Текст книги "Капли корсара (СИ)"

Автор книги: Герман Корнаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Спустя годы, имея за плечами врачебный опыт, я научился, иногда, с точностью до секунды определять конец человеческой жизни. И здесь нет ни какой мистики, а есть только не познанное и не изученное. Ну а все не изученное и не понятное мы, как правило, переносим в разряд компетенции высших сил. Поневоле задумаешься о Боге. Наверное, поэтому даже самые отчаянные и неверующие в трудные минуты жизни начинают молиться и искать поддержки у Всевышнего.

Моя бабушка была глубоко верующим человеком, хотя и абсолютно не разбиралась в тонкостях теологии. Вечерние тихие молитвы, зажженная лампадка, сборы и походы в церковь, записочки, просвиры… Я часто подтрунивал над ее привязанностью, а она не обижалась. Добрая по натуре, она не пыталась спорить или что-то внушать, а только мягко улыбалась.

– Даст Бог, – говорила она, – и ты, сам все поймешь.

Все детство я прожил с ней в одной комнате. Она кормила, поила и растила меня. Со своей крохотной пенсии давал деньги на кино и мороженое, штопала, вязала и терпеливо выслушивала мою болтовню. Поэтому мои детские воспоминания естественно в основном связаны с воспоминаниями о бабушке Маше……

Под валенками скрипит снег. Его столько, что по краям дорожки, ведущей к дому, образовались огромные сугробы. Я медленно шагаю, вдыхая колючий морозный воздух. Сегодня наступит новый год. Я долго ждал этого дня. Ждал и мечтал о новогодней елке и подарках в больших бумажных пакетах. От них всегда так вкусно пахнет конфетами и мандарином. У меня нет терпения, ждать до вечера. Бабушка отправила гулять, что бы ни мешался под ногами, а я не могу ждать. Бесцельно брожу по двору, а скоро уже, наверное, наступит новый год. А я?… Я сейчас войду в дом, и пусть ругают…. Рванул примерзшую дверь и впустил в коридор морозный воздух. В нос ударил запах свежеиспеченных пирогов и оттаявшей хвои. На кухне в лужице талого снега плакала, раскинув ветви зеленая красавица. Елка была до самого потолка с тающими льдинками на мохнатых веточках. Запах, какой за-па-х… Я был готов обнять ее, прижаться к колючим веткам и вдыхать хвойный аромат. Вдыхать и снова вдыхать запах счастья и наступающего нового года.

– Бабаня, я пришел. Давайте уж елку наряжать, а то не успеем, – прокричал я с порога.

– Дверь плотнее закрой, – раздался голос бабушки, суетившейся у плиты.

Бабушка была вся раскрасневшаяся с перепачканными в муке руками. Ловко орудуя огромной, деревянной скалкой, она раскатывала белое, упругое тесто, сворачивала трубочкой, надрезала и…. появлялась будущая плюшка. Бабушкины плюшки я любил не меньше нового года и поэтому сел напротив нее, внимательно рассматривая, как ее руки хозяйничают на столе, присыпанном снежно-белой мукой.

Я знаю, что мешать взрослым, когда они что-то делают не стоит, а помогать, пока не выгонят, можно. Нацепив на себя старый фартук, я с чувством собственной значимости, приступил к изготовлению своей первой плюшки, но она, ни как у меня не получалась. Я мял и давил, резал и вертел, но тесто, ни как не хотело поддаваться. Бабушка смеялась и ловко, как фокусник, укладывала на место очередную плюшку.

– Смотри и учись. Не мучай его, вот так. Вот. Видишь. Ну….

Вот и моя первая плюшка заняла свое почетное место.

– А как я узнаю свою?

– Мы её крестиком пометим, – сказала бабушка и рассмеялась.

Ей смешно, а для меня очень важно кто будет, есть мою плюшку. Не для того я столько мучился, чтобы ее съел неизвестно кто. Проверив наличие крестика, я двинулся отдыхать. Печь пироги это веселое, но жутко утомительное дело.

