Текст книги "Капли корсара (СИ)"

Автор книги: Герман Корнаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

…Тянулись медленно похожие друг на друга больничные дни. Иван чувствовал себя намного лучше. Сердце не беспокоило, но постоянно привязанный к больничной койке и днем и ночью капающей системой он отлежал себе все бока и постоянно порывался встать. Оксана всячески пресекала эти попытки, но и она не могла усмотреть за ним, когда он ночью держа в одной руке стойку с капельницей пробирался в ординаторскую и смачно, до головокружения затягивался у окна сигаретой. Долго прохлаждаться он не умел и поэтому скоро его стали видеть разгуливающего по отделению все с той же стойкой от капельницы и раздающего на лево и на право указания.

– Болеть иногда нужно – говорил он, но болеть главному врачу просто неприлично. Его уговаривали, Оксана ругала, он внимательно всех слушал, но продолжал делать свое. Как-то вечером Оксана не удержалась и устроила ему в кабинете истерику. Вспомнила всех до седьмого колена, плакала, уговаривала, просила подумать хотя бы о ней и о сыне….

– Подумай сама, если я буду делать все, что мне советуют, то проще лечь и умереть, а я еще хочу пожить – сопротивлялся Иван, но в палату все же вернулся.

В один из дней, когда от праздного пребывания, на больничной койке у Ивана ужасно ныла спина, в дверях палаты появился Семеныч. Его скуластое, обветренное лицо, накинутый на плечи, не по размеру маленький белый халат и целлофановый пакет с яблоками изменили унылую больничную картину. От Семеныча пахло свободой, и яблоками. Широко раскинув руки, он обнял Ивана и без приглашения по-хозяйски уселся рядом на койку.

– Вот и хорошо. Хорошо, что ты Семеныч пришел, а то я совсем закис. Держат меня, видишь, на привязи – Иван кивком головы показал на стойку с системой и пузырьками. Иван хотел еще что-то добавить, но в палате материализовалась Оксана. Не добрым взглядом она посмотрела на егеря и без предисловия начала рассказывать о каких-то ботинках, которые собралась купить Ивану. Не надо быть семи пядей во лбу, что бы понять, что поговорить с Иваном сегодня не получится, поэтому Семеныч быстро встал и под прицелом Оксаниных глаз, кланяясь, как китайский болванчик, удалился из палаты.

– Ну и зачем ты его так? Человек приехал проведать больного друга, а ты его выгнала. Я что здесь разве под арестом и ко мне на свидания можно приходить только с санкции прокурора? – Иван обиженно вздохнул и откинулся на подушку.

– Пока ты здесь, я тебе и прокурор, и врач, и жена и все в одном лице, а этого выхухоля лесного, знала бы, что придет, и на порог бы не пустила. Гришку на тот свет своей пьянкой отправил и к тебе, наверняка, приперся с первачом. Мне Вань живой муж нужен, а не фото на трюмо. Выгнала… будет нужно выгоню, и не сверли, не сверли меня обиженными глазками. Лекарства лучше вовремя пей, – Оксана все это говорила, но в ее голосе не было злобы или обиды. Она говорила скорее это по привычке. Говорила, а сама была готова расплакаться. Говорила так, что бы спрятать свой страх, который постоянно жил в ее душе. Жил и мучил ее с того самого дня, когда она впервые увидела бледное лицо Ивана, его мгновенно посиневшие губы и руку судорожно пытавшуюся расстегнуть ворот рубашки. Сколько раз она вытаскивала его с того света…. а он… Оксана всхлипнула и как не пыталась себя сдержать, все же заплакала.

Иван не любил мокрые сцены. Он вообще не любил когда кто-то плачет. В такие минуты в его душе, что-то переворачивалось, и он был готов пойти на любые уступки или просто опрометью бежать. Бежать, что бы ни слышать этих больно ранящих сердце всхлипываний и не видеть ниагарские потоки Оксаниных слез. Говорят, что у мужчин на генетическом уровне заложена не переносимость к женским слезам. Так или нет, но у Ивана она точно была.

