Текст книги "Норвежский детектив"

Автор книги: Герт Нюгордсхауг

Соавторы: Идар Линд,Андре Бьерке
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 34 страниц)

История журналиста
Вещие сны

Я достаточно много езжу по свету, но тем не менее не могу похвастаться, что пережил больше, нежели любой другой человек. Напротив, мой жизненный опыт весьма скромен.

Из ряда вон выходящее событие – редкая птица. Она не попадается в силки, и ее не подстрелишь влет, как бы метко ты ни стрелял. Можешь гоняться за ней по всему свету, искать в самых экзотических местах, но ты не услышишь ударов ее крыльев на базаре в Карачи, не найдешь ее перышка в сомнительных забегаловках Веракруса, не увидишь ее тени на снегах Сьерры-Невады. Можешь искать ее в первобытных лесах Бразилии, можешь добраться на каноэ в самые таинственные уголки Мату-Гросу, но так и не услышишь над своим каноэ ее песни.

Зато, клюя носом над газетой в столичном трамвае, ты вдруг увидишь ее. Вон она, присела на фуражку кондуктора и чистит перышки. И подмигивает тебе.

Мой опыт говорит о том, что с необыкновенными событиями сталкиваешься, как правило, неожиданно, когда к этому совершенно не готов. Во всяком случае, начинаются они всегда неожиданно. Например, когда тебе бывает особенно скучно.

Вот так я скучал осенним утром два года назад на открытии выставки в музее Мореплавания. По заданию газеты я должен был написать репортаж об этой выставке. Будучи сотрудником «Шёфартсбладет», я был обязан поставлять газете любой материал, имеющий отношение к мореходству. И часто это бывало довольно скучно.

Я очень люблю море и всевозможные суда, но эта выставка только испортила мне настроение. Тому, кто любит бабочек, тяжело видеть их наколотыми на булавки.

От старых шхун, изображенных на холстах, даже не пахло морем, стены музея украшали отутюженные паруса в рамах и застывшие под стеклом волны.

Директор музея сам проводил меня по выставке, это был веселый, приветливый человек, и он изо всех сил старался, чтобы его суда ожили передо мной. Я произносил: «Да, да!» или «Разумеется!», делал по обязанности какие-то записи, а сам украдкой поглядывал на часы. Взгляд мой тупо скользил с картины на картину – вот еще одна бабочка норвежского пароходства, насаженная на булавку.

И вдруг неожиданно в стене музея как будто пробили брешь.

Я замер на месте и уставился на картину, захваченный до глубины души.

На ней было изображено разбившееся о скалу судно в лунном свете. Это был небольшой пароходик, наскочивший на отвесную морскую скалу. По-видимому, то были норвежские шхеры. Сквозь бегущие облака просвечивала круглая луна.

Я сказал, что было изображено на картине, но это ничего не объясняет. На меня подействовал не сюжет, но что-то скрытое в нем, что-то невидимое. Магнитное силовое поле тоже невидимо, но кучка железных опилок, насыпанных на бумагу, располагается в определенном порядке, который свидетельствует о его присутствии. Здесь было другое силовое поле, создаваемое и цветом и композицией. За холстом угадывался магнит. Я попробую описать эту картину, описав три другие, которые она мне напомнила. Ни одна из них прямо не похожа на нее, но каждая, по-своему, раскрывает одну из ее сторон.

Первая – это «Маяк Вардё» Педера Балке, яркий образец романтизма, вы все, конечно, видели ее в Национальной галерее. Колорит ее строг: белый цвет чередуется с сепией, переходящей в черноту. Сюжет: прибой у пустынного берега под низким, сулящим непогоду небом. Вдали, на заднем плане, – маяк, – одинокое творение человеческих рук, маленький и беспомощный против непобедимой стихии. Это образ самой Норвегии, форпоста Земли, выставленного против Космоса.

Другая картина – «Остров мертвых» Арнольда Бёклина. Скалистый островок с крутыми берегами и высокими кипарисами. В скалы врублено здание, большие ворота ведут внутрь горы. На берегу залива стоит белая скульптура какого-то животного. Нет никаких признаков жизни, вода неподвижна. Медленно скользит лодка, управляемая одним веслом, гребец сидит к нам спиной. На носу лодки стоит гроб, рядом – фигура человека в белом. Она тоже обращена лицом к берегу, а к нам – спиной. Душа подплывает к Острову мертвых.

