Текст книги "Норвежский детектив"

Автор книги: Герт Нюгордсхауг

Соавторы: Идар Линд,Андре Бьерке
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

15

Высотные здания никогда не были характерны для жилой застройки Тронхейма. В начале шестидесятых годов предполагалось реконструировать большую часть центра, снести деревянные дома и на их месте возвести бетонные башни для жилья. Было предпринято несколько робких попыток осуществить этот проект, но в конце концов победила другая линия: строительство невысоких блочных домов на бывших полях Стринда и Тиллера и частично Бюнесета и Лейнсгранда – тех четырех сельских районов, что в 1964 году вошли в границы города. Мощные выступления общественности в начале семидесятых годов привели к тому, что на южных и восточных окраинах возникло множество крупных и маленьких кварталов, в то время как центр в основном сохранил свой прежний облик. Бывшим сельским районам повезло в этом смысле не так сильно, хотя защитники окружающей среды энергично протестовали против уничтожения этих ландшафтов.

Ромулшлиа как раз один из таких кварталов, меньше чем в четверти часа езды на автобусе из центра. Прямо посреди бывшего поля высятся три двенадцатиэтажные башни в окружении невысоких домов более новой застройки.

В одну из этих башен я и вошел. Гораздая на выдумки молодежь выжгла зажигалкой все кнопки в лифте, и цифры на них было не разобрать. Но я рассчитал правильно и нажал кнопку нужного этажа. По пути наверх я получил исчерпывающую информацию о последних событиях в интимной жизни местных тинэйджеров.

Дверь открыл сам Ронни, но на табличке под звонком было написано «Ронни и Алис Хюсбю». Он долго и с удивлением разглядывал меня, а потом широченная улыбка расплылась у него по лицу.

– Не может быть! Господи Боже мой! Никак «Каторжанин»! Давненько мы с тобой не видались. По-моему, с тех пор, как ты сошел на берег. Лет пятнадцать по меньшей мере, а? Входи и поздоровайся с моими.

Он отошел в сторону и сделал мне знак пройти. Откуда-то из глубины квартиры доносился веселый детский лепет.

– Я случайно в твоих краях оказался, – сказал я. – Смотрю, а на табличке у входа в подъезд твоя фамилия.

Ронни вошел в комнату впереди меня. Он был так высок, что инстинктивно пригнулся в дверях. Первое время на судне он, по вполне понятным причинам, носил прозвище «Мачта», пока одна светлая голова в образе некоего юнги не окрестила его «Тойотой».

Женщина с филиппинскими чертами лица поднялась с пола, где она играла с полуторагодовалым малышом.

– Это Алис, – представил ее Ронни. – А это Кристиан, в народе известный как Каторжанин. Мы с ним в первом плавании были на одном судне.

Алис едва достигала мужу до груди, но была гораздо пышнее в талии. Немногим больше чем через неделю ей, судя по всему, пора будет опять собираться в родильный дом. Она застенчиво улыбнулась и, поздоровавшись, опустила глаза.

– Алис у нас немножко смущается, – хмыкнул Ронни. – Но лучшей жены мне ни за что не найти.

«Смутившаяся» исчезла на кухне, а Ронни предложил мне сесть на диван. В комнате были все те сувениры из тысяч портовых городов, что ожидают тебя в доме моряка. Сверкающие японские шелка с печатью, африканская маска, возможно из настоящего эбенового дерева, светильник, в котором тепло от лампочки приводило в движение залитую в полость абажура жидкость и создавало иллюзию всамделишного низвержения нарисованного на нем голубого водопада.

– Ты, я слышал, с морем тогда совсем завязал? – спросил Ронни.

Я утвердительно кивнул:

– Верно. Правда, сперва на внутренних линиях плавал полгода. Экспресс-линия. На «Ярле Эрлинге».

– Ну, а теперь работаешь поваром в каком-нибудь ресторане?

– Нет, – ответил я. – Ночным портье. В «Отеле Торденшолд».

Он хмыкнул:

– Ну-ну, особыми амбициями ты никогда не отличался. Но, ей-богу, из тебя бы со временем знатный повар вышел.