– Вот и поговорили, – Иван беспокойно заерзал на койке, словно высматривая, куда бы ему спрятаться.

Дни шли, и Иван чувствовал себя вполне прилично, но Оксана всячески оттягивала его выписку, надеясь хоть в этот раз сделать все, как положено.

– Тебе положена реабилитация в санатории – говорила она, а сама в первую очередь думала о том, как подольше не допускать его до повседневной житейской суеты.

Иван не возражал, тем более, что и сам не помнил когда последний раз где-то отдыхал. Неотложные больничные дела, строительство дома, которое тянется уже шестой год, съедали без остатка все его отпускные дни, а тут, можно сказать, подвернулась халява, так, почему бы и нет.

Все постепенно входило в свою колею, вот только мысль о Гришке, как ржавый гвоздь засела в сознании и не давала покоя. Иван ни как не мог смириться с тем, что Григория больше нет, а больше всего злило то, что он так и не понял от кого он скрывался и что собственно такого важного на этой проклятой флешке? Конечно, он понимал, что эта история еще не закончилась и что она рано или поздно ему еще аукнется, но где и когда? Чего ждать и кого или чего бояться? Вот вопросы, которые крутились постоянно в его голове. Понять все это сложно, а прояснить эту ситуацию собственно без Гришки ни кто не мог, а те, кто могли и хоть что-то знали, явно скрывали. Даже Семеныч и тот молчал и не особенно любил говорить на эту тему, хотя и не вооруженным глазом было заметно, что он о чем-то догадывается, но говорить не хочет, и каждый разы, как уж, ускользает от вопросов Ивана. "Засранцы, все засранцы и майор этот плешивый тоже засранец. Приходил, расспрашивал, Пинкертон не доделанный. Образование техникум строительный, а туда же. Когда последний раз видели…. да зачем он к вам приехал…. Если бы я знал зачем"… В такие минуты Иван сильно заводился, краснел и Оксана не понимая, что с ним происходит тут же начинала суетиться и подсовывать таблетки и капать в рюмку очередные пятьдесят капель корвалола. Выпив, Иван несколько успокаивался, но только внешне. В душе, он по-прежнему постоянно чувствовал себя в чем-то виноватым. Виноватым так, словно из-за него все это произошло, и смерть Григория он тоже почему-то ставил себе в вину. Ни чего, ни чего, вот выберусь в санаторий там и разберемся что к чему, а пока он всячески старался гнать от себя дурные мысли.

Григория похоронили в Питере. За телом приезжали люди из какой-то навороченной питерской ритуальной конторы. Как не уговаривала Ивана жена, но проститься с Гришкой, прежде чем его заварили в цинк, он все же пришел. Сколько раз Иван видел эти цинковые ящики в Афгане да и потом, а тут… Комок подступил к горлу и как не старался но предательская слеза все таки покатилась. Гришка ушел, а с ним как будто ушла вся юность и молодость Ивана. Стукнув по крышке Гришкиного гроба, словно злясь на него, Иван ссутулился и неуверенной походкой, даже не взглянув в сторону стоявшей рядом Оксаны, побрел к больничному зданию. Наверное, впервые за много прожитых совместно лет Оксана увидела его другим. Сейчас ей показалось, что Иван сильно постарел, и болезнь превратила его в шаркающего ногами старика. Эта мысль напугала ее и, вытирая на ходу слезы, она побежала за мужем.

Смерть Григория они не обсуждали, как и цель его приезда. Сразу же, как все произошло без совместных договоренностей на эту тему легло беспрекословное табу, но сегодня… их прорвало, словно плотину и целый вечер они говорили, говорили, вспоминали, плакали и снова говорили. Говорили, понимая, что оба потеряли часть своей жизни, ту, которая всегда живет в нашей памяти, годы проходят, а нам кажется, что все это было еще вчера. Воспоминания, воспоминания…..