Третья картина принадлежит кисти Джорджио Де Кирико, самого удивительного из всех сюрреалистов. Представьте себе широкую улицу, разделенную на семь полос, которые уходят в перспективе к дворцу на заднем плане картины. На самой улице и вдоль нее стоят или сидят на пьедесталах и ящиках какие-то гротескные человекообразные фигуры, мраморные чудовища. В ярком солнечном свете геометрические предметы отбрасывают резкие тени. Сюжет этой картины не имеет ни малейшего сходства с картиной кораблекрушения, но у них есть нечто общее в технике письма, она производит то же впечатление гибели и безжизненности. Контуры предметов резко очерчены, все детали как будто схвачены сверхчувствительным объективом. И устремленная вдаль перспектива притягивает взгляд к какой-то точке, скрытой за холстом, имя которой – Смерть. Картина Де Кирико называется «Тревожащие музы».

Директор продолжал что-то мне объяснять, но я ничего не понимал. Когда я немного опомнился, он хотел вести меня дальше.

– Мы приобрели еще одного Кристиана Крога. Вы непременно должны его посмотреть…

– Кто написал эту картину? – Я старался говорить небрежно и безразлично.

Он с удивлением взглянул на меня – ведь только что он назвал мне имя художника.

– Като Зауберманн. Довольно известный мастер.

Да, я слышал это имя и раньше, но оно не ассоциировалось у меня ни с какими картинами.

– Он норвежец?

Директор опустил глаза.

– Да. Он умер вскоре после того, как написал эту картину.

Я подошел поближе. Да, вот его подпись. Зауберманн, 1946. Кроме того, я прочитал надпись на обломке штевня – «Арго». Чей это корабль так назывался? Ах да, на «Арго» Язон плавал в Колхиду за золотым руном.

Мы прошли к «Лоцману» Кристиана Крога, но у меня в памяти не осталось даже зюйдвестки этого лоцмана.

Что-то потянуло меня за рукав и направило мое внимание в другую сторону. К судну «Арго», потерпевшему кораблекрушение у скалистого острова на побережье Норвегии.

* * *

В тот же день, только немного позже, я получил в редакции другое задание, которое пришлось мне по душе больше, чем посещение музея. Мне предстояло взять интервью у моряков, спасенных с шхуны, потерпевшей крушение во время шторма в Северном море.

Мы сидели в кают-компании судна, спасшего моряков. Только что спасенные моряки – хороший объект для интервью. Они радовались жизни, и их светлые волосы еще дыбились от соленой воды. Шторм, разбивший их шхуну, еще стоял у них перед глазами. Они рассказывали о случившемся наперебой, и только один не произнес ни слова.

Они везли зерно, которое намокло от воды, попавшей в пробоину. Зерно в мешках забродило, и огромные мешки начали ходить ходуном по всему трюму – самое плохое, что может случиться с грузовым судном во время шторма. Моряки не теряют наблюдательности, даже когда их жизнь висит на волоске, – на меня хлынул поток подробностей, на мой блокнот буквально летели брызги. Но я не спускал глаз с моряка, не принимавшего участия в разговоре.

Узнав все, что требовалось для газетного репортажа, я поднял голову.

– Кто-нибудь из вас раньше уже попадал в кораблекрушения?

Все замолчали и только поглядывали друг на друга. Может, об этом не полагается спрашивать? Кто-то махнул рукой в угол кают-компании, где сидел моряк, который до сих пор не проронил ни слова.

– Вот, Атле Скоддланд был на «Арго», когда тот разбился.

Я вздрогнул. Второй раз за этот день меня потянули за рукав.

– «Арго»? Сразу после войны, да? – Я вспомнил дату на картине и дружески кивнул Скоддланду.

Он не ответил на мое приветствие. По-прежнему молчал и жевал спичку. Моряк, помянувший «Арго», поспешил мне на помощь:

– Верно, в сорок шестом. На Западном побережье.

