Текст книги "Норвежский детектив"

Автор книги: Герт Нюгордсхауг

Соавторы: Идар Линд,Андре Бьерке
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 34 страниц)

– Каким образом?

– Найти предлог – нет ничего проще! Ну, например, захотела повидать друзей в столице, да мало ли что. К чему вся эта возня: черная магия, колдовское зелье, пустой бокал на чердаке, бегство перепуганной прислуги? – Она махнула рукой на стол, где валялись очки, букли и чепец. – К чему все это?

– К тому, что моя драма повествует о женской натуре. – Я расправил грудь, готовый отстаивать свое авторское достоинство. – Фру Дафну окружала унылая снежная пустыня, рядом был старый муж, а она жаждала жизни, страстей, переживаний. Ты вот говоришь – мелодрама.

Но ведь она, как и ты, была актрисой, ей нравилось играть. К тому же, превращая свой побег в столь грандиозную мистификацию, она брала реванш за свое тягостное замужество.

– А почему ты решил, что оно было для нее непременно тягостное? – Элисабет сложила руки на груди, она и не думала отступать. – Подобное представление о женщине может родиться только в фантазии женоненавистника.

Тут уж я возмутился не на шутку. Я привык к всевозможным выходкам детей Мельпомены, но все имеет свои пределы. Ни один драматург не потерпит, чтобы актер учил его, как надо писать.

– За все полтора века я – единственный, кто нашел приемлемое объяснение этой загадки, и оно гениально, если можно так сказать про себя, – запальчиво проговорил я.

– В таком случае, прошу прощения! – сказала Элисабет с издевкой.

Герт попытался восстановить мир:

– А мне кажется, в этом что-то есть. – Он постучал пальцами по рукописи, лежавшей на столе. – К тому же Алф, как хороший фокусник, не сразу демонстрирует все свои трюки.

– Вот именно, – подтвердил я.

Элисабет потянулась за рукописью:

– Я хочу взглянуть.

Но я придвинул папку к себе.

– Нет уж, извини, фокусники не раскрывают заранее своих секретов.

Я взял только два листка, которые лежали поверх папки, и протянул их Элисабет и Герту.

– Проглядите эти сцены. Завтра утром у нас будет репетиция.

* * *

Мы пожелали друг другу доброй ночи и разошлись. Я прилег не раздеваясь, сна не было ни в одном глазу. Мне было не по себе, я нервничал. И дело было не только в стычке с Элисабет, сам дом действовал на меня угнетающе.

Принято считать, что привидений не существует, что они – плод воображения, в крайнем случае – редкая форма галлюцинаций. Однако видимые и слышимые призраки – это не что иное, как специфическое проявление повседневной реальности. Каждый дом, в котором когда-то жили люди, становится домом с привидениями. Призрак гостеприимства встречает нас на пороге, призрак меланхолии взирает на нас с поблекших обоев, призрак бесплотной эротики шевельнется в старинной супружеской постели – и уже никто не ляжет в нее. Если давно умершая хозяйка любила смотреть на розы в хрустальной вазе, призрак ее восхищения сохранится в хрустале, как электрический заряд – в лейденской банке.

Стоит мне войти в какой-нибудь дом, и я сразу моту определить, «добрый» он или «недобрый». Видванг был сказочным местом, но домом он был «недобрым». Чем-то хмурым веяло от потолка, на каждом предмете лежала печать уныния, в коридоре притаился страх… Я вскочил. Мне хотелось заглушить ощущение тревоги работой над пьесой.

Я разложил на столе все необходимое для работы – документы, наброски, черновики, но никак не мог найти нужные мне записи. Неужели я забыл взять их с собой? Однако я отлично помнил, что видел их в своей папке, когда мы сидели в столовой. Правда, уйдя, я забыл папку на столе, мне пришлось вернуться за нею. Неужели Элисабет успела стянуть из нее несколько листков? Она с таким любопытством тянулась к моей папке. Я становлюсь принципиально подозрительным, когда дело касается женщин. А Элисабет вечером вела себя в высшей степени по-женски, и ее поведение вызвало у меня скорее раздражение, чем восторг.

Мне захотелось немедленно выяснить, не взяла ли она мои бумаги. Поэтому я постучался к ней. На мой стук никто не ответил, и я вошел. Элисабет в комнате не было, постель стояла несмятая.