Афганская война, ранение, госпиталь и пустая квартира, в углу которой сиротливо стоял чемодан "мечта оккупанта" с небрежно набросанными вещами Ивана. Жена уехала, забрав с собой дочь, и прекрасно живет с гражданским человеком, не думая о тяготах и лишениях воинской службы и унылой жизни офицерской жены в забытом богом военном городке. Может он этого и боялся, когда все реже и реже стали приходить письма, а может, ждал, но не думал, что это произойдет именно так. С досады начал пить. Пить так, что узнавшие об этом родители в одночасье собрались и приехали к нему в гарнизон. Задушевные беседы результата не дали и поэтому его старые, мудрые родители, боясь потерять сына, решили его женить. Иван собственно и не сопротивлялся. Последний год он только и делал, что пил и поэтому жизнь вся проходила как в тумане.

– Скажешь жениться, женюсь, лишь бы вы меня не пилили, – говорил, думая о том, когда любимые предки свалят в любимый город Горький, в любимый дом и перестанут опекать любимого сына.

– Женюсь. На ком скажете, на той и женюсь, – провоцировал он, не догадываясь о том, что предки всерьез озадачились и усердно подыскивают кандидатуру.

Еврейские связи были запущены, и вот на пороге его дома появилась миловидная Оксана. Так случилось, что увидев, ее он не просто был согласен жениться и бросить пить, он сам теперь был готов бежать за ней на край света, лишь бы она была рядом. Их брак по расчету полностью спланированный родителями Ивана состоялся, а через год, в мае, родился Сашка. Глазастый, похожий на Ивана карапуз, сцементировал их союз и сделал его прочным на долгие годы. Когда Сашке исполнилось семь, Иван ушел с военной службы и уехал к родителям в Горький. Радости им это появление явно не принесло. В хрущебе стало тесно, и не унывающая матушка заговорила о великих перспективах, открывающихся для людей их национальности на исторической родине. Ровно через год серебристый лайнер уносил их на ПМЖ в Израиль. Сашка рос, Иван работал, а Оксана? Оксана тоже работала и пыталась хоть как-то сводить концы с концами, мучаясь от жары и вечной нехватки пресловутых шекелей. Розовая мечта разбилась о каменные плиты древнего города. Обратная дорога в Россию была долгой и трудной. Семь лет они придумывали, как вылезти из долгов, в конце концов, бросили все и сбежали, укрывшись в далеком поселке не досягаемом для Израильских кредитных банков. Сашка стал совсем взрослым и однажды объявил родителям, что уезжает к деду, в теперь уже Нижний Новгород, где хочет учиться и стать как дед юристом. С одной стороны это решение обрадовало Ивана, но с другой было обидно, что сын не хочет идти по родительским стопам. Может и к лучшему, думал Иван, провожая сына.

О смерти Григория Алексеевича – дяди Гриши, как называл он его с детства, Сашка узнал из газет и небольшого ролика на ТВ. Обычно он особо и не интересовался смишными новостями, но сегодня газетами был завален офис, а новостную программу на ТВ все коллеги просмотрели и пережевали не по одному разу. Газеты писали, что в далекой Российской глубинке, находясь на отдыхе, скончался известный врач Григорий Алексеевич Палвывчев – директор Петербургского центра новых медицинских технологий, разработчик уникальных противоопухолевых препаратов. Медицинская общественность выражает соболезнования родным и близким…., а на ТВ долго и непонятно рассказывали о лекарственном препарате, разработанном Палвычевым, находящемся в стадии клинических испытаний в онкологических центрах страны…. Известие о смерти Григория Алексеевича по-настоящему расстроило Сашку, ведь дядя Гриша не только старинный друг отца, но и человек который принял большое участие в его жизни….

С момента, как Александр уехал учиться в Нижний, Иван попросил Григория присмотреть за парнем, что Гриша с большой охотой и делал, помогая ему, как сыну. Помог поступить на юрфак университета, пристроил на работу в свое Нижегородское отделение, а самое главное – познакомил Александра с Викой, его дочерью. С этого дня Григорий Алексеевич стал для Александра практически вторым отцом. Сашка лез из кожи лишь бы угодить дяде Грише, конечно не просто так, а с целью хоть как-то приблизиться к Вике. Дело в том, что с момента их знакомства с Викторией он просто потерял голову. Влюбился, как говорят с первого взгляда, а вот Викторию этот провинциал не впечатлил. Даже скорее раздражал своей чистотой и наивностью взглядов, но все же от ее взгляда не ускользнули искорки в Сашкиных глазах, его симпатичная, и чем-то запоминающаяся внешность. Зато Григорий Алексеевич радовался их встрече, как ребенок. Бог даст – думал он….