А вот и елка. Её поставили в большой комнате, и я никуда от нее не отхожу. Наряжать елку это мое самое любимое занятие. Вынимаешь из коробки блестящую игрушку, рассматриваешь, ведь я их не видел целый год, а затем аккуратно вешаешь на елку. Дух захватывает от вида сосулек, искрящихся шаров и шишек. Игрушек столько, что можно смотреть на них часами. Что я и делал. Повесив очередную игрушку на ветку, я ложился на пол и рассматривал ее снизу вверх на фоне зеленых веток. И это еще не включили гирлянду с разноцветными лампочками… Когда она загорятся, я буду готов просто поселиться под елкой, и смотреть, смотреть, смотреть на блестящую персиковую косточку и серебристый будильник, на котором всегда без пяти минут двенадцать……

Став взрослым и самостоятельным человеком, спустя много лет после смерти бабушки, я все равно воспринимаю её как самого родного и близкого человека, так как во мне живут яркие воспоминания о ней.

…..Помню, как в пятом классе перед началом летних каникул учитель биологии предложил нам за лето подготовить фотоальбом о животных и природе. Как это можно сделать я не представлял, так как никогда этим не занимался. Естественно, что рассказал о напасти Бабане, почему-то я ее всегда так называл. Посетовала немного на жизнь, но пошла и купила мне первый в моей жизни фотоаппарат, тем самым положив начало моей глубокой увлеченности фотографией….

К восьмидесяти годам бабушку начали часто беспокоить головные боли, особенно при перемене погоды. Лечилась чем могла: то лист капустный привяжет, то капель, каких накапает. В то время я еще только мечтал о медицине и помочь ей не мог, разве, что прогуляться по улице. Прогуляться она любила. Возьмет меня под руку и гордо шагает по дорожке вдоль дома, а соседки подтрунивают: вон ведь какого жениха ухватила, а она только смеётся…..

Бабане шел девятый десяток. Деятельная по природе, она ни когда не могла сидеть на месте. Всегда была в делах и заботах. Чувствовала себя не всегда хорошо, но жаловаться на свои болячки не любила. А тут вдруг утром говорит мне: – Живот, что-то разболелся. Поела может чего не нужно?

Медик из меня еще тот, я учился всего на втором курсе медицинского, но решил посмотреть. Смотрю живот и удивляюсь: в восемьдесят два года аппендицит, как по книжке…. Прооперировали её удачно, но почему-то под общим наркозом…. Утром прихожу в палату, а моя ненаглядная плачет, а суровые соседки посматривают на нее из подлобья.

– Ночью в туалет пошла и заблудилась. Не как не пойму где я. Перебулгачила всех, а они ругаются, что спать мешаю, – рассказывает мне сквозь слезы и нервно теребит кончик белого головного платка.

Я медленно окинул взглядом, лежащую в палате публику и громко, так чтобы слышали все, что-то сказал язвительное, от чего соседки потупились и перестали смотреть в мою сторону.

Операционный шов зажил, а вот приключения после наркоза только начались. Появились галлюцинации и стали посещать ее частенько, а справиться с этим последствием наркоза не удавалось.

– Видишь – говорит, тыча пальцем в рисунок на обоях – чертики. Все ходят за мной и все что-то говорят.

– А ты их перекрести, – смеясь вместе с ней, учу ее бороться с нашествием нечисти….

Конечно, в последнее время её головной мозг не отличался ясностью ума, но то, что произошло перед самой ее смертью, меня удивило и врезалось в память на всю жизнь…..

Бабаня уже не вставала с постели и никого не узнавала, но меня как не странно узнавала всегда. Я жил отдельно со своей семьей и как только мог, приходил ее посмотреть и поговорить, хотя как можно говорить с человеком, который не осознает и не понимает, однако она мне отвечала и даже смеялась….

8 мая, согласно заведенной традиции и осознавая неизбежный конец, начали съезжаться родственники. Я сидел у ее постели и как всегда балагурил. Было слышно, как хлопнула входная дверь и из прихожей стали доноситься голоса.

– Кто это, – вдруг четко и, как будто осознавая все происходящее, спросила она.

– Федор приехал, – имея в виду своего двоюродного брата – ответил я.

