Текст книги "Один шаг"

Автор книги: Георгий Метельский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Положим, этого ты не сделаешь… Из страха, что я сдохну и тебе припаяют дело.

Я понимал, что говорю гадость, но подлость лезла у меня изо всех щелей, и я ничего не мог с этим поделать.

– Скотина, – сказал Ром грустно. Он опять замолчал и опять не выдержал. – Если ты читал Джека Лондона, то знаешь, как поступают с подобными типами севернее семидесятой параллели. Их пристреливают из кольта.

– Ты можешь поступить так же.

– Нет, ты определенно хам, Борис. Кроме того, у меня нет кольта.

– От хама слышу… В моих жилах течет голубая дворянская кровь. Имей это в виду.

– Голубая? – Ром громко расхохотался. – Не смеши, а то я упаду.

И снова перед нами появилась трещина, вроде той, где лежал на дне Галкин рюкзак, только гораздо уже. Я почувствовал, как напряглись мускулы Рома. Он крякнул, тяжело оттолкнулся ногой, на какую-то долю секунды вознесся над землей, над черным провалом трещины, перемахнул ее, но вдруг грузно, как мешок с сахаром, упал на землю. Что-то сухо, нехорошо хрустнуло, послышался короткий, резкий вскрик Рома, и я, разжав одеревенелые руки, сполз с его обмякшей спины.

– Кажется, я сломал ногу, – сказал Ром тихо.

Я не очень хорошо представляю, как мы провели эти несколько дней без еды и помощи, пока нас не подобрал седой ненец, ехавший по своим делам на оленях. Сначала затявкала собака, голос ее то пропадал, то доносился явственнее, потом зашевелились кустики ивы, и оттуда показалась острая морда лайки.

Здесь снова в моей памяти наступил провал, помню лишь проливной дождь, узкоглазое, озабоченное лицо старика, оленьи рога, слышу запах малицы, пронзительный крик Рома, когда его укладывали на узкую нарту, жгучую боль. Кажется, я просил старика не трогать меня, но он не соглашался, качал головой в капюшоне, отороченном мехом, и говорил ласковую чепуху на чужом, непонятном языке.

Потом мимо пролетала тундра, качались кочки, олени распарывали рогами тучи на небе, и в образовавшуюся дырку заглядывало солнце.

Когда все это кончилось, я вдруг услышал голоса Галки, шефа, бородача… И все сразу пропало, земля перевернулась вверх ногами, и я очнулся в Галкиной палатке, рядом с Ромом.

7

Да, хорошенькую кашу заварил я с этой рацией!..

У Рома почернела нога и температура поднялась до сорока и девяти десятых.

– Открытый перелом. Вы понимаете, что это значит? – спросил шеф шепотом.

Шеф и остальные шушукались между собой, что его немедленно надо отправить в больницу, а самолет прилетит только через неделю. Если б действовала рация, можно было б вызвать сразу, хоть сейчас.

Про меня они тоже говорили, правда, меньше, чем про Рома. Наверное, потому, что я лежал спокойно и стонал лишь тогда, когда все уходили, или ночью, а Ром не мог терпеть и иногда кричал криком, а по временам бредил и нес всякую околесицу.

– Борис, вы спите? – спросил шеф, заглядывая в палатку.

Я ничего не ответил, мне не хотелось разговаривать, к тому же я боялся, как бы не началась болтовня о пропавших патронах и продуктах, которые я взял в дорогу. Но все молчали, будто никто не догадывался о том, что я сделал. Может быть, они решили взять меня измором? Чтоб я признался, все рассказал сам? Черта с два! Дождетесь… Я тоже умею держать язык за зубами, милостивые государи.

– Спит, – сказал шеф про меня.

– Я полагаю, что налицо типичный инфаркт, – сказал бородач. – Утверждать не берусь, но полагаю.

– Абсолютный покой, глюкоза и так далее.