Мы болтали о том о сем, вспоминали старые времена, а Алис тем временем варила кофе и готовила бутерброды. Потом на столе появилась бутылка контрабандного виски.

Такой вот неожиданно приятный вечер выдался. Я обнаружил, что всегда чувствовал себя хорошо в компании с Ронни Хюсбю.

– А ты, значит, женился? – сказал я наконец, улучив момент, чтобы вопрос выглядел естественным.

– Как видишь, – ответил Ронни. – Мы нашли друг друга через один клуб знакомств. Переписывались с год. А потом я поехал туда по-настоящему познакомиться. Ну и влип. Пожил там неделю, и мы поженились.

– Давно?

– Полтора года как. Организовано все было ол-райт. Мне это дело, конечно, влетело в копеечку – и дорога, гостиница, ну и сам знаешь, какие там еще расходы бывают в таких вот загульных поездках за границу. Но она этого стоит. До последнего эре.

Он тронул Алис за локоть. Она застенчиво улыбнулась.

– Не каждый может похвастать, что отхватил себе бесподобную жену по триста пятьдесят крон за кило, – хмыкнул Ронни.

Я хмыкнул вместе с ним.

Но не был полностью уверен, что Леонарде Тапанан или Терезе Рённинг понравилось бы, если бы их стали оценивать по весу. Возможно, это не понравилось и Алис Хюсбю. Или, может, она понимала, что муж хотел сделать ей комплимент.

– Полтора года назад, – сказал я. – Так ты, наверно, был вместе с одним парнем, которого я немного знал. Бьёрн Уле Ларсен.

Ронни повторил имя:

– Бьёрн Уле… Такой бледнолицый парень, он еще чего-то там в университете учил, да? Рыжий? Вроде как немного в себе не уверенный?

– Вот-вот, похоже, – подтвердил я.

– Парень он, кажется, ничего, – сказал Ронни. – Но я с ним особенно не общался. Сам понимаешь, в таких поездках ни черта не разберешь. Нас ведь не меньше шестидесяти человек было. Тут уж со всеми не перезнакомишься, даже по пьянке. На выставке телок он, по крайней мере, не появлялся.

– Выставка телок?

– Было там такое. «Место встречи – Манила», как говорил Мюрму. Мюрму это тот тип, что организует такие поездки. А «Место встречи»– это специально для тех парней, которые ни с одной из девиц заранее не списывались или липший шанс хотели поиметь, на случай если окажется, что их заочная знакомая рылом не вышла. У одного чудака из Бергена в списке аж восемь девиц было, и со всеми он собирался встретиться, да еще и на выставке телок присутствовал. Выбирай, какую хочешь! Мне это все не понравилось.

– «Место встречи – Манила»?

– Именно. Со мной был один приятель. У меня-то самого полный ажур. Алис меня в первый день на аэродроме встретила. И кранты! Ангелы поют, небо в алмазах. А у приятеля моего, у Гуннара, ни с кем договоренности не было. Ну и он как-то немножко скис. Мы с ним в самолете рядом сидели. Вот он меня и попросил составить ему компанию. Ну, это, я тебе скажу, был театр! Двадцать норвежских мужиков и с полста девиц. Многие, вроде как для приличия, с мамашами и сестрицами. Не из приятных зрелище. Будто идешь мимо витрин с первоклассными моделями. Оксфорд-стритский вариант Репербана. Сам сеанс происходил в шикарном салоне дорогой гостиницы. И все было на высшем уровне. Благопристойно до зевоты. Никакой тебе вульгарщины, никаких обжиманий в углу. Ты мог полчасика посидеть за столом, поболтать. А потом еще часик посидеть, если тебе девица по вкусу пришлась. А нет – тоже не беда, на другой выпас мог переместиться.

Ронни в задумчивости почесал татуировку на правой руке. Семнадцатилетним он приобрел это украшение в Ливерпуле. Мне тогда тоже было семнадцать. Мы побились об заклад насчет этой самой татуировки. Кто в последний момент откажется от этой затеи, оплатит операцию за другого. Я проиграл.