В ответ она заплакала и запричитала:

– Где же ты был. Я так долго ждала……

Мне стало непосебе от мысли, что говорит она о своем Федоре – моём деде, который погиб еще в 43 году под Курском….

В сознание она больше не приходила, а 9 мая тихо скончалась, но осталась в моей жизни навсегда, так как будто, ни куда и не уходила. Говорят, что человек живет столько лет, сколько о нем помнят. И это, наверное, правильно, потому что я все время ощущаю ее присутствие, так словно она жива, но живет где-то в другом городе или уехала на лето в деревню….

Первый.

Как только мне сообщили о случившемся, я тут же рванулся вперед, отдавая на ходу распоряжения дежурному фельдшеру. Тяжелая укладка мешала бежать. К горлу подступил ком, я тяжело дышал и чувствовал, что сердце готово просто разорваться на части. Ни когда позже мне так не приходилось бегать. Первый экстренный вызов. Расстояние както очень медленно сокращалось. Иногда казалось, что я не бегу, а как бы плыву в густом утреннем воздухе. В висках стучало. Руки тряслись. Ощущение безнадежности и чувство, что все уже давно закончилось без меня. Когда я вбежал в помещение, то первое, что ощутил это присутствие смерти. На полу в положении лежа на спине, широко раскинув руки, в луже темной крови лежал молодой парень. Бледное с заострившимися чертами лицо, узкие зрачки. Пульса на периферии и магистральных сосудах нет, дыхание отсутствует. Рванул рубашку. Прекардиальный удар, закрытый массаж сердца, ИВЛ… и как-то из далека до моего сознания дошел хрипловатый голос испуганного начальника караула: – "Не мучайся доктор, он минут уж тридцать как того…".

Но зрачки? Вновь и вновь дышал и массировал сердце и так пока не выбился из сил. Внутрисердечные введения, дефибриляция… Эффекта нет. Зрачки постепенно расширились. Я медленно поднялся с коленей, закурил. Сердце по-прежнему безумствовало в груди. Опоздал. Да опоздал. Может? Нет. Максимум, что я могу сейчас сделать, это констатировать смерть и закрыть парню глаза…..

Конечно, потом было много пациентов, которые умирали у меня на глазах, но этот был мой первый. Говорят, что у каждого хорошего врача должно быть свое кладбище. Не знаю, насколько я хорош, но у меня оно есть. Помню каждого и все, включая мельчайшие детали и подробности. Если кто-то думает, что у врача "нет сердца" и он не переживает, то это глубочайшее заблуждение. Каждый пациент, ушедший из жизни это новый "рубец" в душе врача. Многие, особенно молодые, врачи, получив пару таких потрясений, навсегда уходят из практикующей медицины. Как бы ни хаяли нашу медицину, а когда прижмет, то к врачу бегут и на него надеются. Ждут его помощи и до последнего верят в его могущество. Но врач не Бог. Он просто человек со свойственными человеческой породе слабостями и не всегда в его силах что-то изменить.

Счастье.

Урбанизация, глобализация, эскалация, модернизация…. сколько далекого и неестественного для живой природы звучит в этих словах. Затерянные и запутавшиеся в жизни души как мотыльки летят на свет, обжигаются и снова летят, не понимая, что все это лишь миф, надуманное и несколько не похожее на простое человеческое счастье.

