Текст книги "Один шаг"
Автор книги: Георгий Метельский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
ОДИН ШАГ
Повесть
1
Наполненный грохотом, самолет летел от полярного круга куда-то на север. Места назначения я не запомнил по двум причинам: мне о нем никто не докладывал и, кроме того, оно не имело названия на географической карте.
Битых четыре часа я видел под собой только ржавую воду и болото, болото и воду. Самолет болтало, я травил в бумажный кулек и, наверное, вид у меня был такой зеленый, что второй пилот вышел из кабины и хлопнул меня по плечу рукой в кожаной перчатке: «Выше нос, парень!» Потом я лег на спину в узком проходе между ящиками и тюками, и мне стало немного лучше: наученный опытом, я начал смотреть в одну точку и закрыл глаза. Тут я потерял счет времени и пришел в себя от веселого окрика второго пилота:
– Прилетели, парень… Лагерь!
– Лагерь? – Мне почему-то сделалось плохо от этого слова.
– Ну да, лагерь. Экспедиция двадцать восемь. Или ты забыл, куда летишь?
Я облегченно и глупо рассмеялся.
– От этой чертовой качки можно забыть, как тебя зовут, не то что адрес квартиры.
Пилот тоже рассмеялся:
– С непривычки бывает, парень…
Самолет стукнулся поплавками об озеро и, шипя, как кошка на собаку, заскользил по воде. Тогда я поднялся, влил в себя последний глоток водки и, пошатываясь, вышел в тишину.
Затем я таскал тюки и ящики. До берега оставалось шагов пятьдесят, и я шлепал по мелководью, согнувшись под тяжестью груза, весом напоминающего железо. Груз шатал меня то вправо, то влево, и я неуклюже балансировал, чтобы не свалиться в воду.
Вместе со мной носили поклажу какие-то люди, очевидно, те, с которыми мне придется работать, все в ватниках и высоких резиновых сапогах. Я пересчитал их, как пересчитывают конвоиры заключенных, получилось четверо: три мужика и одна девчонка в штанах и с косичками из-под меховой шапки. Девчонка тоже балансировала. Однажды я даже поддержал ее, когда она поскользнулась с ящиком на спине, а я топал навстречу порожняком. Кажется, она мне что-то сказала, должно быть, поблагодарила за мою вежливость, но в этот момент мне было не до разговоров и не до бабы.
Когда с берега перетащили в самолет все барахло, ко мне подошел сутулый человек в очках – здешние называли его между собой шефом – и, как говорится в книжках, окинул меня внимательным взглядом. От этого взгляда мне очень захотелось съежиться, но я пересилил себя и, распрямив плечи, вызывающе посмотрел ему в очки.
– Здравствуйте… С приездом, – сказал он, твердо выговаривая букву «р».
Я неторопливо вытащил из кармана замусоленную бумажку и протянул ее шефу, но он, почти не глядя, возвратил ее обратно. Я думаю, что с таким же успехом я мог дать ему рецепт на пирамидон. Между прочим, меня это устраивало. Справка была выдана некоему Борису Шевелеву, тысяча девятьсот тридцать третьего года рождения, с привитой оспой и не страдающему болезнями, опасными для окружающих… Да, да. Меня зовут Борька. И это хорошо, что меня зовут именно так, а не иначе: мне не придется глупо молчать в ответ, соображая, кого кличут этим годуновским именем…
– Сердце? – отрывисто спросил шеф.
Я ответил: «В порядке» и соврал, потому что оно у меня надорвано от собачьей жизни и с пороком, неопровержимо установленным кардиограммой еще там, и мне будет трудно ходить по кочкам и дышать воздухом, из которого гниющие растения украли часть кислорода, отпущенного на земле человеку.
– Возраст?
Я прибавил себе два года, сказал вместо двадцати восьми круглую цифру тридцать.
– Он старик! – усмехнулся крупный, мрачный парень в ушанке, обращаясь к Гале. Когда мы носили ящики, он все время терся возле нее.
На меня Галя не произвела ни малейшего впечатления, ровным счетом никакого, хотя я два года подряд почти не видел женщин. Я равнодушно смотрел на ее болтающиеся сзади легкомысленные косички, на узкие глаза и матовую кожу щек с ямочками посередине.
– Что умеете делать? – продолжал допытываться шеф.
– В молодости был слесарем. – Я ответил первое, что пришло в голову.
– Отлично.
Мне надоел этот допрос, и я стал мысленно чертыхаться.