– Нет, – сказал Ронни, – не понравилась мне эта выставка телок. Что твой магазин. А девицы весь свой азиатский шарм на помощь призвали, только чтоб заполучить богатого муженька из нефтяной империи Норвегии. И я их прекрасно понимаю. В Маниле – как и в любом большом городе. Тут тебе и рай, и ад. Ты там не бывал? Нет? Увидел бы мадгаратскую мусорную гору в Маниле, сразу бы все мечты о дальневосточной экзотике куда подальше забросил. Там целые семьи в мусоре живут, и мусором. Десятки тысяч людей живут в лачугах, скроенных из хлама, что другие вышвырнули на свалку. Там есть молодые ребята, так они ничего, кроме мусора, никогда не видели. И шансов оттуда уехать у них никаких, разве что их насильно переселят в более современные трущобы. Может, у них и появится маленькая надежда, если Маркос выборы проиграет. А может, и нет. Кори Акино беднякам сочувствует. Но она сама из иного мира, из высших классов, и другой жизни не понимает. Смены правительства недостаточно. Срыть мусорные городки тоже недостаточно. Бедность не уничтожишь, если просто переселишь бедняков в новые и более дорогие трущобы.

Я сидел, наверно, совсем уж с дурацким видом, потому что Ронни засмеялся.

– Не ожидал услышать такие речи от старого морского волка-реакционера? – хмыкнул он. – Вспоминаешь наши бурные дискуссии в прежние времена? Успокойся, я не вступил на старости лет в Рабочую компартию марксистов-ленинцев. Я тоже за Виллока осенью голосовал.

Он посерьезнел и сказал:

– Но я видел мусорный городок в Маниле.

16

Даже в пропотевшей и порванной нижней рубахе и с двухдневной щетиной на лице Стейнар Бьёрнстад производил впечатление человека, которому без раздумий можно доверить миллион, если хочешь вложить его в наиболее прибыльное дело. От него исходил резкий запах перегара, но и это не разрушало ощущения, что стоит только щелкнуть пальцами – и перед нами окажется молодой энергичный экономист, каковым хозяин квартиры, собственно, и был.

– Черт возьми, ну и времечко вы выбрали для визита, – пробормотал он, не вынимая изо рта сигареты. Каким-то непостижимым образом ему удалось произнести эту фразу так, что ее можно было принять за искреннее приглашение на деловой ленч.

– Мы с приятелем случайно оказались в этих краях, – объяснил Туре Квернму. – Ну, я и решил к тебе заглянуть.

Стейнар Бьёрнстад протянул вялую руку. Но пожал мою крепко.

– Стейнар, – сказал он.

– Антонио, – представился я.

– Проходите, – пригласил он. – Пивка?

– Спасибо, я за рулем, – ответил Туре.

– А мне вчерашнего достаточно, – отказался я.

И нисколько не преувеличил. Вечер у Ронни Хюсбю затянулся гораздо дольше, чем я рассчитывал, и когда мы наконец пожелали друг другу спокойной ночи, контрабандного виски в бутылке оставалось совсем на донышке.

Бьёрнстад пригласил нас в гостиную. На диване сидела светловолосая девушка лет шестнадцати или чуть больше, с бутылкой пива в руке. Трусы от купальника да расстегнутая рубашка – вот все, что на ней было. Увидев скрытный, едва заметный кивок Бьёрнстада, она поднялась и вышла из комнаты. Не совсем твердой походкой.

– Может быть, кофе? – предложил Бьёрнстад.

Мы с Туре не отказались, и хозяин вышел на кухню. Судя по доносившимся оттуда звукам, он сперва налил воды в кофеварку, а затем сполоснул чашки.

Мы находились в типичной холостяцкой квартире. Не совсем прибранной и не совсем чистой. Мебель дорогая, но купленная, видно, по случаю, без всякой системы. В одной из секций почти пустой стенки стояли цветной телевизор и видеоплейер последней модели. Судя по кассетам на подставке, хозяин предпочитал развлекательные фильмы. В двух углах громоздились метровой высоты кипы газет. На столе перед нами стояла переполненная пепельница и батарея из семи пустых пивных бутылок.

Тем не менее, когда Бьёрнстад вошел в комнату, мы словно бы очутились в стильно и со вкусом отделанном офисе в новом банковском здании суперсовременной архитектуры.