Узнав ближе Александра, и привязавшись к нему, у Григория Алексеевича зародилось желание, вернее тайная мечта. Мечтал он поставить свадебные столы по всей Ямской…… но мечты сами в жизнь не воплощаются и поэтому родился план…. Однажды, Григорий Алексеевич объявил Виктории, что она будет учиться не в Питере, а в Нижнем, чем удивил абсолютно всех. Однако, удивляться было собственно нечему. Это решение вызрело у Григория давно и основывалось на том, что для того чтобы стать настоящим врачом, а Виктория хотела именно этого, требуется пожертвовать всем и бросить всю свою жизнь на алтарь науки. Почему бы это не сделать в Питере? – возражали ему. А Григорий твердил свое, что в Питере золотая молодежь, вкруг которой входила и Виктория, а молодежь эта не настроена позитивно и не отличается целеустремленностью в достижении своих целей, полностью полагаясь на своих родителей. Для проматывания родительских капиталов это подходит идеально, а вот для овладения искусством врачевания полностью противопоказано – это во первых. Во вторых потому, что Нижний это родина Григория, а в третьих это повод прекратить вечные семейные распри, между Викторией и Ларисой. Двадцать лет назад Лариса заменила Виктории мать, но по-настоящему стать ей так и не смогла. Когда Виктория подросла их отношения, мягко говоря, испортились, если не сказать большего. Большим было то, что последние два года они жили просто, как кошка с собакой и скорее по необходимости терпели друг-друга. Вот поэтому Григорий и решил не дожидаться боевых действий и отправить Викторию в Нижний Новгород. Ну и конечно потому, что в Нижнем сейчас учился Александр, а его он уже давно в тайне от всех рассматривал, как своего зятя.

…Цвела черемуха, кружились желтые листья, падал снег…. Ребята учились, редко встречались, Александр любил, а Виктория жила, своей жизнью не особо обращая внимание на цветы которые Сашка дарил ей по поводу и без, и тем, более не подозревая о плане Григория Алексеевича. Палвывчев по-отцовски расстроился, но почему-то верил, что когда-то все сложится, так как хочет он. По жизни Григорий всегда был настойчив и добивался своего, но иногда – говорил он – для этого требуется чуть больше времени, чем предполагаешь. Бог даст – думал он…., но Бог не давал…, может по тому, что они были такие разные, а может, потому что просто не пришло их время.

…. Как только Александр узнал о смерти дяди Гриши, он сразу позвонил Вике и родителям в Завидово….. сотовый Виктории молчал, домашний, ни кто не брал, а сотовые родителей были почему-то недоступны. Целый день он набирал номера пытаясь разобраться с тем, что происходит. Поздно вечером, отчаявшись, хоть что-то узнать, он все же поехал к Вике. Как назло стоянка такси пустовала. Быстрым шагом, направившись к станции метро, он автоматически продолжал перебирать телефонные номера. Взявшись за ручку входной двери подземки, Александр наконец-то услышал в трубке уставший голос матери….

…. После разговора с матерью он долго сопел в трубку, продолжая держать ее у уха, при этом, почему-то левой рукой, пытаясь раскурить очередную сигарету….

…Странно, думал Александр, бредя по ночному городу. Палвывчев уезжал здоровым на выставку в Прагу, а оказался вдруг в Завидове и внезапно умер, а отец…., отец лежит с инфарктом и неизвестно, что с ним будет…. мать в трансе….. Виктории нигде нет….