Ее определенно не устроил флигель для прислуги. Очень на нее похоже, подумал я, небось перебралась на кровать под балдахином.

Я направился в господскую половину. Возле двери, ведущей в спальню фру Дафны, я остановился, поскольку увидел тонкий луч света, пробивавшийся сквозь замочную скважину. Не постучавшись, я осторожно открыл дверь.

На кровати под балдахином Элисабет не оказалось. Она сидела в противоположном конце комнаты спиной к двери, перед бюро, на котором горели две свечи.

Убранство комнаты говорило о том, что в ней когда-то жила молодая женщина. На обоях был нежный рисунок, изображавший цветы вишни. На тумбочке возле кровати стоял трогательный маленький тазик с кувшином, здесь она мыла свои крохотные ручки. Такой умывальник мог стоять в кукольном доме. Слева у стены стоял туалетный столик, над ним висело дамское зеркало времен Директории, перед которым наводила красоту хозяйка дома. Пламя свечи освещало зеркало, и в нем я увидел профиль Элисабет. В зеркальной раме ее профиль выглядел удивительно красиво, словно был помещен сюда специально.

Она не обернулась, когда я вошел, как будто не слышала. Ее взгляд был устремлен на стену, и руки были молитвенно сложены. Мне и в самом деле показалось, что она молится.

Я тихонько подкрался и встал у нее за спиной. И тут я понял, что так приковало ее внимание. В полумраке это можно было разглядеть только вблизи. Собственно, никакого предмета у нее перед глазами не было, это был след от предмета. Светлое прямоугольное пятно, оставшееся на обоях после висевшей здесь когда-то картины.

– Элисабет!

Даже не вздрогнув, она медленно обернулась. Значит, притворялась, будто не слышала, как я вошел, играла. Она любила играть. Во мне всколыхнулось раздражение, я прекрасно понял, что означала ее теперешняя поза.

– Так вот ты где? – Я упер руки в бока и насмешливо смотрел на нее.

– Да, здесь… – Взгляд у нее был отрешенный.

Я показал на светлый прямоугольник:

– Прекрасный образ Марии с младенцем, не правда ли?

– При чем тут Мария с младенцем? – не поняла Элисабет.

– Хватит играть! Откуда ты узнала, что здесь висела икона?

– Я этого не знала.

– Не притворяйся! Дафна была гречанка, а стало быть, греческого вероисповедания, и на этом месте у нее висела икона.

– Я понятия не имела о ее религии… – Элисабет растерялась.

– Как бы не так! – В моем голосе появились инквизиторские нотки. – Ты все-таки умудрилась сунуть нос в мои записи, которые я забыл в столовой. Кстати, они случайно не у тебя?

Элисабет встала.

– Что ты хочешь сказать? – с негодованием спросила она.

– Ты меня прекрасно поняла. Ведь ты сама призналась, что патологически любопытна. Короче, у меня пропали кое-какие бумаги.

– Я никогда не трогаю чужих бумаг!

В ее голосе слышалось такое неподдельное негодование, что я даже растерялся, но ненадолго.

– Но если так, почему ты села в позе молящейся гречанки при двух свечах и перед следом от иконы?

Она вдруг смутилась.

– Не знаю… Что-то, видно, навело на мысль… Я стараюсь проникнуться атмосферой дома.

– Атмосферой, пожалуйста, но не моими бумагами. Спокойной ночи!

Мой гнев пропал, когда, вернувшись в свою комнату, я нашел потерянные листки – они упали за комод. Выходит, Элисабет к ним не прикасалась. Оказывается, я был несправедлив к женщине.

* * *

На следующее утро мы приступили к работе. Столовая служила нам репетиционным залом.

Я дал Элисабет общие указания относительно роли фру Дафны. Например, она должна была говорить с легким акцентом, как говорила настоящая фру Дафна, о чем пишут в своих воспоминаниях люди, знавшие ее. Мы немного порепетировали акцент, и тут мне был задан вопрос, который мне совсем не понравился:

– Если она говорила с акцентом, то как она могла воспроизвести безупречную городскую речь фрекен Матильды?