Он поставил на стол две почти чистые чашки.

– Ты говоришь по-норвежски? – спросил он меня.

– Вроде неплохо, – ответил я. – Я родился в Тронхейме. В «Родильном доме».

У него только непроизвольно дернулось веко – единственное, чем он выдал свое удивление. Мы услышали, как за блондинкой захлопнулась входная дверь. С кухни донеслось бульканье кофеварки.

– Туре тебе наверняка рассказывал, как мы славно попьянствовали два года назад в Маниле, – сказал Бьёрнстад. – Ну и компашка тогда подобралась.

Он просунул руку под брюки и без всякого стеснения почесал между ног. Потом повернулся к Туре:

– Я тебя с тех пор не видел. Ты все еще здесь живешь? Учишься?

– Видно, никогда не закончу, – вздохнул Туре. – Только долг за учебу растет. А ты в банк перебрался?

Бьёрнстад покачал головой:

– Я собственное дело открыл. На рынке столько денег, и они просто криком кричат, чтобы их с умом разместили.

Бульканье на кухне прекратилось, он затушил сигарету и вышел, забрав с собой пустые бутылки. Когда он вернулся, Туре сказал:

– А я думал, ты женился там, на Филиппинах.

– Верно, женился. Но брак оказался с браком. Она уехала домой.

– А что случилось? – поинтересовался я.

Бьёрнстад разливал кофе, позабыв обо всем на свете.

Возможно, он не расслышал вопроса.

– И хорошо, что так произошло, – сказал он. – А то я бы наверняка кончил так же, как тот старикан из Северного Трённелага. Он, кажется, тоже был в той поездке?

– Кольбейн Фьелль? – уточнил Туре. – Которого убили?

– Да. Его же филиппинская баба.

Туре кивнул:

– Я читал в газетах. Он не общался с Бьёрном Уле Ларсеном?

– Как ты его назвал?

– Бьёрн Уле Ларсен.

– Он был с нами в Маниле? Черт его знает, вроде не помню такого. Да я вообще мало что из той поездки припоминаю.

Бьёрнстад грубо хохотнул и рыгнул. Но вышло у него это на удивление благообразно.

– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил Туре.

Мы сидели в машине. У меня на коленях лежал список ездивших в Манилу. Рядом с именем Стейнара Бьёрнстада только что появилась галочка. Туре положил руки на руль. Словно хотел ухватиться за что-то прочное. Он утратил долю своей самоуверенности, стал меньше походить на крестьянина и больше напоминать человека.

– Ты имеешь в виду нашего друга экономиста, – спросил я, – или затею в целом?

– И то и другое. Скорее последнее. Ты уверен, что во всем этом есть хоть какой-нибудь смысл?

– Я ее где-то видел, – сказал я.

– Кого?

– Девчонку. Где-то я ее видел. Может, в кафе. Поехали?

Он не ответил. Вдруг я увидел белый «мерседес», парковавшийся метрах в двадцати от нас. Невысокий худой человек вышел из машины. На мгновение он повернулся ко мне в профиль и сразу же напомнил Шарля де Голля.

Я толкнул Туре в плечо.

Человек направлялся к тому подъезду, из которого мы вышли всего лишь несколько минут назад.

Туре присвистнул.

– Вот это да, – сказал он. – Рагнар Мюрму наносит визит Стейнару Бьёрнстаду.

17

Компьютерные технологии всегда представлялись мне чем-то из заоблачных высей, великой тайной, подлинный смысл которой нам, простым смертным, познать не дано. Терминал с мерцающим зеленоватым экраном – это алтарь новой религии, по силе своего все возрастающего влияния уже сейчас превосходящей христианство. Ее миссионеры ведут священную войну против язычников-иноверцев, войну, что в своем слепом фанатизме и кровавом безумии затмевает самые смелые фантазии любого исламского аятоллы. «Иди в мир и одари все народы личными регистрационными номерами, обрати их в последователей двоичной системы исчисления, избави их от сил зла, собирая всю информацию в священный центральный банк данных, ибо я есмь и Царство и Царь, я есмь единственный истинный Бог на земле и пророк его и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь». А уж коли добра они не поймут, тогда какой-нибудь невзрачный индивидуалист вроде микропроцессора в американском или советском электронном мозгу выпустит на орбиту, с предельной точностью рассчитанную тем же самым электронным мозгом, шедевр техники в виде межконтинентальной ракеты, что сумеет поразить цель в обход самых современных, работающих только на электронике, систем противовоздушной обороны.