Я сделал еще одну попытку втянуть в разговор этого любителя жевать спички:

– Как это произошло, а, Скоддланд?

Наконец он выплюнул спичку:

– Ничего особенного там не случилось. Да и дело прошлое, – мрачно изрек он.

Я понял, что здесь, в кают-компании, он мне больше ничего не скажет. Ему явно не хотелось говорить об этом в присутствии своих товарищей. Значит, надо изловчиться и побеседовать с ним наедине. Я не из тех охотников, кто быстро сдается, а тут в море ходил настоящий кит. Что-то во мне забило тревогу, загудел набатный колокол – то было великое любопытство, преследующее всех журналистов на свете.

Через полчаса мы со Скоддландом уже сидели за чашкой кофе в одном из портовых кафе. Разговорить его оказалось непросто. Вначале он держался настороженно, может быть, из-за того, что я был журналистом. Мне показалось, что у него есть горький опыт общения с прессой. Но потом он сказал, что слышал по радио некоторые мои программы для моряков, и лед был сломан. Как-никак, а ведь я не отношусь к обычным любопытствующим газетным писакам.

У него было круглое, широкоскулое, как у финнов, лицо. Поймать его взгляд я не мог, он все время смотрел на стол или на свои большие, сильные руки. Во время разговора у него по верхней губе иногда пробегала судорога, и казалось, будто он над чем-то подсмеивается. Это было лицо ранимого, но не слабого человека. Ему явно не хотелось возвращаться к этой истории.

– Да… я был тогда на борту «Арго»… – неохотно сказал он. – Я был учеником лоцмана. В ту ночь, когда мы потерпели кораблекрушение, я был там с лоцманом.

Его глаза подозрительно поискали мой блокнот. Я похлопал себя по карману, чтобы показать, что блокнот убран.

– Не бойтесь, в газеты это не попадет… В каком месте Западного побережья это случилось?

– Возле Холмевога. Лоцманом был мой отец. Он прибыл на «Арго», чтобы провести его в гавань через полосу тумана. Я был с ним.

Он достал спичечный коробок. В зубах у него появилась новая спичка.

– Значит, в ту ночь был туман?

– Да, очень сильный.

– И вы сели на мель? – Мне по-прежнему приходилось вытягивать из него слова.

– Мы наскочили на отвесную скалу. И от шхуны остались одни щепки. – Он поднял на меня глаза, и они оказались неожиданно большие и синие.

Я никогда не разделял мнения, что в людях, которые избегают смотреть собеседнику в глаза, есть что-то подозрительное. Это может происходить из боязни выдать себя или нежелания застать чужую душу врасплох. Застенчивость не всегда притворна, даже лев в клетке начинает рычать, если смотреть ему прямо в глаза. Я понял, почему этот моряк так осторожно ограничивает поле своего зрения, он знал, что взгляд человека – сильнодействующее средство. Мне он положительно нравился.

– Что же случилось после кораблекрушения? – спросил я.

Он потер свои сильные пальцы, словно хотел стереть с них какую-то грязь.

– Отца обвинили в преступной халатности на службе.

– И лишили лоцманских прав?

– Да! – Верхняя губа у него дернулась. – Он утверждал, что вел судно точно в соответствии с огнями Холмевогского маяка. Но ему никто не поверил. – Скоддланд глубоко вздохнул и глянул в окно. – Это его убило. Через год он умер.

Вот оно что! Вот почему сын так замкнулся. Замок я обнаружил, но ключа к нему у меня пока не было.

– Вы считаете, что с вашим отцом поступили несправедливо?

– Я в этом уверен, – твердо сказал он. – Ведь я стоял рядом с ним на капитанском мостике и тоже видел сквозь туман огни маяка – маяк был от нас на севере. Отец приказал рулевому взять тридцать градусов на запад, это был верный приказ.

Скоддланд машинально немного повернул чашку с кофе. Но видел он перед собой не чашку, а что-то другое… Компас? Штурвал?

– Неужели больше никто из команды не видел огней маяка?