Полумрак комнаты осветился вспышкой зажженной спички. От дыхания задрожал совсем маленький и неуверенный огонек. Медленно подношу разгорающуюся синевато-желтым пламенем спичку к фитильку свечи стоящей в подсвечнике из полированного зеленовато-молочного оникса. Фитилек медленно разгорается, разделяя комнату на желтоватые и серые тона. Невидимые потоки воздуха поколебали пламя. Десятки теней отозвались и наполнили комнату умиротворенностью и гармонией, тем неизъяснимым ощущением, которое бывает у каждого в детстве, когда лежишь в постели, накрытый по самый нос одеялом, подоткнутым под тебя ласковыми руками. Медленно тает молочно-белый парафин. Его капельки скатываются и застывают в причудливых формах. Отсвет делает эти узоры сказочными, почему-то новогодними. Глаза отдыхают от резкого электрического света. Тишина. Огонь еле слышно потрескивает. Пламя похожее на живое существо расцвечивается желто-оранжевыми и синевато-стальными переливами, напоминающими петушиное перо. В такие минуты время и пространство расширяются, мысли текут ровно, окружающая действительность уходит на задний план. Хочется чего-то настоящего. Того, что умиротворяет душу и примиряет. Колеблющийся неуверенный свет свечи. В голове проплывают воспоминания. Вот я на маленькой речонке с поросшим ивняком берегом. Картины всплывают одна за другой. Огромное с вкраплениями пронзительно синих васильков ромашковое поле; новогодняя елка; ласковые пахнущие клевером руки любимой; поляна, усыпанная ярко-красными бусинками земляники и высокая розовая мальва около покосившейся изгороди. Старый дом, печка, запах пирогов и щемящее чувство ушедшего беззаботного детства. Вот настоящее. То, что будет жить с нами, пока мы будем дышать. Вот, что будет наполнять и согревать уставшую от пустых волнений душу. Может это и есть счастье, отрешенное от реальности бытия.

Дядя Митя.

Лечить сложных больных, там, где особенно вероятность выживания минимальна, дело совсем не благодарное. Здесь не отделаешься мягким голосом и приветливой улыбкой. От тебя ждут чуда. А если ты бессилен помочь? Тогда все свои беды свалят тебе на голову. А если помог? Тогда твою голову не спешат осыпать розами, а просто считают, что так и должно быть. Ты же врач. Ты же учился. Откровенно говоря, врачу не стоит ждать благодарностей за свою работу, но иногда очень хочется услышать простые слова благодарности.

Вечером мне позвонил двоюродный брат и рассказал о том, что его отец сильно заболел. Дядя Митя уже несколько дней не вставал. Возраст, неуемная страсть к алкоголю, сахарный диабет, последствия фронтовых ранений все это и раньше негативно отражалось на его здоровье. С первого взгляда бросилось в глаза, что выглядел он крайне плохо. Дыхание поверхностное, сознание отсутствует, специфический запах изо рта, пульс ритмичный, артериальное давление 80 и 60. Предварительный диагноз понятен – диабетическая кома. Под руками не было ни чего. Поэтому вызвал бригаду скорой помощи и одновременно отправил брата в аптеку за лекарствами. Бездействие самое противное, что бывает у врача. Знаешь что нужно, а сделать ничего не можешь. Приходится ждать. Время тянется медленно. Чтобы чем-то занять себя, повторно осматриваю пациента. Обратил внимание, что на трехдневной щетине, особенно на верхней губе, волоски как будто присыпаны очень маленьким, похожими на сахарные крупинки, кристалликами. У подобных пациентов раньше я этого не замечал. Мысль о том, как же раньше лечили, не имея под руками лабораторий, оборудования и прочего, меня просто озадачила. Я попробовал на минуту поставить себя на место врача живущего лет сто – сто пятьдесят назад. Вот он пациент. Бери и лечи. Конечно, запах изо рта, на который обычно и не всегда обращаем внимание, может послужить критерием, но… Какого-то ярко выраженного ацетонового, фруктового или иного запаха я не чувствовал. Скорее он напоминал запах кислой гнили. Пробовать на вкус мочу и прочее я не рискнул, чересчур уж это. Когда о таких методах читаешь это одно, но когда вдруг ясно представляешь сидя у постели больного это совершенно другое. Скажу честно, участь врача прошлых лет, меня не очень впечатлила. Мысли начали крутиться вокруг возможностей диагностики состояний по пульсу и тому подобному, когда в дверь позвонили. Скорая. В квартире появились две громкоголосые дамы, в бело-серых, мятых халатах. Видя их, я вдруг ярко представил, мужеподобные парковые статуи женщин с веслом.

– Что у Вас – спросила врач, грузно усаживаясь у постели пациента. Медсестра, водрузив, видавший виды чемодан на письменный стол, замерла в ожидании. Быстро описываю сложившуюся ситуацию. На лице врача крайне недовольное выражение, зря потревоженного, замученного жизнью человека.