– Глюкоза тут, кажется, ни при чем, Петр Петрович. Нужна камфара.

– Очень может быть, Филипп Сергеевич. Но у нас нет ни камфары, ни глюкозы.

– Тогда хотя бы покой. Один шаг, и я не дам затяжки за его жизнь.

– Да, слишком много удовольствий для одной недели, – сказал невесело шеф.

Они опять говорили про самолет, и Галка предложила сходить к буровикам, до них километров восемьдесят с гаком, четыре дня пути.

– Там есть рация, – сказала Галка. – И мы выгадываем три дня.

– Три дня в таком положении это много, – согласился шеф. – Но я не могу вас отпустить одну.

– Я не маленькая, Петр Петрович.

– Знаю. И все-таки пойду я, а не вы. Мы бы пошли с Филиппом Сергеевичем, но он нужен здесь. Мало ли что может случиться.

Наверное, шеф думал, что кто-либо из нас умрет.

Дальше я не слышал, что они говорили, голоса шефа и бородача удалились, а Галка осталась. Она тяжело и шумно вздыхала как-то по-женски и шморгала носом.

– Галя, – позвал я.

Она испугалась. – Ты не спал?

– Спал… Мне надо тебе сказать что-то.

– Я сейчас, Боря.

Она залезла в палатку и села между мной и Ромом. Ром тяжело и часто дышал.

– Вот какая беда, Борис. – Она виновато улыбнулась.

– Кажется, мне лучше, Галя, – соврал я, чтоб ее утешить.

Она улыбнулась немного веселее.

– Ты правду говоришь?

– Скажи мне, Галя, этого типа не поймали? Помнишь, ты мне рассказывала…

– Не знаю… Рация испортилась. Мы вернулись, а она не говорит.

– Лампы, должно, перегорели.

– Да, шесть пэ три эс. Самая дефицитная.

Ром застонал, но Галка положила ему на лоб руку, и он успокоился.

– Беда с ним…

– Я думал, со мной…

– Ты лежишь тихо.

– Мне легче, чем ему.

Я почувствовал, что если не скажу того, что решил, сейчас, сию минуту, то не скажу вовсе: будет поздно.

– Когда я уезжал из города, я слышал о том, который бежал. Между прочим, он стукнул своего напарника правильно… Я, конечно, не знаю… Мне рассказывали…

– Что же тебе рассказывали, Боря? – Галка посмотрела мне в глаза, и я выдержал ее взгляд, потому что говорил правду.

– Этот напарник надругался над девочкой, а потом задушил ее. За это его казнили. Тот человек казнил. Сам… – Я облизнул сухие губы. – Это не очень трудно, если видишь мертвую девочку с набитым землей ртом…

– Перестань… Тебе нельзя волноваться.

– Теперь мне все можно… Он пхнул его ногой в живот, как последнюю гадину, и эта последняя гадина еще успела ухватиться за поручень и висела так, ругаясь и крича о помощи. Но тот, который бежал…

– Не надо больше, Боря…

– Хорошо, не буду… Тот, который бежал с ним из заключения, ударил его еще раз, и пальцы разжались. И он упал под колеса поезда. Вот и все, Галя. Ты меня слышала?

8

Шеф ушел поздно вечером, ночью не так мучают комары и не так печет солнце.

Весь этот день я следил за солнцем. Через брезент палатки виднелся как бы его отпечаток – иссеченное в клеточку, размытое по краям пятно. Из большого и золотистого днем, оно к вечеру изменило размеры и цвет, стало крупным и малиновым.

В моем положении мне, пожалуй, надо было бы подумать о прожитой жизни, о том, что я не сделал ничего путного за свои двадцать восемь лет, но вместо этого в голову лезло солнце, какое и когда оно бывает в разные времена суток и при разной погоде. Сейчас мне представилось, как на грани вечера и утра оно словно катится по самому краю тундры, не опуская нижний край за горизонт и не приподнимая его над ним. Так продолжается несколько минут, до того неуловимого мгновения, когда плавно, без всякого усилия его огромный, красный диск оторвется от земли и начнет в бесконечный раз повторять свой путь по небу…

Ночью Ром очнулся.

