнул Туре, когда мы уже снова сидели в машине.

– Какая встреча? – удивился я.

– В Народном доме. С католичкой из благотворительной организации в Маниле. Мюрму всех мобилизовал. Бьёрнстад наверняка там.

Он повернул ключ зажигания.

– Отвези меня домой, – решительно заявил я. – У меня нет никакого желания забивать мозги социальными проблемами филиппинцев. Мне во как надоело все, что касается этой страны. Пусть эти чертовы обормоты азиаты сами в своих делах разбираются. Я тронхеймец. У меня тоже забот хватает. У меня нога болит.

Бочек с сельдью мне никогда видеть не доводилось. Но людей в зал Народного дома набилось, похоже, действительно, что сельдей в бочке. Их бы еще солью присыпать – и было бы полное сходство.

Нам с Туре едва удалось протиснуться к Педеру и Леонарде, стоявшим в нескольких шагах от входа.

Действо было в разгаре.

Впереди, возле сцены, вспыхивали блицы.

Какой-то мужчина стоял, обняв женщину-филиппинку с маленьким ребенком на руках. Они словно специально позировали фотографам.

Это оказались Пребен и Эмили Ског. Последние члены «Филконтакта», у которых мы побывали дома, пока Мюрму не забил тревогу.

– Спектакль да и только, – тихо сказал Педер. – После выступления ведущая предложила задавать вопросы. Так этот тип воспользовался моментом и сказал речь исключительно в защиту «Филконтакта», хотя филиппинка ни словом об этих клубах не обмолвилась. А потом он такую позу принял, будто специально для прессы и «Дагсревюэн». Все у них заранее подстроено. Готов спорить!

Рагнар Мюрму стоял у окна, скрестив руки на груди и с довольной улыбкой на губах. Точно режиссер на сцене перед опущенным занавесом после удачной премьеры.

Возле него стоял Стейнар Бьёрнстад.

В роли помощника режиссера?

Рядом на стульях сидели несколько норвежско-филиппинских семейных пар. Мюрму призвал все свое войско.

Ронни Хюсбю я увидел почти в самом конце зала. Алис с ним не было. Я вспомнил ее огромный живот.

Из-за стола на невысокой сцене молодая девушка с золотым крестиком на шее пыталась успокоить собравшихся. Вид у нее был испуганный. Рядом сидела филиппинка в желтом платье и девушка с зелеными полосами на голове.

– Парень из «Дагсревюэн» просто в восторге, – сказал Педер.

Он показал пальцем. Я узнал этого репортера. Он стоял рядом с оператором с таким видом, будто ему доставляло огромное наслаждение демонстрировать всему миру великолепные усы в стиле кайзера Вильгельма.

– Он хотел открыть дискуссию между членами «Филконтакта» и теми, кто его критикует, – ввел нас в курс дела. Педер. – Организаторы вечера отказались. Они сразу перепугались, когда поняли, куда он клонит, и заявили, что вообще запретят ему снимать, если он не сосредоточится на выступлении гостьи вечера. Конечно, им не хотелось накалять атмосферу, тем более что ее и так нагнетали всю прошедшую неделю. У них и в мыслях не было выносить этот спор на сцену.

– И тем не менее придется?

– Судя по всему, да.

Впереди по-прежнему вспыхивали блицы.

Девушка с крестиком сказала:

– Есть еще вопросы?

Таковых не оказалось.

И тут события стали развиваться с невероятной быстротой.

Девушка объявила перерыв.

Оператор из НРК[23]23
  Государственная телерадиокомпания Норвегии.


[Закрыть] стал собирать аппаратуру.

Усатый парень улыбнулся, словно бы просто хотел показать всем присутствующим, какой он классный репортер, всегда знающий, как повернуть дело в нужное ему русло, и сказал:

– Я заявляю без обиняков: организаторы вечера ввели нас в заблуждение.

Переворот был осуществлен блестяще. В мгновение ока команда «Дагсревюэн» переместила камеру и осветительные приборы к председательскому столу. И прежде чем кто-либо успел сообразить, что происходит, усач усадил растерявшуюся женщину в желтом на стул перед телекамерой. Рагнар Мюрму уже занял свое место, точно заранее знал, как будут развиваться события. Появилась на сцене и Эмили Ског.

Девушка с крестиком в полной растерянности стояла подле усатого.

– Ты же обещал этого не делать, – говорила она. – Ты не имеешь права! Ведь это мы арендуем помещение. Интервью, если хочешь, можешь взять в коридоре.

– Я сам знаю, что обещал этого не делать, – с улыбкой заявил репортер из «Дагсревюэн». – И все же я это сделаю.

Он сел среди троих интервьюируемых.

Я услышал, как девушка с зелеными полосами на голове громко позвала Терезу Рённинг. Тереза с неохотой стала пробираться к столу ведущего, где уже работала камера.