Моя версия дала трещину, все здание грозило рухнуть. Но я успел подставить подпору.

– Ты же знаешь, как это бывает, Элисабет. Ты сама играла роли на диалекте, на котором никогда раньше не говорила.

Элисабет сморщила носик.

– Но это все равно заметно. К тому же она иностранка…

– Иностранку может скрыть акцент, если будет очень старательно артикулировать, – перебил я ее. – Давай попробуем.

Я сел за стол и положил перед собой лист бумаги.

– Возьмем ту сцену, где камергер Хамел и его жена читают список гостей, которых они хотят пригласить на зимний бал… Я буду за камергера Хамела. Встань рядом, так чтобы ты тоже могла заглядывать в список.

Элисабет встала справа.

– Но почему Дафна должна стоять?

– Потому что она почти на сорок лет моложе своего мужа. – Я положил руку на лист бумаги. – Это наш список. Реплики помнишь? Отлично, начинаем.

Герт поодаль изображал заинтересованную публику. Элисабет перегнулась через мое плечо и превратилась в хозяйку Видванга. Я старался, как мог, превратиться в пожилого почтенного камергера. Мы начали:

Камергер (читает)-. Советник Блок с супругой…

Фру Дафна (кивает): М-м…

Камергер: Уездный предводитель Воллник с супругой…

Фру Дафна (украдкой зевнув): Да, их, пожалуй, не избежать.

Камергер: Подполковник Карстенсен…

Фру Дафна (наклоняется и заглядывает в список): Без супруги?

Камергер: Она больна.

Фру Дафна (с облегчением): Хоть на этот раз мы будем избавлены от ее приступов мигрени, а то они у нее начинаются, как только ее муж выпьет пуншу.

Камергер (смотрит на нее с укором, строго покашливает): Хм! (Читает дальше): Генерал-интендант с супругой…

Фру Дафна (с тоской): И никого моложе шестидесяти пяти?

Камергер: Молодые в списке идут после пожилых, мой друг. (Читает дальше): Лейтенант Стабелль с невестой, фрекен фон Сибберн… Магистр Пребен Берле…

До сих пор все шло прекрасно. Но тут последовала пауза, которая не была предусмотрена ремарками. Элисабет не подавала реплику.

– Магистр Пребен Берле! – повторил я внушительно.

Снова никакой реакции. Я взглянул на Элисабет. Она с безучастным видом смотрела перед собой.

– Ну? – подгонял я ее.

– Что? – рассеянно, как бы издалека, спросила она.

– Ты должна сказать: «Пребен Берле? Зачем ты его пригласил?»

Элисабет как будто проснулась.

– Прости, но я бы эту реплику выкинула.

Я заметил, что Герт с недоумением смотрит на Элисабет из своего «партера», точно он не узнавал ее.

– Абсолютно исключено! – возмутился я. – Это же ключевая реплика в сцене. В ней сказывается нервозность фру Дафны. Она же боится, что муж догадается о ее отношениях с Пребеном Берле.

Я снова взялся за список.

– Повторим: «Лейтенант Стабелль с невестой, фрекен Сибберн… Магистр Пребен Берле…»

Новая пауза. Элисабет, как и в прошлый раз, молча смотрела в пространство.

Я решил подсказать ей:

– Пребен Берле? Зачем ты его пригласил?

Бесполезно. Элисабет только покачала головой.

– Прости, но у меня не получается произнести эти слова… Я… – Она пыталась найти подходящее слово. – Вряд ли фру Дафна могла это сказать, – закончила Элисабет неуверенно.

– Что? – Я вытаращил глаза. – Как это вряд ли?

– Очень просто. Мне кажется, она этого не говорила, – сказала Элисабет на этот раз убежденно.

– С чего ты это взяла?

– Не знаю.

Герт встал.

– Возьми другую сцену, Алф!

Случается, что когда репетируется какая-нибудь сцена, на актера вдруг находит упрямый стих. Режиссеру ничего не остается, как отложить эту сцену и перейти к другой. Герт дал верный совет. Я подумал, что, может быть, на Элисабет плохо действует мое партнерство – за последние сутки между нами установились натянутые отношения. Пусть порепетирует в паре с Гертом.

Мы попробовали две короткие сцены, в которых действуют фру Дафна и Пребен Берле, они прошли как по маслу. Но на третьей сцене опять произошел сбой.