– А если бы мне было не тридцать, а вдвое больше, и если бы сердце требовало ремонта, и если б, черт побери, я ничего не умел делать, кроме как сидеть на шее у ответственного папы? Что тогда?
Шеф снисходительно улыбнулся:
– Я бы вам посоветовал тогда воротиться этим же самолетом. Через… – он посмотрел на часы, – через двадцать пять минут… Но вместо вас полетит Галя, и вы в какой-то мере замените ее в отряде.
– Я не полечу, – сказала Галя равнодушно. Она восседала на собранном рюкзаке, как царица Екатерина Вторая, и медленно грызла семечки, которыми ее угостил пилот.
– Как «не полечу»? – Шеф сделал круглые глаза, и его очки зашевелились. – Я раньше срока вызвал самолет…
– Я поправилась, Петр Петрович. Бывает же такое, человек возьмет и поправится. – Галя обескураживающе улыбнулась.
– Сумасбродная девчонка.
– Она в него влюбилась с первого взгляда, – угрюмо бросил парень в ушанке.
– Не говорите глупостей, Роман, – поморщился шеф. Он обернулся к Гале. – Хорошо, можете оставаться. Но имейте в виду, что второй раз я для вас самолет вызывать не буду.
Я отметил про себя, что было бы совсем не плохо, если б шеф вообще отказался от авиации, а заодно и от радио… Между палатками была натянута антенна, и на ней сушились чьи-то синие трусы.
– Вам придется, – продолжал шеф нудно, – …простите, как вас зовут?
– Борис… Борис Шевелев. – Я смешно шепелявил, потому что мне недавно выбили передний зуб в верхней челюсти, и я еще не привык к дыре.
– Вам придется, Борис, исполнять обязанности подсобного рабочего. – Шеф объявил это с таким видом, будто назначил меня лордом-хранителем печати. – Вы будете таскать в маршрутах снаряжение и геологические образцы, заготовлять топливо для костра и помогать на кухне.
Меня это возмутило, собственно, не это, а на кой черт он только что допытывался о моей профессии, если здесь нет другой работы, как быть слугой. Мне вообще часто попадает вожжа под хвост, и если б не эта вожжа, я, наверное, никогда не побывал бы на шестьдесят восьмом градусе северной широты.
– Между прочим, меня интересует, зачем в таком случае вам понадобились сведения о моей специальности? – Я вызывающе глянул в очки шефа.
Шеф пожал плечами:
– Ваша воля не согласиться. Самолет пока здесь.
Дурак все-таки этот шеф, хоть и образованный. Разве я, высунув язык, бежал к самолету только для того, чтобы в тот же день вернуться в исходную точку? Как бы не так!
– Я согласен… Петр Петрович.
– Очень хорошо… Тогда наломайте, пожалуйста, топлива на костер. Делается это следующим примитивным способом.
Шеф, не поворачивая головы, нащупал рукой деревцо карликовой березки и без видимого труда вырвал ее вместе с розовым корнем.
– Здесь нет другого топлива.
Я сразу же принялся за дело и ломал до тех пор, пока пожилой, бородатый дядька, четвертый из их компании, не буркнул, что при таком усердии я быстро изведу все карликовые леса в тундре. От всевозможных переживаний и усталости у меня болели руки, потому что, если признаться по совести, березка крепко цеплялась за свое место под незаходящим солнцем. А собственно, кому охота в расцвете лет класть голову на плаху? Может быть, этому бородатому дядьке? Или мне? Черта с два!
Потом я пытался разжечь костер. Парень в ушанке нахально хохотал (наверное, он все еще злился за девчонку), глядя, как у меня гасли спичка за спичкой, а затем гасло пламя – ветер подхватывал его и швырял в тундру, и шипящая ветка падала в мокрый, ядовито зеленый мох.
– Ни черта ты не умеешь, однако, – сказал парень, насладившись моей беспомощностью.
Я хотел было его стукнуть по бесстыжей роже, но вовремя сдержался: самолет еще не улетел, и меня могли отправить на Большую землю, если б я его ударил.
– Меня зовут Роман, – сообщил парень в ушанке, как будто меня очень интересовало его имя. Когда-то я знал одного Романа, и мы его звали Ромом, иногда Гавайским, когда хотели чем-нибудь досадить парню. Я решил, что этого Романа тоже стоит прозвать Ромом, хотя он мне ровным счетом ничего не сделал.