– В том-то и дело, что нет! – Он сунул в рот кусок сахара и отхлебнул кофе, сахар захрустел на зубах – видно, у него была потребность все время что-то жевать. – В ту ночь, кроме нас с отцом, на палубе было еще три человека: капитан, рулевой и впередсмотрящий на баке. Когда дело разбиралось в морском суде, все они дали показания против отца – они утверждали, что не видели огней маяка. А мои показания никто во внимание не принял.

Вот она, жизнь!

– Значит, вас сочли некомпетентным?

– Да. Они думали, что я лгу, чтобы выгородить отца.

Он встал. Лицо у него снова замкнулось.

– Теперь вы понимаете, почему мне не хотелось ворошить эту историю? Тяжело…

Расставаясь, я спросил, как мне позвонить ему в Осло. Он мгновенно насторожился. Разве он не достаточно рассказал мне? Что еще от него требуется? Или я все-таки самый обычный любопытный писака?

Но помер телефона он мне все-таки дал.

* * *

Перед сном я читал в кровати газету. Моя жена уже приготовилась заснуть и демонстративно уткнулась лицом в подушку – это означало, что мне следует погасить лампу на тумбочке. Что я и собирался сделать, так как очень устал. Но тут меня в третий раз потянули за рукав.

– Господи Боже мой! – Я уставился в газету.

Лайла оторвала сонное лицо от подушки:

– Что еще случилось?

– Смотри! – В сильном волнении я показал ей заголовок статьи:

КАТО ЗАУБЕРМАНН – ЯСНОВИДЕЦ МОРЯ

– Ну и что тут такого? – Лайла зевнула. – Искусствоведы всегда так пишут о художниках.

– Нет, дело не в этом… Но как-то странно. Понимаешь, я сегодня уже третий раз сталкиваюсь с этой историей.

– Что за история? – Лайла снова уткнулась в подушку.

Я объяснил:

– Утром в музее Мореплавания я видел картину, написанную этим самым Зауберманном. На ней были изображены обломки судна… Через несколько часов я брал интервью у моряков, и среди них оказался человек, который во время кораблекрушения был на том судне. И вот сейчас читаю статью об этом художнике, о котором раньше никогда не слышал.

Никакое чудо не может произвести впечатление на женщину, если она хочет спать. Лайла пробормотала в подушку:

– Ты слишком много общаешься с моряками, Эгиль. Вот и стал таким же суеверным, как они.

– А ты заговорила как все сухопутные крабы, – парировал я. – Впрочем, автор этой статьи тоже недалеко от них ушел.

Чтобы сделать такой вывод, было достаточно прочитать одну фразу: «…супрематический световой эффект дает его композициям новую пластическую объемность…» Искусствовед явно не был ясновидцем моря!

– Больше ничего любопытного об этом Зауберманне не написано. Смотри, какое у него интересное лицо!

– Хватит, давай спать! – Это был приказ.

– Сейчас…

Глаза у меня слипались. Но мне хотелось еще раз взглянуть на эту газетную фотографию… Ну и физиономия! В ней было что-то тяжелое, бычье, нижняя челюсть сильно выдавалась вперед. Зауберманн пристально смотрел на что-то прямо перед собой. Концы бровей подняты вверх, как у сатира. Глаза раскрыты так широко, что полностью обнажен белок, окружающий ирис глаза. Это были не глаза – это были две пасти, распахнувшиеся, чтобы заглотнуть свет, две изголодавшиеся по радуге глотки… Зауберманн. Колдун. Фокусник… А что там за птица летит над ним? Ведь она действительно летит… Подумать только, вечерняя газета начала печатать «живые» фотографии, вот еще одна птица…

В небе надо мной кричала чайка. Запахло водорослями. Я стоял на скале под ослепительными лучами солнца; У моих ног плескалось море.

Но здесь был кто-то еще. Кто-то шевельнулся совсем рядом. Я повернул голову и увидел его. Он стоял за мольбертом у самой воды. Зауберманн.

На нем был длинный до пят халат и островерхая шапка с какими-то странными знаками. В его взгляде, устремленном на шхеры, была магнетическая сила. Как будто он глазами раскалывал пейзаж на части.

Вот он набрал кистью краску и положил ее на холст. Снова закричала чайка. На этот раз она кричала уже с холста.