Лассе Квендорф никак не соответствовал рожденному моим воображением образу высших иерархов новой мировой церкви. Я познакомился с ним года два-три назад. Он был преданным сторонником ролевых и ситуационных игр, каковым отдавал дань и я, и мы вместе с ним боролись за освобождение магического мира фантазии от власти безнравственного и тиранического колдуна. Лассе – один из немногих знакомых мне компьютерных мальчиков, не имеющих технического образования. Вообще-то он собирался заниматься географией и со своей пышной шевелюрой и бородой больше всего напоминал добродушного демонстранта на экологическом митинге конца семидесятых годов. Трудно представить, благодаря каким поворотам судьбы он оказался на должности заместителя инженера в отделе университетского электронно-вычислительного центра.

Кабинет его отличался систематическим беспорядком. Письменный стол был по большей части завален комплектами цветных карт Африканского континента, выполненных, как я догадывался, с помощью электронной аппаратуры. На стенной полке лежали игры «Squad Leader»[13]13
  «Командир отделения» (амер.).


[Закрыть], «Alaska», «Diplomacy», «Scotland Yard» и «Go». Рядом висела настоящая английская мишень для дарта. В углу располагался терминальный столик. К одной из стен, словно мемориальная доска в память об иной эпохе, была прикреплена логарифмическая линейка.

Я рассказал, что полиция считает доказанным факт самоубийства Бьёрна Уле Ларсена.

Лассе сжал губы.

– Я знал Бьёрна Уле, – сказал он. – Он с осени изучал базовый курс программирования, «DA1» называется. По-моему, он не очень-то походил на типичного самоубийцу.

– Если он был в живых в восемь пятьдесят в тот вечер, – возразил я, – значит, это самоубийство. Типичное или нет.

В глазах у Лассе зажегся огонек заинтересованности. Он почуял проблему, которую предстояло решить.

– Ты думаешь, что в восемь пятьдесят он уже был мертв? – спросил он.

– По данным компьютера, он был жив, – ответил я.

Лассе улыбнулся:

– Машина выдает только такие данные, какие тебе нужны.

– Значит, не исключено, что кто-то ввел в машину ложные временные данные, чтобы выдать убийство за самоубийство?

– Разумеется. Но в таком случае виновен кто-то из нас, работающих здесь.

Лассе повернулся к терминалу.

– Есть масса простейших способов, – сказал он, нажимая на клавиши. – Достаточно самых элементарных познаний в программировании, и ты без труда сможешь представить дело так, будто работал на своем компьютере, хотя в действительности в это время находился в Токио. Вот смотри.

Он показал на экран. Я понял только одну строку: «Username:[14]14
  Имя пользователя (англ.).


[Закрыть] БУ ЛАРСЕН».

Все остальное было для меня темный лес. О чем я и заявил.

– Ну ладно, – сказал Лассе. – Суть в том, что любое подключение к банку данных кодируется подобной схемой. Я сейчас всего-навсего подключился к системе, чтобы выяснить, чем БУ ЛАРСЕН занимался в тот вечер. Этот буквенный шифр…

Я прочел на экране: «Terminal name:[15]15
  Имя терминала (англ.).


[Закрыть] ТХАО».

Он показал на две строки в правой стороне экрана. «Finish time:[16]16
  Время окончания (англ.).


[Закрыть] 6-JAN-1986 20.49.32.11»

«Start Time:[17]17
  Время начала (англ.).


[Закрыть] 6-JAN-1986 17.19.27.55»

– …означает, что он позвонил сюда из дома с помощью модема. А еще интересно вот это.

– Мы видим, что он подключился к системе в семнадцать часов девятнадцать минут двадцать семь и пятьдесят пять сотых секунды вечера шестого января этого года. Без десяти девять он от системы отключился.