– Ну и чего хотите, умирает, а что я могу? Озадаченно смотрю в немигающие, бесцветные глаза "женщины с веслом".

– Я тоже врач – говорю, пытаясь скрыть нарастающее негодование. Вы считаете если человек…

Я ничего не считаю, хотите лечить – лечите. Лекарства оставим – ответила дама каким-то обыденным, без интонации голосом.

Через пять минут их уже не было. Митинговать с ними не стал. Организовал венозный доступ, начал вводить физиологию. Минут через десять запыхавшийся брат принес практически все необходимое. Теперь дело за мной. Подколол инсулин, гормоны, дыхательные аналептики, сода… Дело пошло. Минут через сорок Виктор Федорович начал постепенно выходить из коматозного состояния. Через 12 часов мы уже с ним плохо ли хорошо, но разговаривали. Состояние постепенно улучшалось. Он начал привставать и попросил воды. Ничего удивительного он мне не поведал. Несколько дней пил горькую, что ел, какие таблетки пил и пил ли вообще – это для него загадка. Естественно, что в течение нескольких дней состояние ухудшалось и вот он итог. Замечу, что случившуюся с ним ситуацию дядя Митя практически не прочувствовал. Да и о чем можно, собственно говоря, рассуждать, имея ярко выраженную энцефалопатию. От дальнейшего лечения в стационаре естественно отказался, ну а брат попросил на время его отсутствия, он уезжал в командировку в Москву, присмотреть за отцом и полечить. Чем я собственно и занимался в последующую неделю. Приходил, колол, капал, давал препараты. Все бы так, наверное, и закончилось, если бы не… Состояние вполне стабилизировалось, и я, лишь заглядывал к нему, на часок другой. Но к несчастью страсть дяди Мити к алкоголю переборола разумное начало. Очередное возлияние, инсульт, очередная кома. В этот раз состояние было не просто крайним, а критическим. Удалось весьма немного. На кровати лежал "овощ" и то потому, что я все время пытался, как мог поддержать функции. Естественно, о случившимся сообщил брату позвонив в Москву:

– Твой совсем плохой, могу максимум попробовать подержать его до твоего приезда.

На чем собственно и порешили. Дни шли. Я держал, дядя Митя ждал, а брат все еще был в Москве. При очередном телефонном разговоре я сказал:

– Хочешь увидеть живого приезжай. Живет, пока ввожу препараты.

Крайне недоверчивый голос брата на другом конце телефонной линии:

– Ну, уж, прямо, только из-за лекарств.

– Пойми меня правильно, жизнь в нем еле теплится.

– Ну и сколько он проживет?

– Думаю, если ничего не делать, часа два-три не больше.

– Ну и отключай….

Мог ли слышать наш разговор человек находящийся в коме? Не знаю. Но только четко после того, как я повесил трубку, дядя Митя, как будто приняв какое-то решение начал практически на глазах уходить. Было ощущение, что препараты просто прекратили на него действовать. Сделав еще несколько безуспешных попыток восстановить, ставшее патологическим, дыхание, я отключил систему. Буквально еще несколько минут назад я воспринимал его как еще живого человека и… Знакомый холодок прошел по позвоночнику, появилось ощущение присутствия чего-то и… Через два часа сердечная деятельность прекратилась. Он умер.

Суета, связанная с организацией похорон, похороны, поминки это то, чем я занимался в последующие три дня.

Еще дня через три мне позвонил брат. То, что я услышал меня, мягко говоря, поразило. Описать те чувства, которые я испытал в тот момент, крайне сложно. Зато фразу, брошенную им по телефону, я запомнил на всю жизнь:

– От отца остались лекарства. Приезжай, забери, может еще понадобятся отправить, кого-нибудь на тот свет….

Лечить своих сложно и морально трудно. Но еще сложнее переварить такого рода оплеуху. Но что делать? Профессия нас обязывает лечить и терпеть.

Лечить, но кто ответит, как правильно это сделать? Когда, сколько, как? Как правильно поступить – как написано в книжках или….? Может ли врач отказать больному в помощи? Нужно ли всегда бороться со смертью? И где грань, за которую нельзя переходить?