Ром выкопал маленькую ямку, загородил ее от ветра собственной телогрейкой, наломал коротенькие палочки, с огрызок карандаша длиной, и поднес к ним спичку. Огонь весело побежал, а Ром все клал и клал на него другие веточки, подлиннее.
– Вот так разжигают костер в ветер, – сказал он с обидным превосходством в голосе.
– Ничего, во второй раз у Бориса получится лучше, – ответил за меня шеф.
Мне обязательно надо научиться разжигать костер на ветру в мокрой тундре и ровно дышать, не задыхаясь от того, что переломил о колено тщедушный стволик березки, и еще очень многому надо научиться, если я хочу добиться цели, ради которой очутился в этом месте.
Наконец самолет затарахтел, повернулся задом и помчался по воде, как овчарка за беглецом. Он и выл, как овчарка, опустив хвост и подняв кверху морду.
– Отойди, окатит! – крикнула Галя и, беспричинно смеясь (интересно, что будет смешного, если я вымокну!), схватила меня за руку и оттащила в безопасное место.
Она была вообще какая-то психованная, эта Галка: лезла ко мне со своими заботами и задавала глупые вопросы – не устал ли я и как мне здесь понравилось? Может быть, этим она хотела досадить Роману в ушанке? Меня подмывало крикнуть парню, что он дурак, если ревнует меня к девчонке, но вместо этого я упрямо молчал и вызывающе поглядывал на Романа.
– Ну-с, милостивые государи, – дядька с бородой смачно потер руки, как в пьесах из интеллигентной жизни, – что мы будем варить на ужин?
– Кандидат наук Филипп Сергеевич, главный геолог экспедиции, – шепнула Галя, показывая на бородатого. – Сила.
– Очень хочется пить, – сказал в пространство шеф, рассматривая отпечатанную на синьке карту.
Я понял намек и взял черный, закопченный чайник, литров на пять.
– Пойдем, я покажу, где берут воду, – сказала Галка.
– Ее берут в озере, – заявил Ром, не отрывая от земли мутного взгляда.
– Надо знать, в каком именно месте, – уточнила Галка.
– В любом, – сказал Ром.
– Нет, не в любом. Я знаю место, где она вкуснее.
Напевая, Галка побежала к берегу, а я поплелся за ней, как паж при дворе короля Людовика Четырнадцатого.
– Они хорошие, – сказала Галка.
– Может быть, – равнодушно ответил я.
Вместе с Галкой я зашел в озеро подальше от берега и набрал воды.
– Заварка и продукты у нас хранятся в погребке. Давай покажу.
Через час все ели сладковатую лапшу и тянули из эмалированных кружек кирпичный чай цвета неразбавленного дегтя.
Я не заметил, как бородач вынул из кармана губную гармошку и, усевшись на опрокинутое ведро, заиграл какую-то незнакомую песенку. Ветер и комары подпевали ему. И был багровый закат, и солнце было цвета начищенной пуговицы. А бородатый Филипп Сергеевич сидел на опрокинутом ведре и, закрыв глаза, играл на губной гармошке. Если к нему присмотреться, был он совсем не стар, это старила его волосяная лопата, которая подметала где-то в районе ключиц, когда он вертел головой, отмахиваясь от гнуса.
– Завтра утром отправимся в очередной маршрут, – объявил мне шеф. – Вы умеете ходить по тундре?
Я ответил, что ноги у меня пока в норме, но шеф сказал, что ноги тут ни при чем, а важно сердце, поэтому он и спрашивал у меня про сердце, а не про ноги. Я опять соврал, что мотор в порядке, а шеф сказал, что все равно мне придется немного попотеть, пока я не акклиматизируюсь и не привыкну.
Потом все четверо спорили на своем геологическом языке, но я ничего толком не понял, разве только, что они ищут нефть, но об этом я слышал еще от второго пилота в воздухе. Вообще мне здорово повезло, что в справке, которую я давал шефу, не было написано, что я какой-либо там техник-геолог или, скажем, коллектор, а всего лишь разнорабочий, который имеет полное право ничего не уметь делать.
После разных событий, навалившихся на меня за последние дни, дьявольски хотелось спать. Я уже основательно клевал носом, а они все говорили о песках и глинах с мудреными названиями, пока шеф не сообразил, что отбой был давным-давно и пора залазить на нары.
– Интересно, товарищи, как мы разместимся, – сказал он соображая. – Я совсем упустил из виду, что нас теперь пятеро.