– И никакому дилетанту не удастся подменить эти данные другими? – спросил я с сомнением.

– Есть и другие возможности ввести ложную информацию, – ответил Лассе Квендорф.

Он снова стал нажимать на клавиши. Цифры и буквы забегали по экрану. Потом на нем появился текст.

– Это, – объяснил Лассе Квендорф, – последний файл, с которым он работал. Скорей всего это задача из «DA1», то есть базового курса программирования. Ничего удивительного, что он с ней работал, ведь по этой специальности как раз в январе экзамен.

Пальцы его снова забегали по клавишам, на экране появились новые цифры и буквы, новый текст.

– Два других файла, которыми он занимался в тот день, тоже упражнения, – сказал Лассе. – Он просто-напросто делал домашнее задание.

Картинка исчезла. Потом на экране показались две строки:

WAIT 0:0:15:00

WRITE SYS OUTPUT «НЕI, IDIOT!»[18]18
  «Здорово, дубина!» (англ.)


[Закрыть]

– А теперь мы подходим к важному моменту, к тому, как можно ввести в машину ложные данные. Эти две строки обозначают программу, которая называется «Здорово!». Она составлена так, что если я дам команду начинать…

Он несколько раз нажал на клавиши.

– …то через пятнадцать секунд на экране появится информация.

Мы подождали.

Через пятнадцать секунд на экране появилось: «ЗДОРОВО, ДУБИНА!»

– Если бы я дал команду начать через два часа, а не через пятнадцать секунд, – продолжал объяснения Лассе, – то машина вывела бы на экран «ЗДОРОВО, ДУБИНА!» в четверть второго. Сам я в это время мог бы спокойно сидеть в «Диккенсе» за бутылкой вина. Кстати, машина может без проблем выполнять и более сложные задачи, например, выбрать из памяти какой-нибудь файл, а потом снова зафиксировать его.

Он пустился в пространные объяснения, из которых я мало что понял. Тем не менее суть была мне ясна.

Человек, обладающий самыми элементарными познаниями в программировании, мог убить Бьёрна Уле Ларсена, скажем, часов в пять-шесть, а потом запустить простенькую программу, данные которой свидетельствовали бы, что убитый был еще жив в восемь пятьдесят. Ведь программа, выполненная самой машиной, все равно была бы зарегистрирована и заложена в память электронного чудовища, называемого VAX’om и представляющего собой мозг электронно-вычислительного центра Тронхеймского университета.

– А самое гениальное, – с воодушевлением заявил Лассе, – конечно, в том, что программа не только самостоятельно может выполнить задание. Она может после окончания работы стереть саму себя. То есть в таком случае потом уже нельзя выяснить, сама ли машина выполняла это задание или, как утверждают, это Бьёрн Уле Ларсен работал все время до самоубийства в девять часов. Возможен и тот и другой вариант, но университетская система не в состоянии дать ответ.

– Значит, – сказал я, – я нисколько вперед не продвинулся.

Я нашел Туре Квернму в читальном зале. Странно, но я ему обрадовался. Мы пошли вместе в столовую.

– Говорил с Лассе? – спросил он.

Я ответил утвердительно.

– Ничего утешительного?

– Ничего, – сказал я и, как мог, объяснил ему то, что узнал.

– Значит, стопроцентной уверенности, что Бьёрн Уле Ларсен покончил жизнь самоубийством, нет, – подвел итог Туре. – Но и доказательств, что его убили, у тебя нет. Так что никакого продвижения.

– Почти никакого, – поправил его я.

Он перевернул пустую кофейную чашку вверх дном, сперва трижды описав ею круг в воздухе.

– Бабка моя всегда так делала. Правда, до того, как появились кофеварки.

– У тебя есть время после обеда? – спросил я.

– Пойдешь дальше по списку?

– Да.

Туре внимательно поглядел в чашку:

– Светлое будущее. Вне всякого сомнения.

Он посмотрел в окно.

– Если кто-то действительно разыграл спектакль с компьютером Бьёрна Уле, то наверняка этот человек знаком с его ситуацией.

Я подождал.

– Леонарда – женщина очаровательная, она многим нравится, – объяснил он.

– Ты понимаешь, что это значит?