Ей сразу же освободили место, будто усач только и думал, как бы и ее показать в передаче.

Я заковылял к выходу. Ничего больше не хотелось ни видеть, ни слышать.

К тому же я заметил, что Туре тоже направлялся к дверям вслед за Стейнаром Бьёрнстадом.

У выхода в фойе я столкнулся с Акселем Брехеймом.

– Здесь встреча? – спросил он.

В этот момент Бьёрнстад и ударил Туре Квернму.

Сам я этого не видел, только слышал, как вскрикнула какая-то женщина. Когда мы с Брехеймом подбежали, Туре уже поднимался с пола, а за Бьёрнстадом сомкнулись двери лифта.

– Я ему только вопрос задал, – всхлипнул Туре, стараясь восстановить дыхание.

– Он ответил? – спросил Брехейм.

Туре потер живот.

– Да, в каком-то смысле.

После перерыва напряжение пошло на убыль. Ведущая решительно пресекала любые попытки свернуть дискуссию на тему о клубах знакомств. Дело ограничилось всего лишь несколькими вопросами к выступавшей, и встреча закруглилась.

Потом я оказался в коридоре в числе небольшой группы знакомых. Среди нас была и Тереза Рённинг. Она вся дрожала.

– Успокойся, – сказал Педер. – Все прошло отлично. Ты прекрасно справилась.

– Да меня не репортаж огорчает, – ответила она. – Просто уму непостижимо, как это всего за несколько дней нагромоздилось столько недоразумений. Непостижимо. Что мы наделали!

– Это в основном пресса виновата, – возразил Педер. – Пресса и Рагнар Мюрму.

Мимо медленным шагом проходили супруги Ског. Эмили остановилась и сказала что-то на тагальском.

Тереза слабо улыбнулась и ответила тоже на родном языке.

Пребен Ског взял жену за локоть, хотел ее увести. Она воспротивилась.

Внезапно появился Рагнар Мюрму.

– Вот оно что, – протянул он. – Самые стойкие не сдаются.

– Здорово вы этот спектакль организовали, отличное шоу получилось, – язвительно заметил Педер.

Я взял его за руку: хотел успокоить. Но опоздал.

Мюрму обдал Педера ледяным взглядом, но я видел, что он готов вскипеть.

– Ага, – сказал он. – И ты туда же, а ведь ты женился на женщине, «импортированной» через «Филконтакт». Что-то у вас слова с делами расходятся. Разве тебе друзья не рассказывали, что эта девица в прошлом проститутка?

Тереза перешла в наступление:

– Мы и не утверждали, что девушки из «Филконтакта» проститутки, и ты это прекрасно знаешь! Мы выступали против того, как ты их рекламируешь, как пишешь о филиппинках, о нас, филиппинских женщинах.

– Разве я когда-нибудь писал о тебе в информационных материалах «Филконтакта»? – спросил Мюрму. – Покажи хотя бы одно место, где речь идет о тебе или о той, что стоит рядом. Я писал, что девушки, вступающие в наш клуб, милы и красивы, что они добропорядочны и высоконравственны. О тебе я такого никогда не говорил! Мне бы это и в голову прийти не могло.

Невысокий человечек с деголлевским носом заметно покраснел. Я вспомнил, как он действовал в старые времена, когда был специалистом в беге на восемьсот метров: до половины последнего круга держался среди замыкающих, а потом в его плотно сбитом теле словно бы происходил взрыв и он спуртовал. И еще я вспомнил тогдашнее выражение его лица. Яростное. Будто в каждом спортсмене, бежавшем впереди него, он видел не соперника в товарищеском соревновании на легкоатлетической дорожке, а личного врага. Как будто был готов скорее убить всех, кто раньше него вышел на финишную прямую, чем увидеть, как они побеждают.

– Ты утверждаешь, что тебе известно прошлое всех филиппинских девушек, вступающих в «Филконтакт», – сказал кто-то на ломаном норвежском. Это оказался филиппинец, который выступил в газете вместе с двумя супружескими парами. – Ответь мне тогда: а норвежских мужчин ты тоже проверяешь?

Тут Мюрму взорвался:

– Ну вот, что я говорил? Оказывается, мужчины, которые ищут помощи у «Филконтакта», существа недостойные! Это коварные и мерзкие свиньи, они только и знают, что упиваются своим мужским превосходством и колотят собственных жен!

Он вперил взгляд в девушку с зелеными полосами на голове, которая до этого не произнесла ни слова.