Вику Сашка искал несколько дней и нашел. Нашел на Московском вокзале, недалеко от железнодорожных касс. Она стояла у информационного табло и отрешенно смотрела на суетящийся вокзальный народ. Появлению Сашки она совсем не удивилась. Не говоря ни слова, Вика прижалась к его плечу и, вздрагивая всем телом, беззвучно заплакала. Он не пытался ее успокаивать, а просто стоял, боясь пошевелиться, и неловко гладил по растрепавшимся волосам. Она плакала, понимая, что осталась одна, абсолютно одна. Одна…. а Сашка?…., а Сашка теперь самый близкий человек на свете.

Глава 10

Иван любил августовские дни, когда под окнами зацветали желтые шапки золотых шаров, а в воздухе чувствовалось приближение осени. Обрывки облаков разбросал ветер по голубому куполу неба и тишина. Тишина, такая, что звенит в ушах и только шелест березовых листьев, чуть нарушив ее, возвращает тебя к реальности бытия. Присев на лужайке подальше от санаторных строений Иван наслаждался одиночеством, солнечным днем и с любопытством ребенка разглядывал, как серебристая стрекоза покачивается на нежно-розовом цветке полевой гвоздики. Мысли текли размеренно, словно боясь нарушить эту тишину и покой. Уже целую неделю он приходил сюда и просиживал часами, забывая о времени и размышляя, обо всем и ни о чем. Как не странно, а это время препровождение ему нравилось. В своей обычной жизни он не мог себе позволить расслабиться, посидеть вот так и просто созерцать этот прекрасный мир, а все ради чего? Ради чего эта вечная суета? Погоня. Погоня, а зачем, зачем собственно говоря?… «Взгляните на птиц небесных; они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы, не гораздо ли лучше их?… Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, ни прядут; Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них;…» сам собой вдруг промелькнул в голове Ивана отрывок из святого благовествования. Странно подумал он, ни когда бы ни подумал, что я это помню.

– Разнежился, растянулся как котяра на солнышке – как гром среди ясного неба, прозвучал голос Семеныча. Не ждал? Вижу, не ждал. Ну, это мы сейчас поправим – гремел Семеныч, обнимая удивленного, сброшенного, словно с небес на землю, Ивана. Разговор у меня, вот и приехал к тебе за тридевять верст… Думал он тут болеет, а он как барсук сало копит – не унимался Семеныч. Вот и отдохнул, подумал Иван, как-то не очень весело посмотрев на егеря.

– Может я вас, зря побеспокоил Иван Сергеевич? – перейдя на официальный тон, но с поддевкой в голосе спросил Семеныч. Может это ко мне приезжал Григорий Алексеевич? – начиная интриговать, продолжал егерь. Может, это моего друга убили? – сказал, резко замолчал и в упор посмотрел на Ивана чем-то внезапно раззадоренный Семеныч.

– Ну, хватит разводить свои антимонии – раздражаясь, выпалил Иван, и только сейчас до него дошел смысл последней фразы. Убили? Как убили, он же…

Вечерело. Прохладный ветерок приносил из окружавшего санаторий леса, запахи листвы и ощущение неясной тревоги. Поежившись от вечерней прохлады, Иван медленно побрел по примыкающей к санаторному парку аллейке. Семеныч давно уже уехал, а он, оставшись наедине со своими мыслями, все снова и снова вспоминает их сегодняшний разговор. Если принять во внимание, что местный судмедэксперт ни чего не напутал, то Григорий скончался в результате острой коронарной недостаточности, но как же понять слова Семеныча? Рассуждал сам с собой Иван. Конечно Семеныч человек со странностями. Одно только, что столько лет живет один в лесу о чем-то да говорит. Сегодня он рассказывал, что вечером перед смертью Гриша ничуть не походил на больного, но Семеныч не врач и мог не обратить внимания, хотя чего-чего, а этого ему не занимать. В своем лесу он замечает каждый надломленный кустик и примятую травинку… Собака у него вела как-то странно. Бывает. Бывает, наверное, и на собак нападает что-то вроде тревоги и тоски, а тут еще посторонний… Часы у Григория пропали после смерти, вот это как раз вопрос. Может, конечно, кто-то и из ментов позарился? Семеныч, правда, говорил, что утром часов на Гришке уже не было…. С другой стороны брать так уж деньги, тем более, что говорят у Гришки была ими набита целая сумка. Это тоже кстати вопрос. Зачем ему столько понадобилось? Да еще тащился с такой суммой через всю страну… Так мысленно разговаривая сам с собой Иван, дошел почти до конца аллеи, там где она делала резкий поворот в сторону корпусов санатория и по обочинам густо заросла кустами сирени. Вот бы весной сюда, когда сирень цветет…, но правее зарослей стоял человека явно поджидавшего его…