Я ему сказал, что шеф пошел к буровикам, чтобы вызвать самолет.

– Дьявол… с самолетом, – сказал Ром через силу. – Если прилетит, отправят в больницу и отрежут… А что делать без ноги геологу?.. Лучше так…

– Подумаешь, нога! – Я даже усмехнулся, пускай он считает, что нога действительно сущий пустяк. – Вот если голову отрежут, тогда верно делать нечего. А без ноги можно жить и жить.

– Это… так… кажется…

Потом Ром снова забредил, начал бормотать всякую чепуху про свою ногу, вроде того, что если б перелом был ниже колена, он бы согласился, а так не согласен. Я повернулся и положил ладонь на его лоб, но Ром смахнул мою руку своей и начал ругаться и выгонять из палаты хирурга. Глаза у него были бессмысленно вытаращены, но он не откликался, когда я его звал, а потом затих и только скрипел зубами, и стонал коротко и глухо.

Я видел такое раньше и знал, как это называется, и знал, чем кончится это, если сразу не отрежут ногу. Но здесь никто не мог заняться таким делом, а до самолета, даже если шеф успеет в срок дойти до буровиков, останется еще четыре дня.

Если б в таком положении был один Ром, я бы, пожалуй, признался Галке, что зашвырнул лампу в кусты, придумал бы какую-либо сказку, зачем и как это сделал. Все-таки Роман попал в переплет из-за меня, и я должен чем-то отблагодарить его, хотя бы ценой собственного унижения. Но, кроме Рома, я тоже лежал в полузабытьи и тоже бредил по ночам, и Галка могла подумать, что я просто спасаю собственную шкуру, а такое не укладывалось в мой моральный кодекс: я не мог допустить, чтобы настоящие люди подумали обо мне так плохо.

А раз так…

– Не делай глупостей, Борис, – перебил я сам себя молча. – Тебе нельзя шевелиться, если ты хочешь жить.

– А на какой дьявол тебе такая жизнь? – ответил я сам себе тоже молча. – Может быть, как раз все к лучшему, может быть, останутся хотя бы четыре души, которые не скажут, что ты сволочь и негодяй.

– Нет, останутся не четыре, а три. Ром умрет, и останется всего трое – Галка, шеф и чудак Филипп Сергеевич с бородой лопатой.

– Ты это всерьез думаешь, что Ром умрет, если не будет завтра самолета?

– Что думать! Я знаю… Я знаю, как это называется и что ждет Рома…

– Значит, надо ползти…

– Не делай глупостей, Борис! Последний раз говорю – не делай глупостей!

– Отстань, дурак!

– От дурака слышу!

Я вытолкнул себя из палатки ногами вперед, потом перевернулся на живот и медленно пополз в сторону погребка. Вода сразу же пропитала одежду, и по ней, как по промокашке, что-то острое и холодное растеклось по телу.

Несколько месяцев назад, когда мы готовились бежать, Ванька Дылда научил меня двигаться по-пластунски, и я с благодарностью вспомнил его теперь, когда выбирал проходы между кочками, казавшимися горами, если на них смотреть с уровня земли.

Сердце мое ревело, как мотор трехтонки, буксующей на подъеме в весеннюю распутицу. Через каждые десять подтягиваний я давал ему передышку и неподвижно лежал несколько минут, глотая ртом тяжелый, душный воздух, как глотают воду.

Мне нужно было во что бы то ни стало доползти до тальниковых зарослей, и не только доползти, но и найти лампу шесть пэ три эс и не только найти лампу, но и вернуться в палатку, и положить лампу в ящик, и сказать Галке, чтобы она еще раз посмотрела, на месте ли лампа, потому что, если я не смогу сказать ей этого, тогда грош цена всем моим мукам и моей смерти, если она за ними последует.