– Вот ты, к примеру, – совсем раскипятился он. – Ей-богу, мир стал бы чуток лучше, если б ни тебя, ни твоих подруг-феминисток вообще не было. Если б не было всяких там женских обществ, женских фронтов и прочих красночулочниц, не было б и нужды в таких клубах, как «Филконтакт». Ведь вы же сами, ваши радикальные левацкие группы своей деятельностью и идеями подготовили для них почву, потому что вы создали у норвежских мужчин комплекс неполноценности. Какая еще альтернатива есть у тех, кто стал жертвой разрушения моральных норм у нас в стране? У тех, кто не может найти себе места в обществе, где гармоничная и прочная семейная жизнь считается чем-то постыдным, а доброта и уважение друг к другу чуть ли не противозаконны? Какие еще возможности у них есть, кроме как искать помощи там, где им ее окажут? Ответь мне, что плохого в том, что филиппинки приезжают сюда, выходят замуж и привносят в супружескую жизнь добрые католические нравственные начала, каковых у нас порою и не сыскать, разве что из-под ледника придется выкапывать. Они дают норвежскому обществу ту теплоту, в которой оно нуждается. Эти женщины проводят важную социальную работу в той области, где активистки женских движений несут одно только разрушительное зло.

– Вот как, значит, ты на нас, филиппинок, смотришь, – сказала Тереза. – Как на работниц социального сектора, дескать, приезжайте и позаботьтесь о замордованных норвежских мужиках. Значит, смысл твоего бизнеса в том, чтобы сюда приезжали женщины и добровольно выполняли «общественно полезную работу», которую норвежки брать на себя не хотят. И на этом зарабатываешь.

– Я с «Филконтакта» ничего не имею, – возразил Мюрму.

– А сколько тебе дает бюро путешествий?

Это вступил Туре.

– Я тут немного посчитал, – продолжал он. – В год ты организуешь две групповые поездки в Манилу. В среднем, скажем, по восемьдесят человек. Это будет сто шестьдесят билетов в оба конца. Сорок членов клуба в год находят себе невесту на Филиппинах. Это дает по крайней мере еще сорок билетов в одном направлении. Учтем к тому же, что в Норвегии сейчас триста супружеских пар, познакомившихся через «Филконтакт». Мы знаем, что они покупают авиабилеты у тебя, когда хотят навестить семью жены или ее родственники приезжают сюда. Будем считать, что такие поездки они совершают раз в четыре года и едут вдвоем. Это дает еще сто пятьдесят билетов в оба конца. Сколько сейчас стоит билет? Девять тысяч крон? Значит, у твоего бюро годовой оборот в три миллиона – только на билетах. Для фирмы, в которой занят один человек, это не так уж плохо.

У Мюрму на лице появилось такое же выражение, как тогда, на половине последнего круга в забеге на восемьсот метров.

В какой-то момент я даже боялся, что Туре побьют второй раз за сорок пять минут.

Подошла девушка с золотым крестиком на груди и предупредила, что всем пора уходить. Они закрывают помещение.

Я повернулся к выходу.

Оператор из НРК как раз закончил съемку.

Усач как никогда злобно осклабился.

На улице перед Народным домом было по-зимнему темно и холодно.

Педер сказал:

– У нас сегодня после обеда были из полиции по делам иностранцев. Они не верят, что у нас брак не фиктивный. Утверждают, что мы поженились по расчету. Чтобы Леонарда могла получить вид на жительство.

– Что и требовалось доказать, верно? – спросил я.

– Черт побери! – воскликнул Педер. – У них нет никаких оснований копаться в моей личной жизни. Ищейки! Закон на нашей стороне. Какое дело этим чертовым сыщикам до того, спим мы с Леонардой или нет. В общем, они нас на беседу вызывают. Грозятся выслать ее из Норвегии, хотя мы и женаты.

Пыл его улегся.

– Да, и еще кое-что, – сказал он. – Я вот о чем подумал.

Он сделался серьезным. Очень серьезным.

– Мы исходим из того, – продолжил он, – что в тот вечер, когда Марио убили, убийца заметил, как кто-то направлялся к дому. И он решил подождать, так как увидел, кто это был, и собирался этого человека убить. Но знаем ли мы наверняка, что убить он хотел именно Марио? Ведь уже темнело, мела густая метель. Может быть, убийца видел просто смуглого человека с комплекцией, показавшейся ему знакомой. Возможно, он подумал, что это был ты.

Да, на улице перед Народным домом и вправду было по-зимнему темно и холодно.

– Побереги себя, – сказал Педер.

Они с Леонардой ушли. Я снова остался один.

Одна мысль засела в голове и никак не отпускала меня: что убийца был в Народном доме сегодня вечером.

Из афиши на стенде Киноцентра я узнал, что на ночном сеансе в «Верденстеатре» идет «Halloween»[24]24
  Канун дня «Всех святых» (амер.).


[Закрыть] Джона Карпентера под норвежским названием «Убийца приходит ночью».

Я взял такси и поехал домой.