Пребен Берле и фру Дафна должны были стоять у окна и смотреть на заснеженный пейзаж. Фру Дафна сравнивала свою постылую, скудную событиями жизнь в Видванге с окружающей природой. А Пребен Берле расписывал ей теплую, красочную страну за океаном. В этот момент дверь открылась, и на пороге появился камергер. Пара должна была молниеносно переменить тему разговора.

Мои актеры заняли свои места, а я отошел к двери, чтобы в нужный момент известить о появлении камергера.

Я ждал, когда они начнут диалог. Но они не начинали. В чем дело? Герт, как и требовалось, стоял и смотрел в окно. Зато Элисабет повернулась к окну спиной. Диалог и не мог получиться, потому что начинался он с того, что фру Дафна показывала на деревья.

Я махнул Элисабет рукой.

– Повернись, Элисабет! Ты должна смотреть в окно.

Она же, как будто назло, продолжала стоять спиной к окну.

– Да повернись же ты! Выгляни в окно!

Тут я заметил, что она судорожно сцепила руки.

– Не могу! – Голос у нее был такой же испуганный, как вчера на чердаке, когда ей что-то померещилось за окном.

– То есть как это не можешь?

Не поворачиваясь, она показала головой на окно:

– Там что-то есть.

Через мгновение я был у окна.

Заиндевелые деревья. Снег.

– Ты что-нибудь видишь, Герт?

– Нет, ничего. – Однако Герт смотрел не столько в окно, сколько на Элисабет.

Я положил руку ей на плечо.

– Ну, что с тобой, Элисабет?

– Ничего. – Она провела рукой по глазам, рука ее чуть дрожала. – Верно, глаза у меня не выдерживают этой ослепительной белизны.

Снова «стих»? Может, она заболела? Ее взгляд был одновременно и испуганным, и молил о пощаде.

– Может быть, возьмем другую сцену?

Мы так и сделали. Новая сцена, где играли они вдвоем с Гертом, прошла гладко. Но вот дело дошло до свидания в охотничьей комнате. И тут случилось неожиданное.

Это была самая живописная комната в доме. Владельцы Видванга были страстными охотниками. Стены комнаты были увешаны охотничьими атрибутами прошлого века: оружием и трофеями. Влюбленную пару я поместил в углу, где между двумя скрещенными старинными ружьями висел старинный зеленый егерский картуз.

– Самое подходящее место для влюбленных, – сказал я. – Счастливый охотник, добыча твоя!

Герт и Элисабет начали диалог. После нескольких реплик я их прервал:

– Ты должна его чувствовать, Элисабет. А ты играешь так, будто Пребен Берле для тебя пустое место.

Что было на ее лице? Отчаяние или упрямство? Скорее всего опять безучастность. Как бы нехотя она обронила:

– А разве это не так?

– Нет, не так! – Я был уже сыт по горло ее неуместными выходками. – Соберись! Поехали дальше, Герт, твоя реплика.

Они продолжили:

Пребен Берле: Дафна, ты чахнешь здесь, как бабочка в склепе!

Фру Дафна (улыбается)-. Но зато у меня есть крылья…

Пребен Берле: Это верно, любимая! (Подходит к фру Дафне и раскрывает руки для объятия.)

И вот тут произошло нечто фантастическое.

На стене, позади Элисабет, висел хлыст для верховой езды. Когда Герт приблизился к ней, она отпрянула, сорвала хлыст с гвоздя и ударила Герта по руке.

Удар получился сильный, но Герт был так ошеломлен, что даже не вскрикнул. Он только схватился за руку.

– Господи! – только и сказал он.

Добавить было нечего.

Я вскочил со стула, чтобы обезоружить ее и предотвратить следующий удар. На миг мне показалось, что она сошла с ума. Но тут она словно вышла из транса и с удивлением увидела у себя в руке хлыст. Она торопливо повесила его на место. Несколько секунд Элисабет была отгорожена от нас гнетущим молчанием. Ее отчаянный взгляд обращался то ко мне, то к Герту, она была не в состоянии объяснить нам свой поступок.

– Не знаю, что это со мной, – пробормотала Элисабет, – но мне нестерпимо, когда он… Прости, я не о тебе, Герт.