Иногда я приподнимался на локтях, чтобы определить, правильно ли я ползу, но боль снова пригибала меня к земле, переворачивала и корчила, пока я, приладившись, не находил такое положение, когда она становилась тупее, и тогда я снова выпрямлялся и полз.

Отдыхая, я старался как можно точнее припомнить, куда полетела лампа. Я до мелочей представил себе то проклятое утро, как я взял из погребка сгущенку, и как напоролся животом на острый цоколь, и как, разозлившись, бросил, не целясь, эту шесть пэ три эс в заросли тальника… Я отчетливо увидел несложную траекторию ее полета, чуть правее того места, где я тогда стоял. Ну да, впереди торчала засохшая, трухлявая лиственница, такая дряхлая, что ее нельзя было употребить даже на палку для палатки. Я твердо вспомнил, что не попал в нее, потому что не было слышно никакого стука и никакого звона, кроме мягкого шлепка стекла о мох.

Значит, надо добраться до лиственницы.

Гулкий, глухой звон стоял у меня в ушах – от болезни и от комаров, сквозным, темным пятном маячивших перед глазами, и этот звон напоминал колокольчик, что висел на той забытой ненецкой могиле. Иногда он затихал, и я слышал, как совсем рядом, почти над ухом, кричали лебеди на озере, звонко и властно, да хрипло гоготали просыпающиеся гуси.

Под этот звон и голоса птиц я дополз до зарослей карликовой ивы и начал цепляться пальцами за хилые деревца – так было легче передвигаться.

Мои глаза уже не видели, не хотели видеть ничего, кроме стеклянного пузырька, именуемого радиолампой шесть пэ три эс, и эта лампа чудилась мне в капле росы, блеснувшей на заостренном листике ивы, в лужице черной воды, в пере, оброненном лебедем с неба.

Лампа лежала там, где я думал – у согнутого ствола трухлявой лиственницы. Луч низкого солнца отразился от блестящей стеклянной поверхности и ударил мне в лицо. Теперь я не мог больше отвести от нее глаз, даже когда отдыхал, когда клал отяжелевшую голову на землю. Три шага отделяли меня от цели. Я прополз их почти без отдыха, схватил лампу и, задыхаясь от волнения, зажал ее в руке…

Теперь оставалось сделать последнее – вернуться.

– Но стоит ли? – вяло спросил я сам себя.

Мне стали вдруг невмоготу эти ползки, эта страшная боль и липкий ужас, обволакивавший сознание. В конце концов какая разница, что подумает Галка: лампа была у меня в кулаке, ее найдут и вставят в пустое гнездо рации.

Я собрал последние силы, поднялся в рост, сделал шаг вперед и упал лицом вниз, уже не чувствуя ни боли, ни угрызений совести, ни страха…

ТРИ НИКОЛАЯ И ВАНЬКА

Повесть

1

Когда судьба снова занесла меня к геологам, Ваньке уже было три месяца. Он бестолково бегал между палатками, закрутив спиралью хвост и повизгивая от обиды: в суете на него никто не обращал внимания.

Еще в воздухе я увидел группу людей около маленького озера среди ржавой тундры, походный лагерь, трактор, буровую вышку и крохотный белый комочек, мотавшийся взад и вперед, наподобие футбольного мяча на поле: отскакивал от одного человека и бросался к другому. Комочек был Ванькой, беспородным псом, которого еще в июне Николай Григорьевич спас от печальной участи быть утопленным в Обской губе.

В ту пору буровой отряд стоял в крохотном поселке на берегу губы. Мы жили в старой рубленой избе, в которой, несмотря на июнь, день и ночь топилась огромная плита. Весь месяц не переставая дул с Полярного Урала холодный ветер, и ребята, переставлявшие гусеницы на самоходном буровом станке, часто бегали в избу греть посиневшие руки.