Я подошел поближе. Интересно, что за краски у него на палитре? Кобальт, индиго, сепия, умбра, слоновая кость… Но все они были более темных тонов, чем требовал пейзаж. Что же он пишет? Во всяком случае, не игру солнечных бликов на воде. На холсте был ночной пейзаж.

Он писал обломки корабля, залитые лунным светом. Маленькое судно разбилось о морскую скалу. Над обломками светила круглая луна, бежали облака.

Я сказал или, может, только подумал:

«Разве можно писать лунный пейзаж при солнечном свете?»

«Где солнечный свет?» – Он обернулся ко мне.

Выступающая вперед нижняя губа изогнулась в улыбке, концы бровей еще больше поднялись вверх. Неожиданно он показал кистью на небо:

«Смотрите!»

Я поднял глаза – темное ночное небо, яркая луна.

Я сказал или, может, только подумал:

«Но ведь только что было солнце?»

Зауберманн повел кистью в воздухе, как будто писал белый диск луны:

«У луны, молодой человек, множество тайн. Не забывайте об этом!»

Я рывком сел в кровати, газета, над которой я уснул, с шелестом упала на пол.

– Луна! – воскликнул я.

– Что у тебя там? – Лайла зашевелилась, не открывая глаз.

Я сидел глядя в пространство, сон еще стоял у меня перед глазами.

– Интересно, можно ли писать при лунном свете?

Лайла осторожно прикоснулась к моему плечу:

– Тебе что-то приснилось, Эгиль? Ложись. Надо выспаться. Ты слишком переутомляешься.

Бедная Лайла! Она считает, что я готов угробить себя на работе, и даже не подозревает, до чего я ленив на самом деле. Она видит только, что я всегда спешу, и не понимает, что я просто «лодырничаю быстрее», чем остальные.

Сна у меня как не бывало.

– Пожалуйста, собери мне утром вещи. Я еду в Вестланн. В Холмевог.

Она погладила меня по щеке.

– В Вестланн? – Лайла всегда знала, что я ненормальный, привыкла к этому и смирилась. – И что же ты там будешь делать?

– Хочу кое-что выяснить.

– А что именно?

Я снова лег и на этот раз погасил свет.

Она склонилась надо мной в темноте. Наконец-то в ней проявилось любопытство:

– Что ты собираешься там выяснять?

– Тайны луны… – пробормотал я и провалился в тот мир, откуда бодрствующие не получают ответа.

Наверное, это звучит дико, но иногда сон подсказывает человеку, что ему делать. Сны могут изменять действительность, и даже довольно часто, это факт. Между прочим, история Норвегии началась со сна, приснившегося королеве Рагнхильд, – она оторвала колючку от своего платья[33]33
  См.: Снорри Стурлусон. «Круг земной». М., 1980, с. 40–41.


[Закрыть]. И сон этот определил мировую культуру.

Александр Великий несколько месяцев безуспешно осаждал город Тир, он совсем пал духом и уже хотел отказаться от своих намерений. Но тут ему приснился сатир, который танцевал на его щите. Александр призвал к себе толкователя снов Аристандра. И Аристандр растолковал его сон, разделив слово «сатир» на две части – Са и Тир, что по-гречески означало Твой Тир. Александр не снял осаду, он завоевал город, продолжил свой поход и основал эллинскую империю.

Таких амбиций после моего сна у меня не возникло, но он не давал мне покоя. Я все время думал о художнике и о солнечном свете, вдруг превратившемся в лунный. И хоть Лайла без конца сокрушенно качала головой, но рано утром мои вещи были уже собраны. Я не отказался от своего решения, хотя истолковать свой сон был не в состоянии. А может, именно поэтому? У меня был свой Тир, и мне предстояло его взять.

Утром в редакции я, чувствуя себя целеустремленным Александром Малым, составил план похода. С главным редактором я договорился очень быстро. Конечно, он нашел мой план бредовым, но раньше уже случалось, что мои сумасбродные идеи давали неплохой журналистский результат. Покачав головой, шеф уступил любопытству и одобрил мою поездку.

В дверь постучали, это был Атле Скоддланд. Утром я позвонил ему и попросил прийти в редакцию с вещами – возможно, нам придется совершить небольшое путешествие. И тем не менее я удивился, увидев его с чемоданом.