Герт Вегнер был молод, но уже имел достаточный театральный опыт. Его успели потрепать закулисные бури, он знал, что актерская жизнь – это беспокойное море, и давно не страдал морской болезнью. Как старый, добродушный шкипер, он примирительно похлопал Элисабет по плечу:

– Ну, ну, не расстраивайся, девочка…

– Не репетиция, а сущее наказание! – Я рванул на себе волосы и кинулся к двери. – Пожалуй, на утро хватит. Продолжим вечером.

* * *

Мне необходимо было пройтись по воздуху. Побродив с Тертом по лесу несколько часов, мы возвращались к дому. Мы побывали внизу, у реки, и видели остатки старой мельницы, которая во времена камергера Хамела принадлежала усадьбе.

Я шел по обочине дороги и бил прутом по сугробам. Во мне не утихало раздражение, а ударяя по белому и холодному снегу, я разряжался, к тому же снежная пыль приятно освежала лицо.

За всю прогулку мы ни разу не упомянули про Элисабет, это была болезненная тема. И первый коснулся этой темы я, кто-то же должен был начать.

– Тебе не кажется, что она немного того, Герт?

– Наоборот, по-моему, она в полном порядке, – убежденно сказал Герт. – Тут дело не в ней, а в чем-то другом.

Герт Вегнер мог казаться флегматичным, заурядным, даже скучным, но он великолепно разбирался в людях. Я всегда прислушивался к его суждениям, о ком бы он ни говорил.

– Впервые вижу ее такой, – сказал я. – С ней было всегда легко работать. И вдруг… одна причуда за другой.

Мне было обидно за свою драму.

– У Элисабет не бывает причуд, – спокойно возразил Герт. – Просто она очень непосредственна. Как и положено актеру.

– Хороша непосредственность! Кстати, как твоя рука? Ты держался джентльменом.

Герт на ходу подбрасывал ногой ледышку. Он был какой-то задумчивый.

– Я согласен, она ведет себя странно. Отказалась пойти с нами в лес. Между прочим, она не выходила из дому с тех пор, как мы сюда приехали. Даже в окно не хочет смотреть.

– Во всяком случае, когда я ее об этом прошу, – проворчал я.

Из кювета торчал сугроб, похожий на человека. Это ветер соорудил снежную бабу, заметя снегом старый пень. Своим прутом я снес бабе голову.

– Элисабет меня не любит.

– Ты глубоко ошибаешься, Алф.

Герт улыбнулся хорошо отрепетированной театральной улыбкой. Эта улыбка верно служила ему не в одном спектакле, где речь шла о взаимоотношениях мужчины и женщины.

– Почему же она принимает в штыки мою пьесу?

– По-моему, это не так. Я достаточно хорошо знаю Элисабет. Понимаешь, она очень чувствительна ко всему: к вещам, к месту. Я думаю, тут все дело в доме. Почему-то он плохо на нее действует.

Остаток пути мы прошли молча. Герт продолжал поддавать ногой ледышку, будто обкатывал твердую, холодную мысль. Мне тоже было о чем подумать.

Предметы и место… Несколько лет назад я написал рассказ, он назывался «Дом, который умел сочинять». Два писателя поселились на лето в старом доме у моря, чтобы вместе написать комедию. Работа шла прекрасно, они пекли сцены, как блины. Но вдруг они заметили, что отклонились от первоначального замысла – их комедия вот-вот грозила превратиться в трагедию. Они вернулись на исходные позиции, кое-что переписали, двинулись дальше, но незаметно для себя опять свернули с намеченного пути. Каждый раз, когда они возвращались к комедийному сюжету, их жизнь в доме становилась невыносимой: стены раздраженно трещали, хлопали не в меру общительные двери, красноречивые вещи сами собой оказывались у них на столе. Дом хотел рассказать свою историю.

Многие писатели могут поведать о своем уникальном опыте, и едва ли найдется хоть один истинный художник, который бы этого не сделал. Писатель может написать произведение на совершенно отвлеченную тему, никак не связанную с ним лично, так сказать, чистый плод воображения. А через несколько лет все сочиненное им обрушится ему же на голову. Получается, что он как бы заранее написал свой дневник.