Палаток было две, и обе совсем маленькие, к тому же в одной стояла рация, потому что туда вел провод от антенны.
– Вам придется кого-то из нас взять к себе, – сказал шеф Галке.
– Я могу взять Бориса, – ответила Галка, глядя в упор на Рома.
– Этого еще не хватало! – закипел Ром, и его лицо покрылось пятнами. – Битый месяц мы теснились втроем…
– Тогда разыграем. По-морскому, – сказала Галка. – Ты умеешь по-морскому? – Это она спросила у меня.
Я кивнул.
– Тогда начали… Счет с меня… Три!
Пятеро человек рывком подняли руки. Я показал три пальца, Галка – два, Ром и шеф выбросили по пятерне, бородатый Филипп Сергеевич поднял обе руки с растопыренными веером пальцами. Правого мизинца у него не было, но он крикнул задиристым тенором:
– Мизинец считать!
– Двадцать пять, – сказал Ром мрачно. Он уже сообразил, на кого упадет последняя цифра.
Она упала на меня, и это мне совсем не понравилось, потому что я приехал сюда не для того, чтобы волочиться за девчонками, а тем более отбивать их у мрачных типов. Но результат морского розыгрыша не обжалуют, как и приговор верховного суда, а только подают просьбу о помиловании. Ром не подал такой просьбы и лишь метнул в меня косой взгляд.
2
Ночь прошла спокойно. Я плюхнулся, не раздеваясь, на спальный мешок и сразу же заснул, как убитый, даже не успев передушить под пологом всех комаров. Кажется, мне снилось что-то хорошее, вроде раннего детства, когда еще не было войны и у меня, как и у всех порядочных детей, имелись отец и мать. Потом их не стало. Отец ушел в ополчение и не вернулся, а мама прятала у нас в доме партизан, и ее расстреляли фрицы. Слава богу, что мне больше ничего не снилось, потому что потом в моей жизни началась такая кутерьма, что даже во сне о ней вспоминать не хотелось.
Утром меня разбудил зычный голос шефа:
– Подъем!
Я вскочил, как ошпаренный, и, верно, это получилось смешно, потому что Галка рассмеялась, глядя, какой у меня идиотский вид. Она уже встала, приподняла простыню, которой отделяла свою жилплощадь от моей, и нудно кричала в микрофон: «Один, два, три, четыре. Как меня слышите? Перехожу на прием». К счастью, ничего не было слышно, но я опять подумал, что рация мне совсем ни к чему и было бы куда спокойнее, ежели б, например, перегорели лампы.
– Проснулся? – спросила Галка, как будто это и так не было ясно.
– Нет, сплю и вижу сны.
– Интересно, какие? – Она кокетливо улыбнулась.
– Будто меня опять привели в колонию малолетних преступников. Ясно?
Галка обиделась и сказала, что я уже вырос из детского возраста и мне надо думать о колонии другого типа, а я ей ответил, что это ее не касается, и вылез из палатки. Вылезать надо было быстро, чтобы не напустить комаров, которые черным облаком висели в воздухе.
У меня хватало мозгов сообразить, что в моем положении следует подниматься раньше всех, и я сказал шефу, что больше просыпать не буду, жаль только, что у меня какая-то скотина украла в городе часы и мне будет трудно с непривычки угадывать время по незаходящему солнцу.
Я быстро наломал березки, сбегал с чайником на озеро и сам разжег костер, хотя сегодня каждый дурак смог бы разжечь, такая стояла тишина вокруг.
– Надеюсь, что сейчас мы полакомимся пшенной кашей, – сказал Филипп Сергеевич, высовывая из палатки свою бороду.
Все, кроме меня, рассмеялись, я же улыбнулся из вежливости и только позже узнал от Галки, что до этого они весь месяц подряд ели одну пшенную кашу и она им, понятно, осточертела.
Бородач помог мне сварить гречневую кашу, и ее без конца нахваливали, хотя и ели с комарами, пикировавшими в миски.
За завтраком Ром подозрительно косился на меня и бросал ядовитые замечания в мой адрес, но так как я ни в чем не чувствовал за собой вины, то вообще не отвечал на его выпады.
– Перестань хамить, – сказала Галка. – Этим ты оскорбляешь меня, а не Бориса.
Ром вскочил с ящика и, кривляясь, приложив руку к сердцу, еще попытался шаркнуть ножкой, как в фильмах из красивой жизни, однако никакого шарканья не получилось, ибо под ногами был не паркет, а болото. Все рассмеялись, и я в том числе, а Ром рассердился, швырнул на землю пустую миску и пошел прочь. Я думаю, что он все-таки сильно переживал и злился на меня из-за девчонки.