Я сказал ему, что хочу поехать в Холмевог, чтобы раскрыть тайну кораблекрушения «Арго». Моя газета тоже заинтересовалась этим делом. Не составит ли он мне компанию?

Мне пришлось его уговаривать. Он долго ерзал на стуле. Ему больше улыбалось вернуться домой и распаковать вещи. Он не бывал в Холмевоге с тех пор, как там довели до смерти его отца.

– Но ведь, раскрыв это дело, мы реабилитируем вашего отца.

– Каким образом? – Он оторвал глаза от пола.

– Снимем с него обвинение в некомпетентности. Помогите мне. Ведь вы там все знаете, и окрестности, и людей.

Его широкоскулое лицо все еще выражало недоверие: какой мне резон добиваться оправдания человека, которого я не знал, лоцмана, отстраненного от работы и уже давно умершего? Что мною движет?

Я выложил карты на стол. Рассказал, что пережил вчера и какой мне приснился сон. Объяснил, что обладаю одним даром – умением задавать вопросы. Потому и стал журналистом. В Холмевоге я намерен задавать вопросы, пока не получу ответа. За одни сутки эта загадка трижды коснулась меня при дневном свете и один раз во сне. И не дает мне покоя.

В каждом моряке живет Одиссей. И он охотно поддержит любого, если поймет, что тем движет не рассудочный практицизм, а честная и безумная любовь к приключениям.

Глаза у Скоддланда широко раскрылись и наконец встретились с моими. На замкнутом лице появилось подобие улыбки.

– Я еду с вами!

– Прекрасно! Поезд идет через сорок пять минут.

Я заказал срочный разговор с пансионом в Холмевоге. Потом встал и протянул ему руку.

– Давай перейдем на «ты». Меня зовут Эгиль.

– Атле. – Он протянул мне огромную ладонь – я как будто пожал лапу белому медведю.

* * *

Целый день мы ехали в поезде и любовались в окно суровым прибрежным ландшафтом Вестланна. До Холмевога было уже близко.

Я заставил Скоддланда рассказать о себе, о Холмевоге и его жителях. В этом романе было много мрачных глав. Рассказ Скоддланда объяснил мне то, что сперва вызвало мое удивление: он совершенно избавился от своего вестланнского диалекта. Ему было неприятно говорить на языке, на котором говорят в аду.

Я долго не переводил разговор на гибель «Арго». Мне хотелось, чтобы мы сначала получше узнали друг друга, тогда он более откровенно и доверительно рассказал бы мне о своих самых тяжелых переживаниях. Мы были уже почти у цели своей поездки, когда я наконец попросил его объяснить мне, что же случилось в ту роковую ночь.

Он начал рисовать карту. Она лежала на столике между нами, он показывал, где что находилось, и по мере своего рассказа пририсовывал некоторые детали.

– К юго-востоку от Холмевога есть опасная мертвая зона, туда свет маяка не попадает, его заслоняет вот этот остров. – Он заштриховал мертвую зону на своей карте. – Мы с отцом поднялись на борт вот здесь, за полосой тумана. – Карандаш переместился в точку ниже волнистой линии. – Полоса тумана тянулась до самого берега севернее маяка.

– Мертвая зона? – перебил я. – Неужели в нашей морской державе они еще встречаются?

– Нет, теперь их почти не осталось… Даже в Холмевоге. Но тогда, в сорок шестом, там был еще старый маяк.

Я внимательно изучал нарисованную им карту.

– Корабельный компас показывал курс прямо на север? Ты так сказал?

– Да. С запада шла большая волна, и отец понимал, что нас будет сносить на восток. Через некоторое время он увидел огни маяка прямо по курсу, то есть на севере, и определил, что судно находится примерно здесь. – Скоддланд обозначил точку А к югу от маяка. – Отец отдал рулевому приказ изменить курс на 30 градусов на запад, чтобы миновать вот эти подводные скалы. – Карандаш показал на рисунке несколько наклонных штришков западнее острова Хёгхолмен. – А в действительности судно находилось в мертвой зоне, примерно вот здесь. – Он обозначил точку Б в заштрихованном поле и провел две пунктирные линии к точкам А и Б. – Из-за огней маяка, которые мы видели на севере, отец считал, что мы прошли путь, который соответствует левой пунктирной линии. А оказалось, мы шли по правой.