– К сожалению, да.

– Думаешь, так и было?

– Хочу верить, что нет.

Мы помолчали.

– Ты уверен, что у тебя есть желание пройти весь этот путь до конца? – наконец спросил он.

– У меня есть. А у тебя?

– Не знаю, смогу ли я выдержать еще несколько Мальвиков.

Случилось это после нашего разговора с похмельным экономистом Стейнаром Бьёрнстадом. Покинув квартал блочных домов в Навстаде, мы поехали по одному адресу чуть ли не в центре Лиана, на окраине Бюмарка. В списке, присланном мне Акселем Брехеймом, значились имена Фридтьофа и Элизабет Мальвиков. Туре не был уверен, но думал, что речь идет об одной филиппинско-норвежской семейной паре, ездившей тогда в Манилу навестить родственников жены.

Он ошибся.

Женщине, открывшей дверь, было далеко за семьдесят, даже около восьмидесяти. Она с большим недоверием разглядывала двух незнакомых молодых людей, стоявших на площадке. Одного белого, словно ангел, и другого – черного, будто обгоревшего, посланца второй, менее привлекательной половины потустороннего мира.

Туре импровизировал с полнейшим спокойствием.

Он принялся плести хитроумную цепь сложных объяснений, дескать, во время поездки в Манилу полтора года назад он занял тысячу крон, но будто бы забыл имя своего заимодателя. Он узнал, что Мальвики тоже ездили тогда в Манилу, но теперь ему понятно, что деньги он занимал не у мужа госпожи Мальвик. Нет, его кредитор был значительно моложе. Но может быть, госпожа Мальвик или ее муж помогут ему установить его имя.

Фридтьоф Мальвик появился за спиной супруги.

У него на лице читалось такое же сильное недоверие, как у жены. Я знал: будь я один, они позвонили бы в полицию сразу после моего ухода.

Но Туре Квернму так очаровал их обоих, что они сняли дверную цепочку и пригласили нас войти в прихожую.

Это нам, однако, не помогло.

Мальвики ничего не знали о других участниках поездки. Сами они навещали на Филиппинах дочь, которая живет с мужем-миссионером в манильских трущобах и работает медсестрой.

Я почувствовал, что они без большой симпатии относились к своим спутникам по той поездке.

В висках у меня стучало, когда, распрощавшись с Туре, я вышел на свежий воздух. Уже больше недели я целыми днями мотался по городу и окрестностям в поисках возможного убийцы, одновременно стараясь аккуратно выполнять свои служебные обязанности в те часы суток, когда большинство нормальных граждан сладко спит.

Долго так продолжаться не могло.

В трамвае, который вез меня через центр, я заснул. И очнулся только на Сёндре Хёэм, а потом почти четверть часа прождал вагона, чтобы проехать четыре остановки назад.

Марио отсутствовал, наверно, он отправился в «Тунгу» на свидание с Марселой.

Я растянулся на постели и моментально заснул.

В шесть часов за мной зашел Туре.

Мы взяли курс на Шарлоттенлунн. В одном из домов рядной застройки на улице, названной по имени какой-то породы дерева, мы разыскали квартиру Пребена и Эмили Скогов. Накануне вечером встреча происходила в обстановке полутемной и унылой, на сей раз нас пригласили в светлую уютную гостиную.

Пребен Ског оказался молчаливым и сдержанным, но – без всякого сомнения – симпатичным бледнолицым толстячком-северянином лет сорока с лишним. Возраст его жены, женщины полноватой и мягкотелой, как и возраст большинства филиппинок, с которыми мне приходилось встречаться за последние недели, точному определению не поддавался. Не в пример мужу, она была на редкость словоохотлива. У меня возникло сильное ощущение, что перед нами одна из тех женщин, чей образ не совсем соответствует тому впечатлению, какое Мюрму и его клуб пытаются создать о филиппинках как о женщинах исключительно верных, ласковых и покорных. Возможно, она была и верной, и ласковой, но и наверняка умела постоять за себя.