– Интересно, кто будет мыть за тобой посуду? – вежливо спросила Галка.
– Со вчерашнего дня у нас есть рабочий, – вызывающе крикнул Ром.
Тогда вспылил шеф и начал вдогонку втолковывать Рому, что так поступают только пижоны и миску каждый должен мыть за собой сам, и вообще, если я рабочий, то это совсем не значит, что я лакей и должен услуживать каждому.
Но я все равно перемыл всю посуду, потому что мне совсем не хотелось, чтобы из-за какой-то грязной миски меня прогнали из отряда и отправили на Большую землю.
– Значит, так, Борис. В свой первый маршрут вы отправляетесь с Филиппом Сергеевичем. Старайтесь не отставать и, главное, не уходите никуда один. Тундра не любит одиночек, она жестоко мстит им. – Шеф предостерегающе поднял руку.
…Никогда я не встречал ничего грустнее тундры. До этого я видел ее несколько дней назад, и то в щель неплотно прикрытых дверей теплушки – мокрое болото с аккуратными кочками и приникшими к земле кустиками, розовыми от ягод. Теперь я мял все это собственными ногами. Я вытаскивал ногу из торфяного месива, которое упорно не прилипало к резиновым сапогам, к их черному, сияющему глянцу, непривычно расходуя силы, поднимал ее высоко и погружал в такую же густую, хлюпающую гущу, пока нога не упиралась в холодную и скользкую твердь.
Сначала мы шли рядом с бородачом, но скоро я отстал. Бородач оглядывался и, убедившись, что я еще топаю, продолжал свой путь дальше. Высокий рюкзак за спиной мешал видеть меня, и ему приходилось поворачиваться всем корпусом, показывая загорелое, бородатое лицо, темные очки и белое лебединое перо, кокетливо засунутое за ленту шляпы.
Время от времени он останавливался, терпеливо поджидая меня, и брал в руки компас, перекинутый через шею, как медальон.
Меня совершенно не интересовало, куда мы направляемся, а интересовало только одно – сколько километров нам придется прошагать по этой зеленой пустыне, которая чем дальше, тем сильнее вызывала во мне тупую злость. Через час я уже черной ненавистью ненавидел полярную березку, хватавшую за ноги похожими на щупальцы ветками, пахнущий клопами багульник, залитые водой низины, густой воздух, насыщенный запахом гниения, и дурацкое раскаленное солнце, способное жечь даже на шестьдесят восьмом градусе северной широты.
Больше всего не понравилась тундра моему сердцу. Даже на слух, как бы со стороны, я слышал, как оно глухо и неровно билось под стеганой телогрейкой, то замирая в нелепом и страшном ожидании чего-то, то начиная суматошно колотиться, властно и безрассудно требуя немедленной передышки.
Наконец бородач скомандовал:
– Перекур!
Я сбросил с плеч осточертевший рюкзак и плюхнулся на первую попавшуюся кочку.
– К тундре, милостивый государь, надо привыкнуть, – сказал бородач. – Это трудно, но можно.
– Ничего, – ответил я с напускной бодростью. – Не к такому привыкали.
Бородач достал из висевшей через плечо полевой сумки карту, развернул, поднес к близоруким глазам и ткнул в какую-то точку перламутровым прокуренным ногтем:
– Мы находимся тут, у отметки десять и две десятых.
Он, не торопясь, скрутил из мохнатого самосада цигарку, затянувшись, уселся на соседнюю кочку и стал смотреть на высокий бугор, маячивший на горизонте. В мареве знойного дня бугор дрожал и его очертания менялись.
– Хорошо! – сказал бородач, выпуская в небо кольца дыма.
– А что хорошего? – спросил я, ожесточась против этого «хорошо». – Что вообще хорошего в жизни?
– Ну, милостивый государь, это вы уж в философию ударились. Ни к чему… Жизнь прекрасна. Запомните это.
По дороге нам попалась заброшенная могила. Сказать по правде, никакой могилы не было, был сколоченный из досок, полусгнивший ящик с костями, а над ним на длинной, тонкой палке висел колокольчик. Бородач дотронулся до палки, и колокольчик зазвенел грустно и звонко. Рядом валялись оленьи черепа с кудрявыми рогами, лежал приплюснутый, позеленевший медный котел, истлевшие шкуры, нож с костяной ручкой. Я хотел было взять нож, но бородач сказал, что так в тундре не поступают. Я промолчал, но про себя решил, что довольно глупо бросать добро и при удобном случае надо будет прикарманить находку.