Мужчина в белом льняном костюме небрежно поигрывал березовой веточкой, отгоняя мошек, суетливо мелькающих в вечерних сумерках. Подождав, когда Иван с ним поравняется, он широко улыбнулся и сделал шаг навстречу.

– Добрый вечер, уважаемый Иван Сергеевич – произнес незнакомец, продолжая улыбаться.

День встреч, подумал Иван, внимательно всматриваясь в улыбающееся лицо.

– Не узнал, вижу, не узнал. Да время, конечно, прошло достаточно, но неужели я так сильно изменился. Раньше мне помнится у тебя с памятью Ваня, ни каких проблем не было – он говорил, пытаясь понять, действительно ли Иван его не узнал или ломает перед ним комедию.

– Мишка ты? – неуверенно спросил Иван, чуть отступив в сторону.

– Значит еще не все потеряно. Я это Вань, я, – Михаил еще шире улыбнулся и протянул Ивану руку. Удивлен? Или ждал?

Мысли Ивана понеслись с быстротой молнии. При слове ждал, он вдруг очень четко вспомнил слова Григория "если вдруг как-нибудь тебя разыщет Шнайдер, то ты меня не видел". Кажется, начинается, подумал Иван и решил потянуть время.

– Ждут, о ком знают и помнят, а ты как снег на голову свалился. Если б сам не подошел, я прошагал бы мимо, и не узнал, ей, ей не узнал бы – говорил Иван складно, но явно не уверенно, понимая, что Мишка это заметил и от его болтовни только еще больше лыбится.

– Ладно, Вань, хочется врать, ври, но пойми только одно, что я здесь по делу и мне некогда с тобой играть в кошки мышки – тон Михаила изменился. К тебе перед смертью заезжал Гришка Палвывчев. Заезжал?

– Ну, заезжал.

– Так вот, Григорий Алексеевич наверняка тебе передал то, что принадлежит только мне. Слышишь Ваня, мне.

– О чем это ты? – еще пытаясь играть, поинтересовался Иван.

– О флешке Ваня, о флешке. Надеюсь, она у тебя? Правда? – Михаил говорил, продолжая улыбаться.

– Не знаю, о чем ты говоришь, но если не шутишь, то никакой флешки Григорий мне не давал, – прежняя уверенность вернулась к Ивану, как только он заметил в словах Михаила явную не уверенность и желание услышать утвердительный ответ. Значит, наверняка не знает, а только догадывается, решил Иван. Можно попробовать…

– Часы, вот часы подарил, – и Иван демонстративно показал левое запястье, на котором были часы оставленные Григорием.

– Ну вот, а говорил, – обрадовано произнес Шнайдер, – я о них тебе и толкую. Понимаешь, Вань, дороги мне эти часы, как память, как память о Григории Алексеевиче.

– Неужели за часами приехал господин Шнайдер? Столько верст отмерил. И все, все из-за какой-то китайской безделушки? – Иван был в ударе. Играл как на сцене и чувствовал кожей, что у него все выходит.

– Чудно как-то выходит. И, кстати сказать, часики эти Григорий мне подарил, а ты как я понимаю, просишь тебе отдать, а говорил флешка.

– Отдай мне часы, и расстанемся, – улыбка на лице Михаила исчезла. Отдай по-хорошему, я не шучу.

– А то? Что будет, если я не отдам? – Иван посмотрел на Шнайдера в упор.

– Ты чистокровный еврей и мне не хотелось бы поступать с тобой как с простым смертным, но если вынудишь, – Шнайдер многозначительно замолчал.