Она два года прожила в Германии. В девятнадцать лет, как и многие другие филиппинские девушки, Эмили уехала в Гонконг. В надежде найти работу. За сотню долларов она зарегистрировалась в одном частном бюро по трудоустройству, оставив там анкету со своими данными и фотографию. Эмили повезло, что у нее хватило денег заплатить за регистрацию. Но еще больше ей повезло потому, что ей предложили место. А ей были известны девушки, которые не имели ни денег на поиски работы, ни обратного билета домой. Многих из них постигла такая судьба, что ей и говорить об этом не хотелось. Знала она и таких, кто, заплатив за регистрацию, месяц спустя выяснял, что контора закрыта, а в помещении располагается совсем другая фирма.

Эмили стала домработницей в одной мюнхенской семье. Целый год она общалась только с хозяевами и лишь потом от новых знакомых узнала, что в Германии работающие женщины имеют два выходных в неделю и рабочий день обычно длится не больше восьми часов. Она поняла, что зарплата в четыре сотни марок в месяц намного ниже нормальной, пусть даже она жила у хозяев на полном пансионе.

В двадцать лет Эмили очутилась в Мюнхене на улице, без работы, без пристанища и без обратного билета. Она думала, что нарушила закон, самовольно бросив свое рабочее место, но одна турчанка объяснила ей, что ее прежние хозяева вряд ли сообщат об этом в полицию. В противном случае им самим грозят неприятности, а Эмили просто вышлют из Германии, поскольку она не имела разрешения на работу.

Весь следующий год она подавала гамбургеры сомнительного качества в какой-то забегаловке, все время опасаясь, что власти пронюхают о ее существовании.

На билет до Манилы ушло все, что она скопила в течение этого года.

Шесть лет спустя она вступила в клуб знакомств «Филконтакт». Четыре года из этих шести она не имела работы. Все остальное время Эмили перебивалась случайными заработками. Дольше всего – семь месяцев – она имела постоянное место, работая продавщицей в ювелирной лавке. Когда Пребен Ског навестил ее в Бутуане на Минданао, где она жила, Эмили страдала от недоедания и болезни, жизнь в ней едва теплилась благодаря заботам одной благотворительной католической организации. Они поженились там, на Филиппинах, но он с трудом верил, что ему удастся довезти ее живой до Норвегии.

Теперь она была счастлива.

Эмили Ског произнесла последнюю фразу с такой теплотой, какой под силу растопить северные льды. У меня не было причин сомневаться в ее искренности.

Зазвонил телефон.

Когда Пребен Скот, закончив разговор, минут через пять снова вошел в гостиную, атмосфера словно бы изменилась. Он сдвинул брови и выдвинул вперед подбородок.

– Мне не хотелось бы больше видеть вас здесь, – холодно сказал он.

Два с половиной часа спустя мы остановились перед домом из темно-коричневого мореного дерева с большими оконными фрамугами, неподалеку от торгового центра «Хоммельвик». За окнами мерцал телевизор.

– Наверное, здесь, – сказал Туре.

Мы вышли из машины и направились к входной двери. У звонка висела табличка лишь с одним именем «Ханс Густад». Туре нажал кнопку. Мы услышали, как на звонок откликнулась лаем собака. Через стеклянный ромбик входной двери увидели шедшего открывать дверь темноволосого, лет сорока, мужчину.

Какими-то другими особыми приметами для словесного портрета, на случай если бы он, угрожая дробовиком, ограбил на сотню тысяч какой-нибудь банк, он не обладал. За его спиной повизгивала собака, черный и жирный лабрадор ретривер.

Мужчина распахнул дверь, но, увидев нас, сразу же повернулся к нам спиной.

И тут же захлопнул дверь.

– Так-то, – лаконично прокомментировал Туре. – Вот тебе и весь третий заход.

– Те по крайней мере дали нам возможность представиться, – заметил я. – Но пес вилял хвостом, ты обратил внимание?

– Есть основания полагать, что члены клуба «Филконтакт» нам не слишком рады, – сказал Туре, когда мы уже снова сидели в машине и ехали в сторону Тронхейма.

И сказал это с каким-то непривычным пылом. Как будто он теперь был не просто моим подневольным шофером.

– Сдается, что так оно и есть, – согласился я.

– Быстро все изменилось.

– Не говори.

– Пока мы были у Скогов.