Я представил себе трагедию, о которой говорили эти пунктиры, линии и углы, трагедию, выраженную сухим языком геометрии.

– И взяв 30 градусов на запад, вы пошли прямо на…

– Да, на Хёгхолмен.

Я снова глянул на чертеж. Он был такой понятный. Но в нем таилась загадка, уже пятнадцать лет остававшаяся нерешенной. Должно же быть какое-то решение этой геометрической задачи.

– А рулевой мог не заметить огней маяка? – спросил я.

– Вполне возможно. Его дело следить за компасом.

– А впередсмотрящий на баке? Он-то должен был их видеть?

Скоддланд помедлил с ответом. Покосился на угловое место у двери. Там сидел наш единственный попутчик, пожилой человек, севший в поезд полчаса назад. Он, по-видимому, дремал, сложив руки на животе. Но я перехватил его взгляд, который он бросил на наш чертеж, лежавший на столике. У него были тяжелые, грубые черты лица и большие, оттопыренные уши.

Скоддланд продолжал, заметно понизив голос:

– Впередсмотрящий… Кволе… У него-то, во всяком случае, была причина свидетельствовать в морском суде против отца. После этого кораблекрушения он остался инвалидом.

– Но он видел огни маяка? – спросил я. – Он должен был три раза ударить в сигнальный колокол.

Скоддланд пожал плечами.

– Нет, этого он не сделал, – сказал он и прибавил шепотом – Отец считал, что против него был заговор.

Наш попутчик взял свой чемодан и нетвердым шагом вышел в коридор. Скоддланд внимательно поглядел ему вслед.

– Что-то он мне знаком… Ага, это из молельного дома! – Он горько усмехнулся. – Подслушал, о чем мы говорили. Теперь все их змеиное гнездо будет знать, зачем мы сюда приехали!

В купе заглянул кондуктор:

– Следующая Холмевог!

* * *

Городок лежал на северной стороне широкой горловины фьорда, прижавшись спиной к горе, чтобы укрыться хотя бы от самого злого из всех четырех ветров.

Он лежал на границе, где природа западной части Сёрланна уступает место суровой природе Вестланна. Скалистые островки на юге выглядели еще относительно дружелюбно. Но на севере грозно вставали неприступные горные стены. А характер города часто определяется не тем, на что он смотрит, но тем, что находится у него за спиной.

Пансион расположился высоко на склоне. Пыхтя, мы поднимались к нему со своими чемоданами. Брусчатка ходила ходуном у нас под ногами, склон был очень крутой.

Я никогда не был в Холмевоге, и с первой минуты он поразил меня своим негостеприимством. Здесь не было хорошеньких веселых домиков, прячущихся за палисадниками, как в прибрежных городках Сёрланна. Дома выстроились на склоне строгими рядами, однообразные, как гробы. У стены дома на веревке качалась одинокая белая рубашка. Почему-то она напомнила мне о похоронах.

Было только десять вечера, но почти во всех окнах, выходивших на улицу, свет был уже погашен, здесь ложились рано. В дверях какого-то дома появилась женщина и внимательно оглядела нас: что еще за ночные гости? Круглое, бледное лицо ее медленно поворачивалось за нами по мере того, как мы проходили мимо. Словно за нами следил луч прожектора.

Мне пришлось поставить чемодан на землю и перевести дух:

– Далеко еще? Эта улица…

– …задумана как испытание. – Скоддланд недобро усмехнулся. – Жизненный путь и не должен быть легким!

– Чем они все тут занимаются?

– Сельдью, религией и политикой. – Он сплюнул. – И время от времени экспортируют того или другого пророка…

Пансион занимал большой желтый дом с множеством окон. Но и здесь тоже почти все они были темные. Свет горел лишь на первом этаже. Было похоже, что в пансионе сейчас никто не жил, мы приехали в мертвый сезон. Впрочем, еще неизвестно, приезжают ли в Холмевог люди в разгар сезона. Разве что судьба занесет какого-нибудь коммивояжера.