– Вот вам единственное напоминание о человеке, которое мы встретили за день, – сказал он с грустной усмешкой. – Тундра пока очень пустынна, милостивый государь. Подчеркиваю – пока…
Перед тем, как двинуться дальше, Филипп Сергеевич снял шляпу, но сразу же надел, потому что на его лысину набросились комары.
Солнце уже висело над горизонтом, когда мы наконец дошли до цели – того самого бугра, который так долго маячил перед глазами. Собственно, дошел только бородач, я – доплелся. Бородач разжег костер и приготовил ужин, а я все сидел с раскрытым от изнеможения ртом и выплевывал комаров, залетавших в глотку.
– К тундре, милостивый государь, надо привыкнуть, – повторил свою присказку бородач. – Давайте питаться…
Мы сидели на вершине крутого, с круглым озерцом в середине, холма, похожего на цветную, картинку из учебника географии. Озерцо блестело внизу, в глубине, и напоминало кратер потухшего вулкана. Берега его поросли высокими стеблями иван-чая и пушицей, растрепавшей на ветру свои белые косынки.
Бородач с видимым удовольствием уплетал кашу и поглядывал то на меня, то на открывавшуюся сверху картину. Свежо и пряно пахла тундра, с далеким горизонтом и влажной, душной тишиной вокруг.
– Вам интересно, Борис, какая мечта привела геологов в сии благословенные места? – неожиданно спросил Филипп Сергеевич.
Меня это совсем не интересовало, но я промолчал, и бородач принял молчание за согласие выслушать все, что он скажет.
– Каждый человек должен обязательно поставить перед собой большую цель в жизни. Иначе не стоит жить.
Он, на мой взгляд, вообще был не от мира сего. И шляпа с лебединым пером, и борода, и губная гармошка, и это старомодное «милостивый государь», и вот теперь обязательная цель в жизни, без которой не стоит жить. Чудак, разве можно так надолго загадывать вперед, когда совсем не знаешь, что тебя ждет завтра!
– Не знаю, как вам, а мне хочется дождаться того дня, когда здесь построют город. Настоящие, а не карликовые березы на улицах… Сады в теплицах. Крытые тротуары. Электрические фонари будут гасить в часы полярных сияний. Это чтобы лучше наблюдать за небом… Вы видели когда-нибудь сполохи?
Я никогда не думал, что взрослый человек может нести такую красивую околесицу. И все же я немного завидывал бородачу. Он совершенно отчетливо представлял свой несуществующий город, освещенный то полуночным солнцем, то северным сиянием, нефтяные вышки и, может быть, свою квартиру в этом городе, со всеми удобствами, на четвертом этаже, с лифтом.
А что видел перед собой я? Кусок земли, огороженный колючей проволокой. Даже звезды я мысленно соединял линиями, и получалась решетка, которую не распилить никакой ножовкой…
А бородач все говорил и говорил:
– Я глубоко уверен, что на планете нет квадратного метра поверхности, под которым бы не лежали богатства. Некоторые из них находятся у всех на виду – нагнись и бери, другие на недосягаемой пока глубине, где-нибудь в мантии земли, третьи – вполне доступны для использования, но полезность и ценность их пока не известны людям. Так было, например, с марганцевыми залежами в Горной Шории. Десятки лет геологи топтали их ногами, не подозревая даже, что это и есть богатейшая руда…
Наконец он понял, что я просто валюсь от усталости, и спохватился.
– Кажется, я вас усыпил своей болтовней… Простите, бога ради. Устраивайтесь на ночь, потому что завтра опять трудный день. А я немного поработаю с вашего разрешения.
– Ну что ж, поработайте, – великодушно согласился я и забрался в спальный мешок.
Напевая, бородач пошел к обрывистому, размытому ручьями склону холма. Песок сыпался из-под его ног и, шурша, мягко шлепался в воду. Филипп Сергеевич срезал лопаткой тонкие ломти земли, выковыривал камешки и, завернув в бумагу, прятал образцы в мешок. Мешок все тяжелел, а я, засыпая, думал с раздражением, что все это мне придется завтра тащить на собственном горбу.
Что делал бородач потом, я уже не помню, кажется, как всегда перед сном, играл на губной гармошке…