Неужели что-то подобное предстояло пережить и мне? Мысль эта так захватила меня, что я прекратил рубить головы снежным сугробам.

Перед нами в лучах вечернего солнца лежал Видванг. Под карнизом крыши сверкал частокол сосулек. Белый фасад вырастал из белизны снега, как будто был творением зимней стужи. Однако и от черноты окон тоже веяло холодом, а окон в доме было много, и все они были черные. Их чернота усиливалась тайной, прятавшейся за ними, поэмой, вмерзшей в этот дом.

– Дом, который умел сочинять, – произнес я вслух.

Герт оторопело посмотрел на меня.

– Что ты сказал?

Я распахнул калитку в парк.

– Да так, мелькнула одна мысль.

* * *

Герт остался осматривать парк, а я пошел в дом и разделся. По пути в свою комнату я увидел в коридоре Элисабет. Она стояла и разглядывала что-то на потолке. Из маленького окошка на нее падал свет, и я опять поразился, до чего она прекрасна. На этот раз профиль ее имел другое выражение, не такое, какое было вчера в зеркале фру Дафны. Казалось, она разглядывает что-то очень забавное. Глаза у нее блестели, как у заигравшегося ребенка.

У меня под ногой скрипнула половица. Элисабет резко обернулась. Кровь отлила от ее лица, глаза погасли, в них мелькнул страх.

– Это я! – сказал я.

– Ты? – В голосе слышался уже не страх, а смертельный ужас.

Может быть, она не узнала меня в темноте? Я подошел ближе.

– Это я, а вовсе не привидение. Я, Алф. Алф Нордберг.

Я засмеялся, чтобы ободрить ее, и она рассмеялась вместе со мной, правда, несколько натянуто.

– Как ты меня напугал! – Она дотронулась пальцами до висков. – Ты прости, я такая взвинченная. Это из-за бессонницы. Я сплю здесь отвратительно.

– А ты иди и приляг сейчас, – велел я ей. – Ты должна хорошенько отдохнуть, чтобы блистать вечером на балу. В одиннадцать часов у нас будет костюмированная репетиция.

– Первый прогон? Как интересно! – Глаза у нее загорелись.

– Приятных сновидений!

Повелительным жестом я указал ей на ее комнату, и она покорно удалилась. Постепенно ее шаги затихли. Быстрые и легкие.

Я встал на то место, откуда она смотрела на потолок. Что она там увидела?

С потолка свисала паутина, на которой сидел паук. Большой, неподвижный, как лесной орех среди листвы.

* * *

Коммуна предоставила Видванг в наше распоряжение на две недели. Но из-за того, что случилось в ту ночь, мы прожили там не более двух дней.

Был поздний вечер, часы показывали одиннадцать. Я расставлял в столовой необходимый реквизит на столике рококо: две свечи в подсвечниках, между ними песочные чаш.

Я был одет камергером и чувствовал, что выгляжу очень внушительно в длинном фраке, узких панталонах и башмаках с пряжками. Благодаря пышному серебристо-седому парику, я ощущал себя и впрямь владельцем огромного имения. Я старательно загримировался, наклеил брови и теперь мало чем отличался от представителей рода Хамелов, портреты которых висели в семейной галерее.

Герт фланировал позади меня в костюме Пребена Берне. Он поправлял галстук и с удовольствием разглядывал в лорнет свое отражение в зеркале.

– Ну и как тебе на заре девятнадцатого века? – спросил я его.

Он галантно поклонился.

– Я чувствую себя превосходно, господин камергер. Но, к сожалению, не вижу прекрасных дам и не слышу веселого гавота.

Я указал на дверь, к которой он стоял спиной, и возвестил:

– Вот и прекрасная дама!

Вошла Элисабет. И будто солнце заглянуло в столовую. Поверх белого блестящего платья со шлейфом на ней была туника цвета утренней зари. Но волосы были чернее ночи с бриллиантовыми звездочками диадемы.

– О-о! Какая ты красивая! – вырвалось у Герта.

Элисабет присела перед ним в кокетливом реверансе и обмахнулась веером, на котором был изображен фавн, играющий на флейте. Герт подал ей руку. Другой рукой он уперся себе в бок и отвесил мне низкий поклон:

– Вы позволите, господин камергер?