Хозяйка встретила нас в прихожей, мы представились. Ее звали фрекен Фюре.

– Добро пожаловать! Ваши комнаты готовы, – сказала она, но в ее голосе не слышалось гостеприимства, он звучал холодно и сдержанно. Создавалось впечатление, что постояльцы ее тяготят. Я заметил, что при виде Скоддланда в ее глазах мелькнула настороженность. Может, она его узнала? Почему же, когда мы с ней знакомились, она сделала вид, что видит его впервые? Обменявшись с нами рукопожатием, она спросила, долго ли мы намерены прожить у нее – пансион закрывался на зиму. Я ответил, что не больше недели.

Фрекен Фюре было сорок лет, в молодости она, должно быть, была очень красива. Но теперь весь ее облик носил черты ранней старости и увядания. В уголках рта лежали горькие складки, плечи и шея были напряжены, как будто прямая и гордая осанка давалась ей с трудом. Она куталась в большую шерстяную шаль, которая, очевидно, плохо грела ее, – она стояла, обхватив плечи руками, и ей явно было холодно.

– Сюда, пожалуйста, – она взяла оба мои чемодана и пошла по коридору впереди нас.

Комнаты наши были рядом, они соединялись дверью. Безликие, стерильно чистые, казалось, что даже мебель и лампы пахнут мылом.

Хозяйка ушла, Скоддланд смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Лицо его выражало сострадание – редкое для него выражение.

– Бедняжка, какой она стала солидной!

– Ты ее знал?

– Не близко. – Он сунул руки в карманы и подошел к окну. – Она была видная девушка. О ней ходили всякие сплетни, красота и веселый нрав не могут остаться безнаказанными… Вот она и стала теперь солидной.

– А что про нее сплетничали?

Нет, видно, я все-таки плохо умел задавать вопросы. Скоддланд скривил лицо и снова замкнулся.

– Не помню, я тогда был мальчишкой. А отец всегда говорил, что лучше слушать ветер и чаек, чем сплетни…

Я подошел к окну. Отсюда хорошо был виден и город и море. Но длинный, спускавшийся к воде склон без всех этих крыш был бы гораздо красивее. Между островками серебрилась вода. Луна уже взошла, до полнолуния оставалось два дня.

– Как тебе свидание с родным городом, Атле?

– Как был дерьмом, так и остался! – сказал он от души, не поворачиваясь ко мне.

Я присел на стол рядом с ним.

– Что это был за заговор против твоего отца, о котором ты сказал в поезде?..

– Компания хотела получить страховку. – Мысленно он был далеко отсюда. Глаза его, не отрываясь, смотрели куда-то в море.

– Вот как?.. Понятно. И как же они хотели это сделать?

– Отец считал, что огни, которые мы видели, были посланы ложным маяком. Что его устроили на одном из островков нарочно для этой цели.

– Чтобы ввести в заблуждение лоцмана?

– Да. И разбить судно. – Скоддланд неожиданно отвернулся от окна, словно силой заставил себя оторваться от этого зрелища.

– «Арго» был застрахован на большую сумму?

Он кивнул.

– Говорили, что на большую. Отец был убежден, что капитан Хогне, во всяком случае, был посвящен в это дело…

Послышался какой-то шорох. В коридоре возле нашей двери скрипнула половица.

– Тсс! – Я приложил палец к губам, осторожно подкрался к двери и распахнул ее.

За дверью стояла фрекен Фюре. Нимало не изменившись в лице, она решительно вошла в комнату.

– Я хотела только поменять полотенца, – сказала она.

Она сняла два полотенца, висевшие возле умывальника, которые, кстати, были совершенно чистые, и выплыла из комнаты, еще выше подняв голову над своей шалью.

Мы со Скоддландом переглянулись. Он шумно втянул в себя воздух.

– Холмевог! – произнес он так, что я не понял, то ли он горько вздохнул, то ли крепко выругался.

* * *

Не помню, что мне приснилось той ночью, забыл, как только проснулся. Но весь день что-то смутно теплилось во мне. И без конца всплывал в памяти один образ, бессмысленный и раздражающий. Луна.