– Если ты думаешь, что из-за каких-то сраных часов я готов рискнуть своей задницей, то ты глубоко ошибаешься дорогой друг Миша. Мне наплевать на все, что не касается непосредственно меня. Возьми и владей, – и Иван протянул Шнайдеру Гришкины часы.

– Ну и отлично. Я всегда говорил, что еврей с евреем всегда смогут договориться, – подытожил разговор Михаил, – ну, а теперь позволь, откланяется, и не думаю, что тебе нужно говорить, что меня ты ни когда не видел, – сказал Шнайдер и, помахивая веточкой, направился вдоль аллеи…

"Два еврея может, и договорятся – подумал Иван, как только расстался со Шнайдером". Договорятся, но не со мной. Мысленно улыбаясь и хваля себя за разыгранный перед. Мишкой спектакль Иван только сейчас осознал, что Шнайдер не дурак и в ближайшие час, два разберется. Разберется в том, что ему подсунули совершенно не то, что он искал и вернется. Вернется и тогда разговор может быть совершенно другим. Не было теперь ни каких сомнений, что Шнайдеру нужна Гришкина флешка и за нее он готов растоптать любого кто встанет на его пути. Семеныч явно был прав, говоря, что Гришку убили, а теперь, на очереди я. Если бы даже Шнайдер получил то, что хотел, то вряд ли он стал бы рисковать, оставляя мне жизнь. Видно велики ставки в этой игре и велика цена этой абракадабры, если она измеряется человеческой жизнью.

Мысли подгоняемые не уютным ощущением не определенности и страха, перемешенного с чувством самосохранения, понеслись с колоссальной скоростью…. Срочно, сейчас же бежать… но куда? Человек не иголка, если понадобится, найдут… Срочно забрать своих и… Будешь сидеть как партизан в лесу и ждать?… Вот и еврея замучил русский вопрос, усмехнулся Иван…, но все-таки что делать?… Рассуждая, таким образом, Иван дошел до корпуса санатория, но так и не принял никакого решения. Единственно, что разумного приходило в голову, это некоторое время выждать и еще раз все обдумать. Здесь в санатории, если сам нарываться не буду, то меня вряд ли тронут. И вообще не тронут пока флешка у меня. Эх, Гриша, Гр-и-ша какую же историю ты заварил? Царство тебе Небесное, и Иван, оглянувшись по сторонам, неловко перекрестился. Когда жареный петух клюнет в попу, и сам попом станешь, грустно подумал Иван.

…..Санаторная палата была вполне уютной и просторной. Соседняя с Иваном кровать пустовала и поэтому, он был доволен тем, что не переткем приседать и делать реверансы хотя бы когда, лишних пять минут занимаешь туалетную комнату. Иван с детства был своенравен и больше всего в жизни ценил свободу. Наверное, это то самое качество, которое не дало ему возможности далеко продвинуться по карьерной лестнице. Многие удивлялись, как он еще так долго задержался на военной службе. На службе, где собственное я всегда вторично, а есть командир и его воля. В принципе здесь нет больших противоречий, так как вторым его неотъемлемым качеством была любовь к чистоте и безукоризненному порядку. Это и сыграло с ним злую шутку, когда он перевелся на военный факультет. Тогда он и представить себе не мог, что армия не то о чем пишут в книжках. Ну, а свою строптивость он не однократно усмирял годами службы в тех местах, о которых многие знают только понаслышке.

Реабилитирующейся публики в санатории было предостаточно, большая часть из которой представляла собой загнанных жизнью престарелых мужиков, основными медицинскими проблемами которых были: не воздержанность в еде, любовь к никотину и женщинам, а так же любимый русский спорт – кто кого перепьет. С таким контингентом у Ивана и так всегда крайне тяжело складывались отношения, а сейчас он просто и двух минут не мог вынести их разговоров о счастливой советской жизни и дешевой водке. Вступать с ними в дискуссии это значит оскорбить православных– коммунистов в их лучших чувствах, поэтому он всячески сторонился разговоров, благо всегда наготове была отговорка о плохом самочувствии. Конечно, он и сам был бы иногда не прочь вернуться в прошлое. В прошлое, с которым его, как и любого взрослого человека, связывали воспоминания. Чаще всего почему-то вспоминалась афганская жара, монгольские ветры и приколы из институтской жизни, а вся остальная память ему казалось, заполнена сплошными историями болезней людей, тысячами прошедших через его руки.