– Я вам позволю, – сказала Дафна – Элисабет.

Они грациозно заскользили по паркету под мелодию Моцарта, которую напевал Герт.

– Превосходно! – воскликнул я голосом камергера Хамела. – Сперва праздник, потом – трагедия.

Вопреки предостережениям сторожа, я зажег свечи, вставленные в бра. Потом протянул Герту колпачок для тушения свечей.

– Молодой Пребен Берле гасит свечи. Начинается игра в черную магию.

Элисабет встала во главе дубового стола. Она обратилась к невидимым гостям, произнося слова с очаровательным акцентом:

– Вино подано! В одном из бокалов – колдовское зелье. Прошу вас, господа.

Перед Элисабет стояли два полных бокала.

Все свечи были погашены, за исключением двух на столике у стены. Я три раза топнул и провозгласил:

– Сначала каждый прячется, потом осушает свой бокал. В вашем распоряжении пять минут.

Я перевернул песочные часы и сел. Герт и Элисабет взяли свои бокалы и стали изображать, как пятьдесят человек гостей покидают столовую. Им это удалось блестяще.

Я окликнул их, когда они были уже в дверях:

– Ты остаешься здесь, Герт, а фру Дафна бежит в свою спальню и быстро переодевается. Проверим, через сколько минут к нам явится камеристка.

Элисабет махнула нам сложенным веером и исчезла. Герт затворил за ней дверь.

– Ну, ты доволен? – Он возвратился в двадцатый век. – Видишь, Элисабет пришла в себя.

– Наверное, потому что выспалась. – Я глянул на песочные часы. – Интересно, сколько у нее уйдет времени на переодевание? Хорошо бы она уложилась в пять минут.

Песчинки струйкой стекали вниз.

В углу столовой стоял большой глобус на деревянной подставке. Герт подошел и покрутил его.

– Точно такой же глобус я видел на портрете Наполеона, – сказал он. – Император указывает на него своему маленькому сыну и говорит: все это будет твое.

– Там есть точка слева от Африки – это остров Святой Елены, – сказал я.

Оглядев столовую, я подумал: камергер Хамел умер здесь от черной меланхолии. Всякого, жаждущего власти, ждет под конец жизни свой остров Святой Елены.

Герт медленно вращал большой шар. Потом пальцем остановил его. Под пальцем у него лежала Греция.

Он взглянул на меня.

– Ты помнишь древнегреческий миф про Дафну? Она бежала от Аполлона и исчезла?

– Да, она превратилась в дерево, – сказал я.

И меня вдруг зазнобило. Я посмотрел на часы: песок уже просыпался.

Герт перехватил мой взгляд.

– Нервничаешь?

– Да нет… Правда, пять минут уже прошло.

На Элисабет это было непохоже. Работала она всегда на совесть, выдавала все, на что была способна. Если ее просили переодеться как можно быстрее, она не стала бы рассиживаться перед зеркалом.

Прошло еще несколько минут. Герт в недоумении смотрел на закрытую дверь.

– По-моему, времени у нее было больше чем достаточно.

Еще несколько минут – Элисабет не появлялась. Внутренний голос начал нашептывать мне что-то зловещее. Это была реплика кухарки Марты: «Тут добром не кончится!»

– У нее была уйма времени, – снова сказал Герт.

– Ты прав. – Я сложил руки рупором и крикнул – Элисабет! Ты скоро?

Молчание. Герт подошел к двери и распахнул ее.

– Эй! Ты идешь?

Из коридора ему ответило эхо. И снова тишина. Мы переглянулись.

Я попытался пошутить:

– Ну прямо настоящая фру Дафна. Вот что значит дар перевоплощения.

Вновь во мне поднялась волна раздражения – досада режиссера на примадонну.

– Либо это ее чертовы шуточки… – Однако я чувствовал, что шутки тут ни при чем. – Либо случилось что-то непредвиденное.

– Перестань. А то у меня мороз по коже! – Наконец-то Герт сбросил маску флегматика.

Мы стояли в дверях и смотрели в коридор, слабо освещенный маленькими настенными керосиновыми лампами.

– Нужно идти искать, – сказал я.