У хозяина избы, безбородого и тощего Потапа – сторожа на рыбозаводе, к тому времени ощенилась сука Зорька. Всю зиму Потап ездил на ней в магазин за водкой или нарубить тальник: запрягал в маленькие, почти игрушечные санки и с гиканьем вскакивал на них на ходу.

Теперь Зорька лежала в холодных сенях. Обычно это была мирная, добродушная собака, но, ставши матерью, она нервничала и зло рычала на проходящих.

Потап беззлобно пхнул ее в живот и, прищурив и без того узкие глаза, стал с интересом рассматривать потомство. Носком обутой в кисы ноги он отковыривал от суки одного за другим слепых щенков, брал их за шкирки, рассматривал и тут же выносил приговор – кого оставить у себя, кого продать, а кого бросить в реку, благо она разлилась и не надо идти далеко к проруби, откуда зимой брали на питье воду.

– Однако собачку утопить нужно, – сказал Потап, поднося к слезящимся глазам беспомощного белого щенка с черными пятнышками на ушах и хвосте. – Совсем плохой собачка. Выжить сам не сумеет. Все равно помрет.

– А ты откуда знаешь, что помрет? – заинтересовался Николай Григорьевич Боровиков, буровой мастер отряда. Он поднял на Потапа большую, заросшую седыми волосами голову и уставился любопытными глазами.

– Потап много лет живет, он все знает, – с достоинством ответил Потап, имевший привычку говорить о себе в третьем лице. – Потопить собачку надо.

Не откладывая дела в долгий ящик, он уже собрался засунуть щенка в мешок, когда Николай Григорьевич остановил его.

– Зачем топить, лучше нам отдай. Пригодится в отряде.

Узкие глазки Потапа загорелись хитрым огоньком. Он отбросил капюшон малицы и почесал пятерней давно не стриженный затылок.

– Если тебе нужна собачка, зачем тогда даром отдавать. Продавать буду. – Он весело рассмеялся, показывая тронутые желтизной зубы.

– Вот тебе и на! – удивился мастер. – То утопить хочешь, то деньги просишь.

– Зачем деньги, – хитро подмигнул Потап, – давай пол-литра спирту, денег не надо будет.

Спирт в поселке за зиму весь выпили, а весенних товаров еще не завозили, но в продовольственном запасе, который брали с собой в тундру буровики, хранилось несколько бутылок с огненной жидкостью. Их берегли на какой-то крайний случай – если кто заболеет или простынет, выкупавшись при переправе в ледяной воде.

– Ну как, ребята, берем пса? – обратился Николай Григорьевич к товарищам по отряду.

– А на кой бес он нам сдался? – позевывая, лениво сказал Николай Николаевич, помощник мастера с писательской фамилией Лесков. Когда он зевал, большой кадык его вяло шевелился под выдубленной пергаментной кожей. – Еще спирт тратить, лучше самим выпить. – Не поворачивая головы, он скосил глаз в сторону беспомощного щенка и тонко со свистом сплюнул.

– Так… Один, значит, против… А ты что скажешь, Саня?

– С собакой чесать по тундре весельше. Честно, – неожиданно ответил Саня, сквернослов и забулдыга.

Это был веселый, тощий, всегда небритый мужчина, лет за сорок, с маленькой головой, венчавшей нескладную сутулую фигуру.

– Конечно, веселей с собакой, – поддержала Саню радистка Валя, единственная в экспедиции женщина, которая не могла скрыть свой возраст: год ее рождения был предательски вытатуирован на запястье правой руки.

– Тут, мил человек, обмерковать надо, что к чему, – веско протянул еще один Николай, по отчеству Иванович.

Так как в отряде сошлись три человека с одним и тем же именем, то их для сокращения звали иногда по номерам, как царей: Николая Григорьевича – Николаем Первым, Николая Николаевича – Вторым и Николая Ивановича – Третьим. Николай Третий был мужчина уже в возрасте, расчетливый, степенный, с короткими рыжеватыми усами, росту невысокого и плотный в теле. В буровом отряде он, как и Саня, числился рабочим.