Быстро позавтракав, Иван сегодня решил воздержаться, от прогулок, ставших привычными за эти дни. Решил так, из соображения в первую очередь собственной безопасности и во вторых просто захотелось поваляться и что-нибудь полистать. Читать он любил, но в последнее время все меньше и меньше находил для этого времени. Оксана говорила, что он книги не читает, а мусолит. Может и так, но честно говоря, читать он любил наедине, так что бы, ни кто не мешал, так сказать, с толком и расстановкой, медленно переваривая и осознавая прочитанное. Читать, сегодня просто читать и не думать больше ни о чем. Что будет, то будет.

Иван распахнул окно, из которого в комнату ворвался пропитанный лесными запахами воздух. Поудобнее устроившись на кровати и нацепив на нос очки, он открыл книгу, но читать не стал, а тупо уставился в потолок, вновь размышляя о Григории. Гришку он знал с первого класса…

Утром нарядили Ивана в серую, пахнущую магазином, школьную форму, перекрестили и, вручив букет цветов с соседского огорода, отправили в первый класс трехлетки. Первоклашек долго собирали и строили по парам в школьном дворе. Рядом с Иваном поставили худенького Гришку гордо держащего огромный букет разноцветных гладиолусов. На первой же перемене мы с ним подрались, но тут же помирились и в знак примирения Гришка достал из своего новенького портфеля огромное яблоко и протянул его мне. Вот так и началась наша дружба с моего разбитого носа и Гришкиного красного яблока. Ивану показалось, что даже и сейчас он улавливает этот яблочный запах.

Порывом ветра рвануло фрамугу, и она хлопнула о стену со звуком пистолетного выстрела. Иван вздрогнул и с заколотившимся сердцем, подскочил на койке. – Фу ты черт. Ветер, это просто ветер. Иван поправил фрамугу, и задержавшись у окна, с любопытством арестанта, начал разглядывать санаторные окрестности. Приближающаяся осень дарила последние краски. Разбитые вокруг корпусов многочисленные клумбы и клумбочки пестрели разноцветными астрами. От центрального фонтана лучами разбегались аккуратные дорожки, уводившие в санаторный парк, шумевший березовой листвой. То тут, то там шаркая ногами по асфальту и опираясь на трости, прогуливались пациенты. Еще секунда и глаза Ивана встретили колючий взгляд Шнайдера, сидевшего, на скамейке около фонтана. Иван не испугался, и даже махнул рукой в знак приветствия. – Уж не меня ли поджидаешь – произнес и для убедительности потыкал себя в грудь указательным пальцем, одновременно качая головой. В ответ Шнайдер улыбнулся и точно так же, как Иван закивал. – Сейчас я выйду, подожди.

– Прогуляемся – без предисловий предложил Шнайдер, и взяв Ивана под руку, не спеша направился в сторону парка.

– Вижу, даже не удивлен моим появлением. Ждал что ли, а Иван Сергеевич? – начал Михаил.

– Нет Миш, не ждал и если честно то немного удивлен. Насколько мне помнится, когда мы с тобой расставались, ты не обещал вернуться, да и не припомню я твоей любви к посещению сирых и убогих – Иван говорил спокойно так, словно решил поболтать со старинным другом.

– Шутишь. Ну, ну. Мне кажется, – поддержав тон Ивана, заговорил Шнайдер, – что вы уважаемый не совсем понимаете в какую историю вляпались. Шутить оно конечно хорошо, когда знаешь с кем, – Михаил остановился и грубовато, за руку притянул к себе Ивана. Пойми Ваня я не тот с кем просто так проходят шутки, и поверь, я тебе не угрожаю, я тебя просто информирую, для твоего же блага, надо заметить.