Мы поспешили в спальню фру Дафны. Там было темно, и Элисабет там не было. Я принес из сеней керосиновую лампу. На кровати под балдахином лежало черное платье, шаль и кружевной чепец. А на туалетном столике – очки и накладные букли. Все это было не тронуто. Похоже, Элисабет сюда даже не заходила.

В зеркале над туалетным столиком я увидел свое отражение: пожилой господин в седом парике из давно минувшей эпохи. Отличный фрак. В руке лампа – он ищет пропавшую жену. Я чувствовал, что для данной ситуации выгляжу чересчур театрально. Но переодеваться не было времени.

Я повернулся к Герту, который в оцепенении смотрел на нетронутую одежду.

– Нужно обыскать весь дом, Герт. Ты начнешь с господской половины, а я – с флигеля для прислуги. Возьми эту лампу, я найду другую.

Дирекция музея бдительно оберегала усадьбу, по этой причине в доме не провели электричество. Как бы оно нам теперь пригодилось! Большая часть дома лежала в кромешной тьме. Может, Элисабет шла на ощупь и заблудилась в лабиринте коридоров, – но зачем? Может, она оступилась в темноте, упала с лестницы и сейчас лежит где-нибудь без сознания? Только вряд ли, мы бы услыхали.

Я прошел несколько безмолвных залов и кабинетов. Обшарил весь флигель для прислуги, начиная с комнаты, которую занимала Элисабет, потом осмотрел другие комнаты на первом этаже, на втором.

Может, она вышла из дома? Я открыл окно второго этажа над парадным входом. Из противоположного конца дома сквозь ночь донесся крик: Элисабет! На парадной лестнице не было никаких следов. Уже час, как шел снег и мелькали снежинки… Вскоре я обследовал дом с тыла, но также безрезультатно. Дом и на этот раз был запечатан «снежной печатью».

Устраивая костюмированную репетицию, я, конечно, старался воспроизвести атмосферу той давней ночи. Но на такое совпадение я не рассчитывал.

Я стоял возле чердачной лестницы. Где логичнее всего искать Элисабет? Однако логика в этом случае вообще отсутствовала. И тем не менее нашли же в свое время на чердаке пустой бокал. Я стал подниматься по узким скрипучим ступеням.

На чердаке было пусто. На всякий случай я заглянул даже в сундук. Обвел взглядом голые стены, и вдруг у меня родилась дикая мысль.

Сегодня Элисабет с таким странным выражением разглядывала паутину в углу, с такой улыбкой, будто играла роль. Она знала рецепт колдовского зелья из моей рукописи. А вдруг она приготовила этот напиток, чтобы выпить его здесь? Неужели могло случиться, что… Нет, в любом случае это исключено.

Тем не менее я поднял лампу и спросил:

– Элисабет, ты здесь? Отзовись!

Я сам понимал, что это нелепо. И снова спустился вниз.

В конце концов дошла очередь до кухни. При свете керосиновой лампы медная посуда вспыхивала красным огнем. Редко я чувствовал себя таким беспомощным. К тому же меня мучили угрызения совести.

Нет хуже эгоиста, чем писатель, помешанный на собственном произведении. Где была моя хваленая проницательность и интуиция, если я целых два дня не замечал простертых ко мне рук. Я вбил себе в голову, что на Элисабет нашел «стих», что она играет даже наедине с собой, что она упряма, своенравна и осмеливается перечить мне, автору. Я не заметил, что с той самой минуты, как она переступила порог Видванга, над нею нависла опасность.

И сейчас в красных отблесках медной посуды я угадывал сигнал – опасно!

Мой взгляд упал на дверь. Возле этой двери, по моему замыслу, должен был произойти один из эпизодов праздничной ночи: именно здесь кучер рассыпал охапку дров. Но ведь он поднялся из… Да, надо срочно обследовать подвал!

Я спустился вниз и вошел в коридор со сводчатым каменным потолком. Пол был неровный и скользкий, идти приходилось осторожно, держась за стену. Время отполировало камень. Эти стены были самыми старыми во всем доме – их сложили еще при короле Хансе.

Я освещал лампой одно за другим холодные помещения: здесь держали дрова, там – всякое старье. В одном месте вдоль стены, плавно переходящей в свод, тянулись наклонные полки, это был винный погреб камергера Хамела.