– А твое мнение? – Николай Григорьевич обратился к трактористу Иреку, острому на словцо татарину.

Ирек любил поговорить, поддеть кого-либо, но сейчас только блеснул смородинными быстрыми глазами и согласно кивнул в ответ. Он брился перед осколком зеркальца и надувал впалые иссиня-черные щеки.

– Ну ладно, – сказал Боровиков, подумав. – Всегда брали с собой животное, возьмем и сейчас.

По праву старшего, возглавлявшего этот маленький коллектив, он принял решение: вскрыл ящик, в котором лежали самые ценные продукты, и достал бутылку спирта.

Так в буровом отряде номер два, обслуживавшем поисковую партию геологов, появился щенок, которому дали человечье имя Ванька.

Как жил Ванька последние три месяца я не знал, потому что через несколько дней после его покупки уехал к рыбакам на Ямал, оттуда к оленеводам, гнавшим стада на север, потом к зимовщикам на берегу Карского моря. У меня была одна цель – смотреть, слушать, запоминать, чтобы потом, вернувшись домой, написать обо всем виденном.

О Ваньке, сказать по совести, я забыл в суматохе кочевой жизни. Но когда, подлетая к лагерю, увидел бестолково снующего между палатками белого пса, то сразу же вспомнил поселок на берегу Обской губы, странный торг с Потапом и немощного, обреченного щенка, чья жизнь была куплена за бутылку спирта.

Ванька бросился нам навстречу первым. Как всякий артельный пес, он без подозрения относился к чужим людям и думал, что все одинаково хороши и добры к собакам.

– Значит, опять к нам, – добродушно сказал Николай Григорьевич, проводив самолет. И тут же не выдержал, чтобы не похвастать – А Ванька-то вырос, видели?

Ванька вертелся под ногами. Множество мошек, толкавшихся в воздухе, лезли ему в глаза, но пес не терял оптимизма. Он дурашливо хватал заготовленные на топливо гнилушки лиственницы и разбрасывал их во все стороны, победоносно посматривая на нас и не обращая никакого внимания на крики поварихи – ненки тети Кати.

– Ванька дрова колет, – пояснил мастер, не сводя довольного взгляда с собаки.

– Ай да Иван, вот дает! – обрадовался Саня. Он вышел из палатки и, вытянув из грязной клетчатой рубахи длинную шею, с восхищением уставился на Ваньку выпученными глазами.

За Саней, услышав восторженные восклицания, показался усатый Николай Иванович. Виновато улыбаясь, как бы стыдясь, что занимается такими пустяками, он тоже стал наблюдать, как Ванька, пытаясь захватить поленце, во всю ширь раскрывал челюсти, показывая розовую пасть и черные губы.

Ванька был, пожалуй, единственной утехой буровиков, единственным развлечением, которое они себе позволяли. Четыреста километров отделяли их от ближайшего жилья, и эти четыреста километров были безлюдной тундрой, покрытой бесконечными кочками, ползучими рощицами карликовой березки и мелкими безрадостными озерами.

Чувствуя на себе общее внимание, Ванька попробовал съесть горькую веточку полярной ивы и комок ягеля, похожий на застывшую мыльную пену, а потом тер морду о воглую землю. Наконец все это ему надоело, он ткнулся носом в руку Николая Григорьевича и без всякого понукания протянул лапу.

Это вызвало бурю восторга.

– Ишь, шельма, сахару просит! – закричал на всю тундру Саня.

– Сахару и так мало, нечего сахар разбазаривать, – по привычке буркнула из-за костра повариха тетя Катя. Было у нее смуглое, немолодое, все в подушечках лицо, приплюснутый маленький нос и узкие глаза, будто она когда-то в детстве прищурилась однажды, да так и осталась прищуренной на всю жизнь.