На КТ – объемный процесс в лобно-теменной области головного мозга. Так звучал предварительный диагноз, а вместе с ним и приговор, для моего тестя. Что это? Метастаз? В клинике, где его усиленно лечили по поводу гипертонической болезни, развели руками и благополучно выписали домой умирать. Лечить или не лечить у меня вопроса не было. Пытаться, по край ней мере, думаю, следует всегда. А вот что делать и в каком объеме – это выбор врача. Поговорил с тещей, благо она медик. Естественно ожидал встретить понимание и поддержку, но… Она замкнулась, не желая ничего слушать об онкологии и только твердила, что нужно лечить гипертонию и т. д… Два месяца удалось продержать его в более или менее приличном состоянии, но…

Третий день, как он без сознания. Ничего не получается. День, ночь все перемешалось. Сплю не раздеваясь. Шприцы, системы. Комната приобрела вид палаты интенсивной терапии. Делаю попытку за попыткой. Утром Вадим Денисович открыл глаза, как будто трех дней комы просто не было. Попросил испечь пирог с ягодами. Просил то одно, то другое, словно вырвался из голодного плена. Свою радость домочадцы не скрывали и, суетясь, старались каждый на свой лад всячески услужить. Я же ходил подавленный, осознавая, что это его последний светлый период. Так и произошло. Через двое суток кома, отек легких, агония, смерть. Теща так мне и не простила его смерти. С уходом из жизни Вадима Денисовича в нашей семье все как будто развалилось и расстроилось. Сломалась какая – то цементирующая основа и все пошло наперекосяк. Меня постоянно не покидало чувство вины за его смерть. Взялся, а не смог. Что-то сломалось в душе, стал сомневаться…., а стоило ли… ведь я не всемогущий….. может зря мучил…

….Косые взгляды, пересуды, желание оправдаться перед ближними и… Семья разваливалась. Почти два года после его смерти я не мог работать врачом. Чувство неуверенности в своих силах не давало мне подходить к больным. Я забросил медицину. Занимался всем, что попадалось под руки, но все что я делал, почему-то сворачивало на медицинские рельсы. Через два года я окончательно понял, что ничего кроме, как лечить, не умею. Не умею, да и не хочу. По-видимому, мне просто требовалось время для восстановления какого-то внутреннего, душевного ресурса. За эти годы я многое переосмыслил. Читал, думал и вновь читал. Впервые в жизни по-настоящему сходил в церковь и перекрестил лоб. Понять, по-видимому, мое состояние ни кто в семье не мог. И я ушел из семьи. Кто-то сказал, что счастье – это когда тебя понимают. Я не просто согласен с этим, а уверен и знаю, что это именно так. И вот, спустя целых два года, я снова в строю.

Иногда мне кажется, что врач умирает столько раз, сколько раз у него на руках умирали пациенты. Каждая смерть это бесстрастный экзаменатор проверяющий всех и вся. Смерть это итог того, что мы сделали в этой жизни. Бывает ли хорошая смерть? Поверьте, бывает. Присмотритесь и вы поймете, что человек получает лишь то, что заслужил. Ни больше, ни меньше.

Предчувствуя приближающийся конец жизни кто-то, пытается подвести итоги, кто-то ударяется в религию или наоборот теряет, какую бы то ни было веру. Смерть это испытание лучших человеческих качеств, которые делают человеческое существо человеком. Проверка на прочность нашей веры, любви. Умения сострадать, надеяться и терпеть. И наперекор живущему в нас страху, с достоинством покинуть этот мир.

Неразбериха последних лет, неприкаянность, смена работы, все это жутко напрягало и требовало какого-то решения. И вот оно. На горизонте вспыхнула всепоглощающая любовь. Любовь без границ и правил. Любовь, которая перевернула всю мою жизнь. Дала мне новые силы и наполнила смыслом мое существование. Если сегодня меня кто– либо спросит – "В чем смысл жизни?". Не задумываясь, отвечу – В ЛЮБВИ. В самом большом, всеобъемлющем смысле этого великого слова. Она и только она может сметать горы и возводить города. Она и только она делает нас счастливыми.

Мы разные.