– Ты, Катя, не серчай. От обеда остался.

Боровиков извлек из глубины кармана обсыпанный табачными крошками кусочек рафинада, и Ванька, взвизгнув от предвкушаемого удовольствия, встал на задние лапы.

– Глянь-ка, Николай Второй, служит Ванька! Ну и акробат! – захлебываясь от восторга, крикнул Саня.

Помощник мастера не пошевелился. Он сидел на берегу озера и смотрел вдаль.

Еще раньше, в поселке, я заметил, что на Лескова иногда нападала хандра, тогда он вскидывал на плечо двустволку и уходил в тундру или же садился поодаль от товарищей и невесело смотрел в одну точку. Так и сейчас.

– Что, скучаете, Николай Николаевич?

Лесков неохотно отвел от озера водянистые с прищуром глаза.

– Да вот на гагар смотрю… Вольные птицы…

– «А гагары тоже стонут, – им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни», – продекламировал услышавший наш разговор Ирек, но Лесков пропустил его слова мимо ушей.

– Вольные птицы, – повторил он.

Николай Николаевич тоже был в летах, но, как говорят, сохранился. Чувствовалось в его лице что-то хищное, птичье – прямой с горбинкой нос, выступающий подбородок, узкие губы и вьющийся чуб того неопределенного цвета, в котором долго незаметна седина. То ли по привычке, то ли потому, что на базаре в городе можно было по дешевке купить поношенное военное обмундирование, он носил офицерскую гимнастерку, галифе, а поверх казенный овчинный полушубок и кубанку, которую надевал набекрень.

– Николай Николаевич, кушать иди! – крикнула повариха.

Лесков неохотно поднялся с ящика, словно его отвлекли от важного дела. Он равнодушно прошел мимо резвящегося Ваньки и его восторженных почитателей, так и не удостоив вниманием ни людей, ни собаку.

За едой вспомнили, как несколько дней назад «запороли» скважину, а потом долго и трудно вытаскивали из земли трубы.

– Вот какая петрушка получилась, елки-палки, – сказал по этому поводу Саня.

– И чего долбим, и куды каждый раз в преисподнюю лезем? – как-то удивительно вздохнул Николай Иванович.

– А тебе чего беспокоиться! – ухмыльнулся Лесков. – Гроши дают, вот и долби. Твое дело маленькое. – Это была единственная фраза, которую он сказал за обедом.

– Как это не беспокоиться? Всякая работа, мил человек, беспокойство любит, – возразил Николай Иванович.

Он приехал в тундру впервые, прослышал от вербовщика про хорошие, прямо-таки даровые заработки, соблазнился посулами, северными, бесплатной дорогой в оба конца, сложил сундучок и подался. На деле заработки оказались не такими уж легкими и не такими большими, однако ж подходящими, не сравнить с теми, что получал он в колхозе на трудодни, и Николай Иванович не роптал и от работы не увиливал. Чувствовал он себя в тундре коротким гостем, мыслями был в своем брянском полесье, по ночам ворочался, думал, как там его старуха справляется и с колхозным и со своим хозяйством, прикидывал, сколько заработал, сколько истратил и сколько привезет в дом, где давно пора сменить нижние венцы.

– Спать к нам с Лесковым пойдете, – сказал вечером мастер.

В палатке стоял устойчивый запах дубленых полушубков, багульника и папиросного дыма, висевшего голубым туманом. Дымил главным образом Боровиков, а Николай Николаевич докуривал: говорил мастеру «дай сорок», вставлял окурок в мундштук из оленьего рога и медленно, глубоко затягивался. С полчаса мы разговаривали о том, о сем. Уставясь взглядом в потолок, Лесков рассказывал разные истории об охранниках и лагерях. Очевидно, он был хорошо знаком и с теми и с другими, но я так и не понял, по какую сторону колючей проволоки находился в свое время рассказчик.