В разговорах часто слышу, что этот врач хороший, а этот нет. Такую тему развивают и бабушки, сидящие у кабинета и завсегдатаи великосветских раутов. Может быть, система передачи информации по принципу сарафанного радио и верна, но, на мой взгляд, лишь отчасти. Задумайтесь на одну секунду о критериях, по каким оценивают способности, компетентность и личностные качества врача. К несчастью многие пациенты смотрят на врача, как на фокусника, который согласно купленному вами билету обязан улыбаясь по мановению волшебной палочки извлекать из кармана частичку вашего здоровья. Думая так, люди забывают, что врачи далеко не всесильны, что они люди способные лишь научить, объяснить, рекомендовать и показать путь к здоровью, а пациент сам должен проявить волю и лечить себя. Да, да именно лечить себя. Что толку от выписанного рецепта, если пациент даже не захотел приобрести лекарство. В связи с этим я часто вспоминаю случай с одной из моих пациенток. Как-то весной меня попросили посмотреть великовозрастную даму….

Жила Серафима Ивановна в деревне. Ни когда к врачу не обращалось, все как-то обходилось. Однако за последнее время ее начали беспокоить сильные головные боли, головокружения, слабость. Лопухи, прикладываемые к голове толку не давали, поэтому решила податься в город к врачу, благо там жила ее дочь. Вот так мы и встретились. Осмотрев Серафиму Ивановну и проведя необходимые обследования, был выставлен диагноз гипертоническая болезнь и тд… Естественно подобрали препараты, потратили время на подробное объяснение всего, включая особенностей ее питания. Счастливая Серафима Ивановна, довольная радушным приемом и благодарная за заботу о ее здоровье была отпущена в деревню с тем условием, что через две недели покажется на плановом приеме. О своем существовании Серафима Ивановна напомнила через неделю, когда во время приема пинком открыла дверь в мой кабинет. С порога неслась отборная брань. Удивленные пациенты с нескрываемым любопытством наблюдали происходящее. Пытаясь как-то урезонить разбушевавшуюся бабусю, предлагаю сесть и рассказать все по порядку. На мой вопрос – " Что случилось?" я услышал – "От вашего лечения мне стало еще хуже". Первая мысль, где и в чем мы ошиблись, назначая лечение. Начинаю спрашивать, когда и какие препараты употребляла? В ответ я услышал потрясающую фразу: " За всю жизнь ни одной таблетки не выпила, и сейчас травить себя не собираюсь". Вот и попробуйте ее полечить. С одной стороны смешно слышать такие рассуждения, а с другой надо понимать, что дело врач имеет не со здоровыми людьми, а пациентами имеющими, в том числе и изменения со стороны психики. Общаясь с такой Серафимой Ивановной любой врач, в какой-то момент для нее может быть гением, а через минуту шарлатаном. Специфика знаете ли. Ошибся ли я, назначая ей лечение? Безусловно. Просто не взял в расчет ее психологию, на чем и погорел. Кстати говоря, таких как Серафима Ивановна, весьма предостаточно. В противовес им достаточно часто встречаются пациенты, которые давно уже стали завсегдатаями в любом медицинском заведении. И не потому, что очень больны, а потому, что очень любят лечиться. Здесь я, конечно, не беру в расчет тех пациентов, с которыми по той или иной причине не может разобраться современная медицина. Конечно, мне можно возразить. Раз ходят и проводят часами в очередях у кабинетов, то их явно что-то беспокоит. Естественно беспокоит, но абсолютно не, то с чем они обращаются. Запросто тут можно кинуть камень в огород врачей, но я бы поправил не врачей, а медицинской системы в целом. Будь ты хоть семи пядей во лбу, но за отведенное на врачебный прием время не сумеешь не только что подумать, но и толком разобраться в ситуации с пациентом. Вот и ходят эти страдальцы став заложниками существующей системы, выпрашивая положенный льготный рецепт, не говоря уж о большем. Выписал рецепт, значит ты хороший врач, не выписал, отказал – значит плохой. Страшная логика, не правда ли.

Рассуждая на эту тему, я ни в коей мере не хочу все свалить в одну кучу. В среде врачей однозначно есть абсолютно разные люди. Встречаются и корыстолюбцы, и просто отчаянные негодяи, ну как говорится в семье не без урода. Ну, а соотношение плохих и хороших, наверное, как и в любой другой специальности, примерно, одинаковое. Справедливости ради хочу отметить, что как бы там не было, но большинство врачей это люди с совестью.

Лешка.

Счастье, любовь, дружба, соучастие, сопереживание просто слова, если в них не вложено что-то большее. Это просто фразы, если они не подкреплены нашими делами и поступками.

Лешка родился, когда мне было четырнадцать. С самого рождения брат постоянно болел. Из родильного дома в больницу и…. Не проходило и нескольких месяцев, что бы с ним что-то не случалось. Года в три он заработал тяжелую пневмонию. Сначала больница, а потом несколько месяцев выхаживали его дома. В отличие от своих вечно хнычущих, в подобных ситуациях, сверстников он рос человечком, стойко переносящим свои мучения. Чего стоили только стеклянные, сборно-разборные шприцы с жутко тупыми иглами. Простерилизовав такой чудо-шприц и набрав очередную дозу антибиотика, я звал его. Он знал, что его ждет, но не плакал. Надевал на голову солдатскую пилотку, взбирался на кухонный стул, снимал шортики и стойко переносил очередной укол. К тому времени я учился на педиатрическом факультете, решение о поступлении на который я, наверное, принял в первую очередь из-за него. Позже я часто вспоминал этого маленького стойкого солдатика. Алексея лечили регулярно, как говорится по всем правилам науки, которую я тем временем постигал в институте. Замечу, что грандиозных сдвигов в состоянии его здоровья не наблюдалось. Короткие передышки и вновь болезнь. Так продолжалось, до той поры, пока кто-то из умных не подсказал ему заняться Ушу. Регулярные занятия спортом потихонечку вытащили его из трясины болезни. Он физически окреп и к восемнадцати годам ни чем не отличался от своих сверстников. Парнем он рос достаточно покладистым, дружелюбным и компанейским. По своему, но очень нежно, любил мать. Мамуся, так он называл маму, в нем тоже души не чаяла. Меньшенький, Алеша – кровиночка, как ты там в армии? Из армии пришел Алексей так, как будто два года "чалил" на зоне. Татуированный, блатной и с неумеренным аппетитом по отношению к алкоголю. Сколько было задушевных разговоров, бесед, нравоучений, а толку…. Лешка пил и работал, работал и пил. На первый взгляд вполне обычная современная картинка. Честно говоря, я ни когда особенно не задумывался по поводу алкогольной тематики. Мне всегда казалось, что человек пьет от нечего делать, от не желания и не умения жить нормальной, естественно в моем понимании, жизнью. Как не странно, но Алексей сам достаточно быстро понял, куда катится. В один из дней он пришел ко мне и попросил о помощи. Я ни когда ранее не занимался алкоголизмом, поэтому почесав голову, я ничего более умного не придумал, как назначить ему плацебо. Естественно расписал свойства уникального импортного суперпрепарата, специально привезенного из Германии. Все это облек в красивую упаковку, заполнив ее таблетированной глюкозой. Идея сработала, но ненадолго. Протрезвевшие мозги потребовали решить основной жизненный вопрос. Где заработать денег? Честным путем получались только крохи, а вокруг бушует соблазн. Идея проста, как мир. Есть сила, возьми сам, что пожелаешь. "Гоп-стоп", неудачная попытка ограбления, тюрьма и горючие мамины слезы. Год следственного изолятора, суд, два года условно и вот уже передомной доморощенный урка, но по-прежнему добрый и любящий сын, и мой брат. Конечно, думалось, что наличие горького опыта повернет его жизнь на новый путь, но мы ошибались. Беда не ходит одна. Наркотики, передозировка и смерть на лестничной клетке чужого дома. Обычное дело для многих стран и городов и страшная трагедия для любой семьи, где она произошла. Эту смерть я не ждал. Не готовился. Она подкараулила и ткнула лицом в наркотическую грязь. Эту смерть я не переживал, как врач. Я ее переживал, как обычный человек, у которого не стало брата.